Одна ночь на двоих (гет)

Она молчала.

Он молчал.

Тишина в кабинете стала другой — не давящей, не колючей. Просто тягучей. Гермиона сидела у стены, прижавшись лопатками к холодному камню, и смотрела в потолок. Там, в темноте, ничего не было — только её мысли, которые ползли медленно, с остановками.

Они уже столько всего наговорили. Про его отца. Про поцелуй с Роном. Про его план — «хотел напугать, унизить, увидеть слабой». И много всего другого.

Кажется, они вывернули друг перед другом всё, что можно было вывернуть за один разговор. Но нет. Гермиона чувствовала — осталось ещё. Самое главное. Самое страшное.

Она не знала, хочет ли задавать вопросы дальше.

С одной стороны — зелье всё ещё действовало. Оно не спрашивало, хочет ли она говорить правду. Оно заставляло. Но задавать вопросы — это другое. Это её выбор. Она может молчать. И он будет молчать. И они просидят так до утра, а потом разойдутся, и никто никогда не узнает, что было в этом кабинете.

С другой стороны — она никогда не умела молчать, когда что-то было неясно. А сейчас было неясно всё.

Она перебирала в голове то, что он сказал. Про Рона. Его «а что ещё?» — это была не просто издёвка, она теперь понимала. Он спросил не потому, что хотел унизить. Он спросил, потому что не мог не спросить. Потому что ему было интересно. Почему?

Глупая мысль пришла и тут же ушла: «Может, он задирал меня всё это время, потому что я ему нравилась?»

Гермиона мысленно сплюнула. Чушь. Какая ещё симпатия? Он презирал её происхождение, её друзей, её манеру поднимать руку на уроках. Он называл её грязнокровкой. Это не похоже на симпатию. Это похоже на ненависть.

Но тогда — почему ему не всё равно? Почему он спросил про Рона? Почему признался, что ему интересно?

Может, это просто человеческое любопытство. Может, он хотел знать, насколько далеко зашла «самая правильная девочка школы» с «рыжим нищим». Унизить. Да, точно. Даже сейчас, когда маска слетела, где-то внутри он остаётся Малфоем, которому нужно её задеть.

Но она слышала его голос, когда он отвечал. Он не задевал. Он… боялся.

«Я тебе завидую».

Завидует. Не презирает. Завидует.

Гермиона закрыла глаза. В голове было пусто и шумно одновременно.

Она думала о том, чтобы спросить про отца. «Что он с тобой делал? Как ты живёшь с этим?» Ей правда было интересно. Не из жалости — из желания понять механизм. Как можно жить с человеком, который смотрит на тебя как на проект? Как это сломало его? Как он вообще не сошёл с ума?

Но это слишком откровенно. Слишком глубоко.

Если она спросит об этом, он спросит что-то такое же глубокое в ответ. Про неё. Про её родителей, про её страхи, про то, почему она так отчаянно старается быть лучшей. А она не хотела ему отвечать. Не сейчас. Может, никогда.

Она сама не знала, что к нему чувствует. Презрение? Да, к его прошлым поступкам. Отвращение? К его ухмылкам, к его манере смотреть свысока. Но после этого разговора она увидела другое — того, кто под маской. Запуганного мальчишку, который хотел её унизить, потому что думал, что от этого ему будет легче.

И это открытие пугало её больше, чем любой его вопрос.

Гермиона открыла глаза. В кабинете было по-прежнему темно. Он сидел за столом, она видела только его силуэт — ссутулившийся, уставший. Он не двигался. Ждал.

Она могла бы промолчать. Могла бы ничего не спрашивать.

Но она знала — если она промолчит сейчас, то никогда не узнает того, что хотела узнать. А она хотела. Но не знала, готова ли спросить.

— Не знаешь, что спросить, Грейнджер?

Драко дёрнул плечом — и тут же понял, что подписал себе смертный приговор.

Он надеялся, что она больше не задаст вопросов. Или наоборот, ждал, пока она начнёт расспрашивать о всякой ерунде. Но она молчала. Его сарказм сыграл с ним злую шутку. Он собирался задать риторический вопрос, сродни «почему ты молчишь?», но спросил так, что ей теперь придётся отвечать. Задавать ему вопросы.

Блять.

Гермиона подняла на него глаза.

— Мерлин, Малфой, ты правда такой идиот или притворяешься?

Она помолчала, но зелье не дало молчать.

— Я знаю, что хочу спросить. — Голос ровный, почти спокойный. — Ты боишься своего отца или уважаешь?

Она сжала пальцы на коленях. Вопрос про отца был тяжёлым, но она его задала. А теперь нужно было задать второй. Тот, который она не хотела произносить.

— И ещё, — добавила она с усилием, сквозь зубы. — Я хотела спросить… почему тебе интересно, что ещё у меня было с Роном.

Драко повёл плечом.

Вот чёрт. Снова эта тема. И ещё одна. Три вопроса за раз.

— Грейнджер, блять, ты издеваешься? — вырвалось у него.

Он понял, что слова слетают с языка, и он не может их удержать.

— Да, — сказал он глухо. — Мне иногда кажется, что я действительно идиот.

Он усмехнулся. А потом начал смеяться — истерично, с надрывом, сам не понимая почему. Смех выходил сухим, хриплым, и он не мог остановиться. Потом смех прекратился так же резко, как и начался.

Ответ про отца уже рвался наружу, и он даже не пытался его удержать.

— Боюсь ли я отца? — переспросил он. Голос сел, стал тише. — Неужели не очевидно? Я только и делаю, что пытаюсь избегать встречи с ним. Когда он приходит и смотрит на меня, мне хочется провалиться сквозь землю.

Он замолчал на секунду, сглотнул.

— Он влиятельный человек. И я напрямую завишу от него. Он сильный, хотя мне сложно это признавать. — Драко выдохнул, шумно, как после бега. — Поэтому да, я уважаю его, Грейнджер. Уважаю и боюсь.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Зелье всё ещё давило — второй вопрос требовал ответа.

— Тебе интересно, почему я спросил про тебя и Уизли. — он посмотрел в пол. — Наверное, это просто человеческое любопытство, Грейнджер. Ещё один повод для сплетен.

Он хотел остановиться на этом. Но зелье не дало.

— Потому что у меня никого не было, — продолжил он, и голос стал тише, почти без интонации. — Чтобы по-серьёзному. И мне, наверное, хотелось себя помучить знанием о том, что кто-то на этой грёбаной планете может быть счастлив.

Он замолчал. В голове пронеслось: «Блять, даже я этого не знал про себя. Ебучее зелье».

Гермиона слушала, не перебивая. В груди снова кольнуло — не жалость, что-то другое. Она не стала разбирать.

— Я не издеваюсь. Мне правда интересно, — на секунду она замолчала, но у неё был ещё вопрос, и зелье не дало молчать,— Отец тебя бьёт? — спросила она прямо.

Пауза.

— И я думала, ты с Пэнси, — добавила она. Это было не вопросом, просто утверждением.

Драко усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.

— Мерлин, Грейнджер, ты понимаешь, что потом моя очередь задавать вопросы?

Он замолчал, надеясь, что зелье не сработает. Но оно не давало молчать.

— Раньше бил, — сказал он. Голос ровный, без интонации. — Ещё до прошлого года. Редко, но так, чтобы я запомнил.

Он посмотрел в пол.

— Сейчас мне иногда кажется, что он готов поднять на меня руку. Но мать постоянно вмешивается. И мне почти восемнадцать, так что… наверное, он уже понял, что я не маленький для таких методов.

Он замолчал, потом добавил, глядя куда-то в сторону:

— А с Пэнси… я не с ней. Это она со мной. Просто я позволяю ей это для того, чтобы другие отстали.

Он дёрнул плечом, понимая, что она не задавала вопроса, а он всё равно сказал. Зелье не разбирало, вопрос или нет — правда вылезала сама.

— Блять, — выдохнул он.

— Я понимаю, что дальше твоя очередь. И я не задавала вопроса, — сказала она тихо.

Он усмехнулся — устало, без огня.

— Да какая разница? Уже наплевать.

Он выпрямился на стуле, провёл рукой по лицу.

— А теперь хватит, Грейнджер. — Голос стал твёрже. — Ты мне должна уже три вопроса. Засчитаем один тот, что про Пэнси.

Он посмотрел на неё — в темноте не разглядеть лица, но он чувствовал, что она не отводит взгляд.

Тишина повисла снова. Но теперь — другая. Он чувствовал её взгляд даже в темноте. Ждал. Знал, что должна быть его очередь. Правило: за каждый её вопрос — его. Он должен задать свои.

Драко сидел за столом, упёршись локтями в столешницу, и смотрел в никуда. Пальцы крутили кольцо на мизинце — гладкое, серебряное, с родовым гербом. Отец подарил. Тогда ещё не было больно.

Что спросить?

Он перебирал варианты, как чётки. И каждый раз спотыкался об одно и то же. Любой вопрос, который ему действительно хотелось задать, звучал так, будто ему не всё равно. Будто она для него — не просто Грейнджер, враг, грязнокровка. Будто он ждал этого разговора. Будто…

Он не додумал.

Можно было спросить про её родителей. Про то, как это — когда тебя любят без условий. Но тогда она спросит про его. А он уже и так вывалил ей про отца слишком много. Больше не хотел. Не мог.

Можно было спросить про Поттера. Про то, почему она терпит его идиотские выходки, его геройство, его вечное «я должен спасти мир». Но это прозвучало бы как ревность. А он не ревновал. Просто… не понимал. Почему она выбрала их? Почему не…

Стоп. Не надо.

Он отогнал мысль.

Оставался третий вариант. Тот, который он боялся даже прокручивать в голове. Он касался её взгляда. Того, как она смотрит на него. Всегда — как на врага. Как на пустое место. Никогда — просто как на человека. И ему хотелось спросить… нет, не спросить. Он хотел знать, видела ли она в нём когда-нибудь кого-то, кого не нужно ненавидеть.

Глупо. Стыдно. По-детски.

Он сжал челюсть. Пальцы вцепились в край стола.

Я не могу. Не могу спросить. Пусть она молчит. Пусть мы просидим так до утра. Всё, что угодно, только не это.

— Что ты хочешь спросить, Малфой? — её голос разрезал тишину.

Он вздрогнул. Поднял голову.

Твою мать.

Зелье сжало горло.

— Чёрт, Грейнджер, — сказал он хрипло. — Ты хочешь меня уничтожить моим же идиотизмом? Жестоко с твоей стороны.

Она молчала. Ждала.

Драко выдохнул, медленно, как перед прыжком в ледяную воду.

Скажи. Всё равно уже ничего не скрыть.

И зелье не даст скрывать.

— Скажи, Грейнджер, — начал он, и голос сел. — Теперь, когда ты знаешь, какой я жалкий… ты будешь смотреть на меня с жалостью? Или так и продолжишь игнорировать?

Первый вопрос. Самый безопасный. С сарказмом, с защитой. Но подтекст в нём был таким отчаянным, что Драко захотелось провалиться сквозь пол.

Он не смотрел на неё. Уставился в столешницу, на свои пальцы, которые вдруг перестали крутить кольцо и замерли.

Блять. Что я несу.

Гермиона не ответила сразу. Внутри что-то дёрнулось — не жалость, не злость. Что-то другое. Он спросил не о том, что она делает, а о том, как она на него смотрит. Ей это показалось странным. Она никогда не думала о своём взгляде как об оружии или награде.

Она посмотрела на его силуэт за столом — ссутулившийся, застывший. Он ждал. Боялся ответа.

— Я не хочу тебя уничтожить, Малфой, — сказала она, и голос прозвучал ровно. — Просто я хотела, чтобы ты был со мной честен в своих вопросах. Потому что ты вынудил меня быть честной.

Она сделала паузу. Потом ответила на его вопрос — прямо, без прикрас.

— Смореть с жалостью? Нет. Не буду. — Она покачала головой, хотя в темноте он вряд ли видел. — Жалость унижает того, кто её чувствует, и того, на кого её направляют. Я не хочу тебя жалеть.

Она замолчала на секунду.

— Игнорировать? — она вздохнула. — Раньше я тебя игнорировала. Потому что ты был просто Малфоем, придурком, которого я научилась не замечать. Но после этого разговора… — Она запнулась, но зелье не ждало. — Я не смогу тебя игнорировать. Потому что теперь я знаю, что у тебя внутри. Даже если захочу — не получится.

Она замолчала. Пальцы сжались на коленях.

Сказала. Всё. Пусть теперь думает.

Драко услышал её ответ.

«Не буду жалеть. Не смогу игнорировать».

Он замер. Пальцы, крутившие кольцо, остановились. В груди стало тесно — то ли от облегчения, то ли от чего-то нового, чего он не умел называть.

Она не будет смотреть на него с жалостью. Уже легче. И не сможет игнорировать — это… это он понял. Но зелье не отступало. Оно требовало продолжения. Ведь он сказал не всё.

Он чертыхнулся про себя. «Блять. Надо было молчать». Но язык уже не слушался.

— Грейнджер, — начал он, и голос сел. — Ты… — он запнулся, сглотнул. — Ты когда-нибудь смотрела на меня и не хотела ненавидеть? Хоть на секунду?

Вопрос вырвался тише, чем он планировал. Он ненавидел себя за то, как это прозвучало. Слишком открыто. Слишком по-детски.

Он уставился в столешницу, не глядя на неё.

Всё. Сказал. Теперь жди ответа.

Гермиона замерла. Пальцы, сцепленные на коленях, сжались сильнее. Она не хотела отвечать. Не хотела признаваться даже себе. Но зелье не спрашивало.

— Да, — сказала она тихо. — Несколько раз. И каждый раз я себя за это ненавидела. Потому что если я бы перестала ненавидеть, то непотяно, что тогда останется.

Потом добавила, и голос сорвался почти на шёпот:

— И сейчас… сейчас я не ненавижу тебя... Драко.

Она произнесла его имя. Впервые вживую — до этого не говорила даже мысленно. А сейчас сказала. Вслух. В темноту, ему. И сама ужаснулась тому, что сделала. Но по-другому она не могла.

Мерлин. Зря я сказала его имя? Что он подумает?

Она замолчала, прикусив губу. Сердце колотилось где-то в горле.

Драко услышал от неё своё имя.

Она произнесла его так тихо, что он подумал — послышалось. Но нет. Слово повисло в воздухе, чужое, неожиданное, как пощёчина. Или как прикосновение. Он не понял.

Он замер. Пальцы, лежащие на столе, перестали двигаться. Он не дышал несколько секунд — грудную клетку сдавило, рёбра не разгибались. В голове стало пусто, как в вымороженном зале Малфой-мэнора. А потом пустоту заполнил один вопрос, который вырвался раньше, чем он успел подумать.

— Почему ты назвала меня по имени? — спросил он.

Голос вышел хриплым, чужим. Он не узнал его. Внутри всё перевернулось — не от злости, не от страха. От растерянности. Она нарушила правило. Она перешла черту, о существовании которой он даже не подозревал.

Он смотрел на неё. Из щели между шторами упала полоска луны. И он увидел её лицо. Бледное, с блестящими глазами, с губами, которые она прикусывала.

Она горько усмехнулась.

— Это твой третий вопрос? — спросила она.

Голос дрожал. Но усмешка была настоящей.

Драко не ответил. Просто смотрел, как её лицо меняется. Усмешка сползла. Она отвела взгляд, посмотрела в пол. Помолчала. Потом заговорила — медленно, как будто собирала слова из осколков.

— Потому что, наверное, я решила, что тебе это сейчас нужно.

Она произнесла это и замолчала. Не добавила ничего.

Драко молчал. В горле пересохло. Он не знал, что ответить. Спасибо? Не стоило? Ты права, мне это нужно? — нет, никогда. Он просто сидел, глядя на неё, и чувствовал, как под рёбрами разливается тепло. Он ненавидел это тепло.

Но нужно было отвечать. Она спросила: «Это твой третий вопрос?»

— Нет, — сказал он наконец. Голос сел, стал ниже. — Мой вопрос был другим.

Он замолчал. Потом задал следующий. Тот, который вертелся на языке ещё до того, как она произнесла его имя.

— Ты вообще чего-нибудь боишься? — спросил он. — Не экзаменов, не того, что о тебе подумают. По-настоящему. Есть у тебя такое?

Вопрос повис в воздухе. Он смотрел на неё, не отрываясь. Ждал.

Ему нужно было знать. Не одна ли он такая тварь, которая просыпается в три часа ночи и смотрит в потолок, потому что страшно закрыть глаза. Не один ли он.

Она молчала. Он ждал.

Скажи, Грейнджер. Скажи, что ты такая же.

Гермиона замерла. Вопрос попал туда, куда никто никогда не заглядывал. Она сама избегала заглядывать в эту щель.

Она хотела отшутиться. Сказать «троллей» или «Снейпа». Но зелье уже сжало горло.

— Да, — сказала она тихо. — Боюсь.

Она замолчала, собираясь с силами. Пальцы вцепились в колени.

— Я боюсь, что если однажды ошибусь — по-настоящему, а не на контрольной, — то всё рухнет.

Голос дрожал. Она не смотрела на него. Смотрела в пол.

— Что я окажусь недостаточно умной, чтобы меня уважали. Что мои родители увидят, что я не та идеальная дочь, которую они отправили в Хогвартс. Что Гарри и Рон поймут — со мной слишком сложно, и найдут кого-то проще.

Она сглотнула. В горле пересохло.

— Я боюсь остаться одна. Не в комнате — в жизни. Когда никто не смотрит на меня как на «Грейнджер, которая всё знает», а видит просто… меня.

Она подняла глаза. В полутьме она не видела его лица, но знала — он смотрит.

— Потому что я не знаю, что тогда останется, — закончила она шёпотом.

И замолчала. Сердце колотилось где-то в горле. Она ненавидела себя за каждое произнесённое слово. Но зелье не дало ей спрятаться.

Драко замер.

Слова, которые она сказала, ещё висели в воздухе. Он не повторял их про себя — не мог. Внутри всё оборвалось. Не больно — глухо, как будто кто-то выключил звук. А потом включил снова, и он услышал, как колотится его собственное сердце.

Она такая же.

Мысль пришла не как озарение — как удар под дых. Она боится того же, чего боится он. Остаться без маски. Быть никем. Не заслужить любовь, а только достижения. Потерять тех, кто рядом, потому что с ней «слишком сложно».

Он провёл рукой по лицу. Ладонь скользнула по лбу, по глазам, по губам — как будто он пытался стереть с себя оцепенение.

Я думал, она — другая. Сильная. Цельная. У неё есть друзья, семья, будущее. Она знает, кто она. А она… она так же боится пустоты. Так же не знает, что останется, если снять всё, что на неё навешано.

В груди стало тесно. Не от жалости — от узнавания. Он увидел её. Настоящую. Такой, какой она не показывала никому. И в этом узнавании было что-то страшное. Потому что теперь он не сможет смотреть на неё как прежде. Не сможет называть «Грейнджер» и отгораживаться фамилией.

Она стала для него — не врагом, не грязнокровкой, не умницей. Она стала… такой же, как он. Одинокой внутри своей брони.

И это чертовски пугало.

Потому что если она такая же — значит, он не один. А если он не один — значит, у них есть что-то общее. А если есть что-то общее… он не знал, что с этим делать. И не хотел знать.

Он опустил руку. Сжал челюсть. Сглотнул — в горле было сухо, как в пустыне.

Не сейчас. Не думай об этом.

Но мысль уже вползла, свернулась где-то под рёбрами. И он знал — от неё не избавиться.

Он уже задал свои три вопроса. Ещё один задавать было нечестно. Или — ждать, что она задаст встречный. Но он не мог не спросить. Не после всего.

— У меня есть ещё один вопрос, — сказал он и посмотрел в её сторону, как бы спрашивая разрешения.

Она махнула рукой. Ничего не сказала. «Валяй».

Он сглотнул.

— Что ты обо мне думаешь после всего, что здесь было?

Вопрос повис в воздухе. Драко выдохнул — медленно, шумно, как будто выдувал из себя остатки защиты. Он уже и так шагнул в пропасть очень давно. Может быть, в тот момент, когда влил в неё сыворотку. А может, когда она поцеловала его. А может, ещё раньше — когда впервые заметил, что у неё густые волосы и она не боится смотреть ему в глаза.

Теперь оставалось только ждать.

Он не смотрел на неё. Уставился в столешницу, на свои пальцы, которые снова крутили кольцо.

Гермиона не удивилась. Не испугалась. Не обрадовалась. Внутри была пустота — не выжженная, а выдохнувшаяся. Как после долгой болезни, когда температура падает и понимаешь, что жить будешь, но сил нет даже на радость.

Она уже сказала самое страшное. Свой страх. Его имя. Своё «не ненавижу тебя». Зелье взяло всё, что можно было взять. Сопротивляться было нечем. И незачем.

Гермиона подняла глаза. В полутьме она видела его силуэт — ссутулившийся, застывший. Он ждал. Боялся, наверное. Так же, как она боялась минуту назад.

Она подумала: «А ведь мы одинаковые. Оба притворялись, что нам всё равно. Оба боялись, что под маской ничего нет. И оба ошиблись».

Она не знала, что он теперь для неё. Не враг — точно. Не друг — вряд ли. Что-то среднее, новое, для чего в её словаре не было названия. Может быть, просто человек, который сумел её удивить. Который увидел её страхи и не стал смеяться. Который назвал себя жалким и спросил, будет ли она его жалеть.

Она выдохнула.

— Я думаю, — начала она, и голос прозвучал ровно, без дрожи, — что ты — не тот, кем хочешь казаться.

Она замолчала на секунду.

— Я думаю, что ты устал притворяться. Что тебе надоело быть Малфоем, врагом, злодеем. Что ты хочешь, чтобы тебя увидели. По-настоящему.

Она смотрела на него, не отводя взгляда.

— И я думаю, что я тоже устала. От ненависти. От вражды. От того, что мы всё делим на чёрное и белое. Ты не чёрный. Я не белая. Мы просто… люди, которые оказались по разные стороны баррикад и вдруг поняли, что баррикады эти — дурацкие.

Она усмехнулась — беззлобно, устало.

— Что я о тебе думаю, Малфой? — переспросила она. — Я думаю, что ты — одинокий мальчишка, которого никогда не любили просто так. И что я, наверное, первая, кто сказал тебе правду. Не чтобы унизить — чтобы ты знал.

Она замолчала. Потом добавила тише:

— И я не знаю, что мне с этим делать. Честно.

Она откинула голову к стене, закрыла глаза. Она поняла, что честность не может быть односторонней — если он узнал её наизнанку, то и она имеет право узнать, кем теперь для него стала. И она задала свой вопрос.

— А ты? Что ты теперь обо мне думаешь?

Драко услышал её голос. Тихий, почти без интонации. Вопрос, который она задала, повис в воздухе, и он не мог сделать вид, что не расслышал.

Он не ответил сразу. Внутри всё ещё дрожал осадок от её предыдущих слов — тех, где она назвала его одиноким мальчишкой, которого никогда не любили просто так. Она видела. Насквозь. Без жалости, без презрения. Просто видела.

Он подумал: «А я? Что я о ней думаю?»

Мысль пришла не как формулировка — как тяжесть в груди. Она — та, кто сломала его стену. Та, кто не побоялась плюнуть ему в лицо сывороткой через поцелуй. Та, кто сказала свой самый страшный страх и не сломалась. Та, кто назвала его по имени — и сделала это не для того, чтобы ранить, а потому что решила, что ему это нужно.

Он ненавидел её за это. И одновременно — не мог ненавидеть. Потому что она была права. Ему это было нужно.

— Я думаю, — сказал он, и голос сел, — что ты — самая честная зануда, которую я встречал.

Она не открыла глаз, но уголок её губ дёрнулся. Он продолжил, глядя в стену:

— Я думаю, что ты не боишься быть собой. Даже когда страшно. Даже когда больно. И я… завидую тебе. По-хорошему. Потому что ты живёшь, а я всё это время просто выживал.

Он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле.

— И я думаю, что после сегодняшней ночи… я не смогу называть тебя «Грейнджер». И не смогу ненавидеть. Потому что ты видишь меня. А никто никогда не видел.

Тишина. Она открыла глаза. Он не смотрел на неё — уставился в столешницу, на свои пальцы, которые крутили кольцо.

Всё. Сказал.

Прошло несколько минут. Молчание стало другим — не давящим, а каким-то выдохнутым.

Она пошевелилась, разминая затекшие ноги. Поднялась, прошлась вдоль стены, потом села за стол — напротив него.

Драко не поднял головы, но краем глаза следил за её движениями.

— Сколько у нас ещё осталось времени? — Она спросила — просто, устало, будто речь шла о погоде:

Он усмехнулся. Уголок губ дёрнулся сам собой. Сыворотка ещё не отпустила, и слова вылетели без фильтра:

— Ну, учитывая, что ты полфлакона в меня влила и сама столько же проглотила, можно молить Мерлина, чтобы хотя бы до начала первой пары отпустило.

Он сказал — и тут же пожалел. Потому что «влила» — это про поцелуй. Про её язык у него во рту. Про это грёбаное тепло, которое он до сих пор помнил.

Она улыбнулась. Еле-еле, краешком губ.

— Кстати, об этом. Тебе, наверное, было неприятно. Извини.

Он опешил. Вот так просто? Он влил в неё сыворотку, притащил сюда, хотел унизить — а она извиняется? Сначала — имя, теперь — извинение. С ума сойти.

Но зелье не давало врать.

— Мне не было… — начал он и запнулся. — Чёрт.

Пауза. Он боролся с собой, с языком, который норовил выдать всё.

— Я не… да твою ж мать…

Ещё пауза. Он сжал челюсть, выдохнул. Получилось выдавить только:

— Это было неожиданно.

Она молчала, смотрела. Он добавил, уже тише:

— Я растерялся.

Всё. Это максимум, на что он был способен, чтобы не сказать «мне понравилось» или «я хочу ещё». Боролся как мог. Но она всё равно поняла — по глазам, по тому, как дёрнулись её ресницы.

Гермиона поняла. Всё. Его «неожиданно» и «растерялся» говорили больше, чем любые слова. Сердце пропустило удар, но она взяла себя в руки.

— Этого больше не повторится, — сказала она ровно.

— Жаль, — вырвалось у него.

Драко опешил. Слово повисло в тишине, и он не мог его забрать.

— Что? — спросила она быстро.

— Что? — переспросил он, тупо, не зная, куда девать глаза.

Он отвёл взгляд, провёл ладонью по лицу. Стыд накрыл с головой.

— Блять… Грейнджер… зачем подняла эту тему? — Он замолчал, сжимая рукой лицо. — Я не хотел ничего говорить.

И тут же понял, что снова задал вопрос.

— Твою мать…

Гермиона не хотела отвечать. Зелье сжало горло. Прокляла себя за то, что вообще начала эту тему.

Но ответ пришлось выдавить.

— Я подняла эту тему, чтобы сказать, — она посмотрела на него, увидела, как он застыл, не убирая руки от лица, — что этого не повторится, если ты сам не захочешь.

Сказала — как отрезала.

Драко сглотнул. Сердце ушло в пятки. Он покраснел — чувствовал, как лицо горит. Снова спрятал лицо, только и смог выдавить:

— Твою мать, Грейнджер… ты ступила на территорию, куда не надо было ступать. Сама-то поняла, что сделала?

Вопрос слетел с языка — опять. Он не мог остановиться.

Гермиона обречённо смотрела куда-то вдаль, в темноту кабинета.

— Ага, — сказала тихо. — Поняла. И теперь себя за это ненавижу.

Она призналась. Не прямо, но так, что всё стало ясно. Она не против. Если он захочет — она не против.

Тишина. Гнетущая.

Прошло несколько минут. Он всё ещё сидел с закрытым лицом. Гермиона смотрела в стол. Потом подала голос — нейтрально, будто переключая тему:

— Где ты взял сыворотку?

Драко не убрал руку от лица, но ответил, куда деваться:

— В кабинете зельеварения.

Она ахнула — он услышал.

— Малфой! Ты её украл?

— Да, украл, — он наконец опустил руку, посмотрел на неё. — Я заплачу.

Сказал, чтобы успокоить её гнев. Сам понимал, что вся его затея — бред.

Гермиона не сдержала усмешки:

— Да неужели? И как ты это себе представляешь?

Она начала имитировать его голос — чуть выше, с растяжкой гласных:

— «Профессор, я тут взял сыворотку правды из вашего кабинета и распил её напополам с Грейнджер. Вы не против, если я сейчас вам за неё заплачу?»

Драко усмехнулся. Несмотря ни на что.

— Я не знаю, — сказал он. — Я ничего не представлял. Просто взял. И даже не думал, что будет потом. — Пауза. — И я не так разговариваю.

Улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. И они посмотрели друг на друга — с какой-то странной, новой теплотой. Всего пару секунд. Потом он смутился и отвёл глаза.

И тут же выпалил то, о чём сразу пожалел:

— Ну… эм… что будем делать?

Голос был неловким. Он имел в виду: сидеть тут дальше, общаться, молчать? Или разойтись по разным углам? Но вдруг она скажет то, чего он боится услышать? Или, наоборот, то, что он надеялся услышать?

Блять, нахуя я спросил? Что она теперь скажет?

Драко смотрел на неё, не отрываясь. Она сидела напротив, за столом, устало привалившись к стене. Глаза полузакрыты. Она не ответила сразу. Потом медленно подняла голову.

— Не знаю, — сказала она тихо. — Можно вернуться в…

— Вернуться в гостиные? — перебил он, и голос вышел резче, чем он хотел. — Ты в своём уме, Грейнджер?

Она дёрнулась. Он понял, что нагрубил. Снова. Старая привычка — защищаться через укус.

— Прости, — выпалил он.

И сам опешил. Извинился. Перед Грейнджер. Добровольно. Под зельем? Нет, это было не зелье. Это был он. Дурак.

Она смотрела на него не мигая. Он сглотнул, поправил манжет, не зная, куда деть руки.

— Я хотел сказать, что… если тебя кто-то поймает и спросит, что ты делала, ты сразу скажешь: «Я пила сыворотку с Малфоем, и мы обсуждали его секреты всю ночь».

Он замолчал. Пожалел, что сказал. Но зелье не дало бы смолчать — это была правда. Он боялся. За себя — за то, что она не сможет врать, если её спросят. И тогда всё это станет известно. Отцу. Пэнси. Поттеру. Всем.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Усталым, почти безразличным.

— Я уже не уверена, что я в своём уме после всего этого, — сказала она спокойно. — И не ты один свои секреты выложил. Я тоже много чего сказала.

Драко хотел ответить, но осекся. Она права. Она рисковала не меньше. А он всё ещё пытался её уколоть. Идиот.

— Ты, кажется, задавала больше вопросов, чем я, — сказал он — не зло, скорее констатируя факт.

Она не ответила. Только посмотрела на него. Взгляд был красноречивее любых слов: «Да неужели, Малфой? После всего, что ты спросил?»

Он отвёл глаза. На несколько секунд повисла тишина.

Потом она заговорила снова, уже тише:

— В любом случае, нам до утра тут сидеть, видимо. Если ты не возражаешь, я бы поспала.

Не дожидаясь ответа, она поднялась, отошла в дальний конец кабинета, села за парту, сложила руки на столе и уронила на них голову.

Драко смотрел на неё. На её растрёпанные волосы, на бледную шею, на плечи, которые медленно расслаблялись. Она не ждала его согласия. Она просто сделала то, что было нужно.

Он вздохнул. Она не спросила про «них». Не сказала «что теперь между нами?» или «мы будем общаться?». Просто отвернулась и закрыла глаза.

Драко выдохнул. С облегчением? Или с горечью? Он не понял. Она не потребовала ответа. Не заставила его объяснять, готов ли он называть её по имени при всех, готов ли сидеть с ней за одним столом в Большом зале. Она просто… ушла в сон. Оставила его одного с его мыслями.

«Может, это и к лучшему», — подумал он. — «Завтра всё вернётся на круги своя. Она будет с Поттером и Уизли. Я — с Пэнси и Блейзом. И никто никогда не узнает, что здесь было».

Но он сам не верил в это. Потому что знал — теперь он не сможет смотреть на неё как раньше. И она, наверное, тоже.

«Перспектива утром быть обнаруженным с ней в одном кабинете кем-то из профессоров — это ещё хуже, чем сегодняшний разговор», — подумал он.

Он вытащил палочку. Взмахнул. Шёпотом наложил заклинание на свою правую руку — будильник на два часа. Тот самый, которым пользовался обычно, чтобы не проспать. Через два часа он проверит, действует ли ещё зелье. И не даст им проспать до рассвета.

Он убрал палочку, откинулся на стуле и закрыл глаза.

Она спала. Он не спал. Слушал её дыхание — ровное, спокойное. И думал о том, что завтра, когда всё это закончится, он не сможет просто пройти мимо неё в коридоре.

А она, наверное, сможет.

И это было хуже всего.