Правило приюта: Тень Сириуса Блэка (гет)

Глава 3. Чужое небо.

Ночь не приносила облегчения. Я сидел на подоконнике в своей комнате, прижав колени к груди, и смотрел на тёмный парк за окном. Луна спряталась за облаками, и внизу не было ничего видно — только смутные очертания деревьев и далёкие огни в доме, где кто-то, может быть, тоже не спал.

Я думал о Томе Реддле. Не о Волан-де-Морте — о том, кем тот был раньше. Шестнадцатилетний мальчик в школьной мантии, с серебряным значком старосты на груди. Красивый, с тёмными волосами и холодными глазами, которые смотрели на меня так, будто я был не человеком, а случайно забредшим насекомым. Как это случилось? Как обычный ученик, который сидел на уроках, сдавал экзамены, получал награды, стал чудовищем, убивающим людей?

Я не мог найти ответа. Я потёр переносицу, провёл ладонью по лицу — будто это могло смыть тяжёлые мысли. Не помогло.

И тогда я впервые за долгое время подумал о родителях. Я знал, что они умерли, когда мне был год. Меня подбросили в приют с запиской, где было написано только моё имя — «Гарри Поттер». Ни подписи, ни адреса, ни слова о том, кто меня оставил. Я не знал, остались ли у меня вообще родные: бабушка, дедушка, тётя, дядя… Может, они просто не хотели меня видеть. А может, никого из них уже не было в живых.

Я пытался представить их: отца, который смеётся, маму, от которой пахнет чем-то тёплым. Собаку во дворе, качели, воскресное мороженое в парке. Я видел зелёную траву и смутный силуэт женщины с тёмными волосами — но её лица я не мог разглядеть.

А потом — мелькнуло что-то ещё. Чёрная тень, метнувшаяся по траве. Большая собака — я почти видел, как она бежит, как её уши хлопают на бегу, как она подпрыгивает, пытаясь поймать мяч, который кто-то бросил. Я не помнил этого. Я никогда не видел этой собаки. Но картинка была такой отчётливой, будто я смотрел на старую фотографию. Собака кружила по двору, виляла хвостом, и кто-то смеялся — мужской голос, низкий и тёплый. Я не знал, чей это голос. Но внутри отозвалось что-то знакомое.

Я никогда не видел их лиц. Я не помнил, была ли у моих родителей собака. Но почему-то это воспоминание — или то, что казалось им, — не отпускало.

Я не любил такие мысли. Они делали больно. Я давно научился не думать о том, чего не случилось. Зачем представлять то, чего никогда не будет? Я привык, что я один. Я никому не доверял. В приюте я усвоил простую вещь: никто не придёт, никто не поможет, никто не защитит. Я сжал пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Каждый сам за себя.

Но сейчас я сидел в чужом доме, полном тайн. Я вспомнил портрет Люциуса Малфоя, который висел в гостиной над камином. Даже когда я не видел его, я чувствовал, что он там. Что он смотрит. Что он ждёт.

Нарцисса не была мне врагом. Она хотела забрать меня из приюта, дала комнату в своём доме, спрашивала обо мне, а не просто делала вид. Но я к такому не привык. В приюте никто не спрашивал, как я себя чувствую. Не замечали, голоден я или нет. Никто не говорил, что я на кого-то похож. А когда кто-то проявляет заботу, я просто теряюсь. Я не знал, как с ней разговаривать: слишком вежливо — будто я боюсь, слишком открыто — будто я ей доверяю. Каждое слово казалось не тем.

А Драко, который когда-то был просто однокурсником с другого факультета, вдруг оказался соседом по дому. Мы не были друзьями. Но и врагами — тоже. Между нами образовалась какая-то странная, неустойчивая тишина, которую никто из нас не решался нарушить.

Глаза слипались. Я не заметил, как сполз с подоконника, добрался до кровати и провалился в сон — тяжёлый, без снов, из которого не хотелось выныривать.

-

Проснулся я оттого, что солнце било прямо в лицо. Я зажмурился, перевернулся на другой бок, потом всё-таки сел и посмотрел на часы.

Одиннадцать.

Я проспал больше обычного, и меня никто не разбудил.

На столике у кровати стоял поднос. Тосты, каша, чайник с чаем, масло, джем. Всё аккуратно разложено, накрыто салфеткой. Я провёл пальцем по чайнику — горячий. Значит, принесли недавно.

Я позавтракал медленно, не торопясь. Жевать не хотелось, но я заставлял себя — в приюте я привык есть, когда дают, потому что неизвестно, когда дадут в следующий раз. Еда была простой и вкусной, но я почти не чувствовал вкуса — мысли всё ещё крутились вокруг ночных разговоров. Дневник. Тёмный лорд. Портрет, который, как мне казалось, следит за мной.

За окном мелькнула тень. Я поднял голову и увидел Драко. Он летал над парком на старой метле — делал круги, нырял вниз, снова взмывал вверх. Он выглядел рассерженным — резкие движения, слишком быстрые развороты, будто он пытался наказать ветер за непослушание.

Я быстро привёл себя в порядок: умылся холодной водой, пригладил вечно торчащие волосы, натянул чистую рубашку — и вышел во двор.

Драко уже приземлился и сидел на траве, перекинув метлу через колено. Он тяжело дышал, лоб блестел от пота. Увидел меня, кивнул, но не улыбнулся.

— Проспал?

— Можно сказать. Ты злой какой-то.

— Не злой, — он дёрнул плечом. — Злой — это когда ударить хочется. А мне просто… не по себе.

Я не стал спрашивать почему. Мы оба знали — дом давит. По-разному, но давит.

— Есть хочешь?

— Уже позавтракал.

Он кивнул на сарай.

— Там вторая. Принести?

— Давай.

Драко встал, ушёл и через минуту вернулся с другой метлой — такой же старой, потрёпанной, но лёгкой. Передал мне. Наши пальцы на секунду соприкоснулись. Его рука была горячей и влажной.

— Не разбейся. Отец на ней летал.

Я взял метлу, провёл рукой по древку. Дерево было гладким, нагретым на солнце. Я представил Люциуса Малфоя на этой метле — молодым, с таким же напряжённым лицом, как у Драко сейчас. Мне стало не по себе.

— Постараюсь, — сказал я и оттолкнулся от земли.

Летать я любил. В воздухе всё становилось проще: никаких тайн, никаких секретов, никаких портретов, которые, как мне казалось, следят за тобой. Только ветер, скорость и чувство свободы. Я закрыл глаза на секунду, позволяя ветру трепать волосы, и впервые за сегодня улыбнулся.

Я сделал круг над парком, потом ещё один, набирая высоту. Драко поднялся следом.

— Ты быстрее, — сказал он, поравнявшись. Голос звучал ровно, без зависти — скорее с уважением.

— Потому что ты боишься, — ответил я. — Слишком сильно сжимаешь древко. Ты не чувствуешь метлу, ты с ней борешься.

Драко посмотрел на свои пальцы, потом на меня. Он ослабил хватку, и метла тут же повела в сторону.

— Видишь? — сказал я.

— Вижу, — он снова сжал древко, но на этот раз не так сильно. — Мой отец учил меня держать метлу мёртвой хваткой. Говорил, что слабая рука — признак слабости.

— Может, он просто не умел летать по-настоящему, — ответил я.

Драко не нашёлся, что сказать. Он отвернулся, и я заметил, как дёрнулся его кадык — он сглотнул.

Мы сделали ещё несколько кругов, потом сели на траву. Драко упал на спину, раскинув руки в стороны, и уставился в небо. Я сел рядом, обхватив колени.

— Тебя в приюте били? — спросил он, не глядя на меня.

Я не ожидал этого вопроса. Пальцы сами собой сжались в кулак. Я не любил говорить об этом. Но Драко смотрел не насмешливо — просто ждал.

— Иногда, — сказал я. — Старшие. Когда я был маленький. Подходили в коридоре, толкали к стене. Просто так — чтобы не скучно было.

— И ты не жаловался?

— Кому? — я усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Воспитателям было всё равно. Они приходили, смотрели на синяки, вздыхали и уходили. Говорили: «Не лезь к старшим». А других взрослых рядом не было.

Драко сжал губы, но ничего не сказал. Он лежал и смотрел в небо, и я не знал, о чём он думает.

— А твой отец? — спросил я, чтобы нарушить тишину.

— Мой отец меня не бил, — ответил Драко. Он сел, сорвал травинку и начал крутить её в пальцах. — Но он был строгий. Если я делал что-то не так — он просто смотрел. Молча. Стоял надо мной и смотрел, пока я не начинал чувствовать себя ничтожеством. Я сразу понимал: я подвёл его.

— Это хуже, — сказал я.

— Что?

— Когда бьют — ты хотя бы знаешь, за что. А когда просто смотрят — непонятно. Может, ты сделал всё правильно, а может, нет. Ты начинаешь сомневаться во всём, что делаешь. И проверять не хочется.

Драко долго на меня смотрел. Он перестал крутить травинку и просто держал её в пальцах, глядя на меня. В его глазах я увидел что-то новое — не жалость, не удивление, а что-то похожее на понимание.

— Ты странный, Поттер, — сказал он наконец.

— Почему?

— Потому что ты всё это пережил — и не стал как некоторые. Не озлобился. Не начал ненавидеть всех подряд.

— С чего ты взял, что не озлобился? — спросил я. Мой голос прозвучал тише, чем я хотел.

Драко усмехнулся, но ничего не ответил. Он встал, отряхнул брюки и кинул мне метлу.

— Давай ещё раз. Покажи тот разворот. Я хочу научиться.

-

Мы летали до тех пор, пока солнце не поднялось высоко. Когда мы вернулись в дом, воздух внутри казался почти душным — иным, чем снаружи. Обед ждал нас в тишине.

Нарцисса спросила, как мы провели утро, и Драко рассказал про полёты, про то, что я летаю лучше. Он говорил без обычной своей язвительности, просто констатировал факт.

— Неудивительно, — сказала Нарцисса. — У Поттеров всегда были хорошие лётчики. Твой отец, Гарри, играл в квиддич за Гриффиндор. Охотником. Я слышала, он был очень талантлив. — Она помолчала, потом добавила: — Вы похожи. Не лицом, а чем-то другим. Взглядом, наверное.

Я не знал, что ответить. Я опустил глаза в тарелку и принялся ковырять вилкой картошку, чтобы не смотреть на неё. Я вообще не знал, как с ней разговаривать. В этом доме Нарцисса была единственной, кто смотрел на меня не как на чужого, а как на того, кого хотела бы видеть рядом. И от этого становилось одновременно теплее и тяжелее, будто я проглотил камень.

— Спасибо, — сказал я наконец. Голос прозвучал хрипло, и я кашлянул, чтобы скрыть это.

Нарцисса кивнула, и больше мы к этой теме не возвращались.

-

После обеда я увидел газету. Она лежала на столике в гостиной — вчерашний «Ежедневный пророк», развёрнутый на первой полосе. На ней красовалась фотография семьи Уизли. Они стояли перед огромными пирамидами, все улыбались и махали в объектив — даже Перси, который обычно держался с важным видом. Фред и Джордж обнимались за плечи, их рыжие волосы горели на солнце. Миссис Уизли прижимала к себе Джинни. А Рон стоял чуть с краю, с крысой на плече. Я присмотрелся. Крыса была старой и тощей, шерсть на ней облезла, а на передней лапе не хватало одного пальца. Что-то в этом показалось мне странным, но я не мог понять, что именно.

Я смотрел на их улыбки и думал, что в Лондоне, в приюте, моя койка уже занята кем-то другим. У Рона была семья. Фред и Джордж могли обнять его, когда становилось страшно, а миссис Уизли просто прижала бы к себе, если бы он заплакал. Гермиона сейчас, наверное, читает очередную книгу и закатывает глаза, когда кто-то говорит глупость. Уизли не стали мне семьёй. Я был один.

Я всё ещё смотрел на фотографию, не замечая ничего вокруг, когда сзади раздался голос:

— Уизли, — сказал Драко, подходя ближе. Он заглянул мне через плечо, и я почувствовал его дыхание у себя на шее. — И чего они там забыли?

— Брат работает в Египте, — ответил я, отодвигаясь. — На Гринготтсе.

— Да, Билл. Я слышал, он был старостой. И награду за особые заслуги получил. — Драко помолчал, потом добавил: — Уизли получают награды. А мой отец… ну, ты понял.

Я отложил газету и отошёл к окну. Драко не пошёл за мной.

-

Добби появился в моей комнате глубокой ночью.

Я не спал — сидел на краю кровати, сжимая край одеяла, и смотрел в стену, не видя её. Сон не шёл. Мысли крутились вокруг газеты, вокруг крысы с оторванным пальцем, вокруг слов Драко про отца. Я сам не понимал, отчего эта фотография так царапнула изнутри. Рон мне не брат. Уизли не стали мне семьёй. Но смотреть на их улыбающиеся лица было почему-то больно.

Хлопок в углу заставил меня вздрогнуть.

— Добби, — сказал я, поворачиваясь.

Эльф стоял у двери, прижавшись к косяку. Он дрожал так сильно, что казалось, вот-вот рассыплется. Глаза его были огромными, до краёв наполнены страхом, уши прижаты к голове. Он смотрел на меня так, будто я был не человеком, а чем-то, что вот-вот его уничтожит. Его тонкие пальцы то сжимались, то разжимались. На них я заметил шрамы — старые, белёсые, будто выцветшие от времени, и свежие, ярко-розовые, ещё не успевшие зажить. Он тяжело дышал — часто, с присвистом.

— Гарри Поттер, сэр, — голос эльфа дрожал и срывался на шёпот. — Добби должен предупредить. Опасный дом. Очень опасный. Гарри Поттер должен уехать.

Он задрожал, уши прижались к голове, и он зажмурился, будто ждал удара.

— Что за опасность? — спросил я. Я наклонился к нему, стараясь говорить тихо, чтобы не напугать ещё сильнее. Но внутри у меня всё похолодело.

— Тёмный лорд, сэр… — еле слышно выдавил Добби, и слёзы покатились по его морщинистым щекам. — Он был здесь. При жизни. Добби видел. Добби подслушивал. Они говорили с хозяином. Про дневник. Добби не знает, есть ли ещё вещи, сэр. Он не знает. Но он знает — хозяин опасен. Хозяин на портрете, сэр, он всё видит, всё слышит. Добби боится.

— Чего ты боишься? — спросил я. Я смотрел на его дрожащие руки, на шрамы, и чувствовал, как к горлу подступает ком.

— Хозяина, сэр, — эльф затряс головой, его уши захлопали по щекам. — Он мёртвый, но он здесь. Он не спит. Он всегда следит. Добби чувствует его взгляд, даже когда сидит в своей каморке. Добби не может спрятаться. Добби наказывал себя, сэр. Добби гладил руки утюгом. Добби бил себя по голове дверцей от печки. Чтобы хозяин не рассердился.

Он показал свои руки — тонкие, дрожащие, покрытые шрамами. Я смотрел на них и не мог произнести ни слова.

— Садись, — сказал я, кивнув на стул у стола. Я встал, взял стул и поставил его поближе к себе, чтобы эльфу не пришлось идти через всю комнату.

Добби вздрогнул всем телом. Его глаза расширились ещё больше.

— Гарри Поттер зовёт Добби… сесть? — голос эльфа дрожал так, что слова сливались. Он смотрел на стул так, будто тот мог укусить.

— Ну да. Ты же пришёл поговорить. Не стоять же тебе всю ночь.

Эльф переводил взгляд со стула на меня и обратно, будто не верил. Потом медленно, осторожно, как будто стул мог взорваться, подошёл и забрался на него. Его ноги не доставали до пола, и он сидел, выпрямившись, прижав руки к груди, и всё равно дрожал. Он не смотрел на меня, он смотрел на дверь.

— Рассказывай, — сказал я. — Что ещё ты знаешь?

— Добби больше ничего не знает, сэр, — эльф замотал головой. — Добби только слышал. Хозяин на портрете знает, но молчит. Добби боится его. Добби всегда боялся. Старый хозяин был строгий, сэр. Очень строгий. Добби не смел ослушаться.

— А теперь? — спросил я. — Тебя никто не накажет.

Добби посмотрел на меня с таким выражением, будто я сказал что-то невозможное. Он открыл рот, закрыл, потом прошептал:

— Хозяин на портрете, сэр. Он мёртвый, но он здесь. Он всегда здесь. Добби чувствует. Добби должен слушаться. Если хозяин рассердится — Добби накажет себя сам. Добби уже наказывал. Добби привык.

Он спрыгнул, низко поклонился, и воздух дрогнул от хлопка — Добби исчез.

Я остался сидеть на кровати, глядя на пустой стул. В комнате снова стало тихо — так тихо, что я слышал, как бьётся моё сердце.

Домовик боялся портрета — даже мёртвого хозяина, который, казалось, продолжал следить за каждым его шагом. Мне стало не по себе. Я должен был убедиться сам.

Мне захотелось увидеть его. Своими глазами. Проверить — следит он за мной или нет. Я тихо открыл дверь и выглянул в коридор. В конце коридора был поворот, а за ним — лестница в гостиную, где над камином висел портрет. Я не пошёл дальше — побоялся, что кто-нибудь увидит. Но мне было достаточно темноты, тишины и этого ощущения, что за мной наблюдают оттуда, из комнаты с камином.

Я постоял несколько секунд, вглядываясь в темноту. Ничего. Только стук собственного сердца и далёкий скрип половицы — может, дом оседал, может, мне показалось.

Я вернулся в комнату, закрыл дверь и подошёл к окну. За стеклом было темно — ни луны, ни звёзд. Только тьма, густая и непроглядная.

Где-то там, за этой тьмой, в Азкабане сидит человек, которого посадили за предательство моих родителей. Я не знал, стоит ли его бояться или, наоборот, на него надеяться. Я не знал, виноват он или нет. Я знал только одно: он там. И, наверное, уже никогда не выйдет.

-

А в это время, за сотни миль отсюда, на острове посреди ледяного моря, камера опустела. Дементоры скользили по коридорам, не чувствуя ничего — только холод и страх, который давно стал частью этих стен. Никто не заметил, как чёрная тень проскользнула между прутьев решётки, как ступила на мокрый камень, как нырнула в ледяную воду и поплыла к берегу, растворяясь в темноте.

Там, где только что был заключённый, осталась только пустота.

-

Я лёг в кровать, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Сон не шёл, но теперь я хотя бы не вздрагивал от каждого шороха — для меня это уже было чем-то вроде победы.