Woven (гет)

(январь 1960г, Шварцвальдский лес, участок неподалёку от Карлсруэ)

— Замёрзнешь насмерть — домой не приходи! — громко напутствует её Эстер, прежде чем вместе с Ильзе развернуть лыжи в сторону парковой зоны. — И если через полчаса тебя не будет возле северного выхода....

— Сорок минут максимум. И спасибо за заботу, мамеле.

— Шуруй уже в свой ельник, майделе . И только попробуй задержаться хоть на минуту !

Они (все трое) вернулись с зимних каникул обратно в кампус сегодня,на день раньше положенного, и впереди ещё целый свободный день. Кому нужны какие-то фешенебельные горнолыжные курорты вроде Фельдберга или Фройденштадта, если есть лыжи обыкновенные, желание хоть на полдня вырваться на природу, да и погода подходящая?

Юдит привыкла сама заботиться о ком-то, но не к заботе о себе самой. Ей все ещё непривычно, что у неё теперь — уже третий год — есть подруги. Настоящие. Ради этого стоило пренебречь прежним желанием учиться в Гейдельберге ( хотя право на бесплатное обучение у неё было и там, как и, собственно, во Фрайбурге; можно было даже из дома не уезжать).

(Конечно, если уж по правде, то в Технологическом институте Карлсруэ она оказалась вовсе не из-за потенциальных будущих знакомств...хотя и на другом факультете, по её собственному выбору. Все же физика до такой степени, как некоторых, её не интересовала, хотя и давалась всегда сравнительно легко, как и прочие точные науки.)

В школьные годы были просто знакомые. Не друзья. Вернее, начиная со средней школы......

Но это была.... довольно странная дружба. Как и они сами.

Юдит останавливается возле самой высокой и , судя по виду,очень старой, ели.

* * *

( «Эй, новенький — извини, не знаю твоего имени — у тебя шнурок развязался!»

«А он и был развязан», — нескладный тощий парень в круглых очках, такой же невысокий, как и она сама,и, судя по акценту — явный «осси» (*), смотрит на неё с подозрением, словно ожидая какого-то подвоха.

«Ты бы завязал все же , а то так и упасть можно»

«Что, даже не скажешь, что, если что, падать невысоко придётся?»

«Не скажу. Не имею привычки повторять глупости за другими. Тем более — злые глупости. Так как тебя все же зовут?»

«Дитрих», — неохотно отвечает он. Затем окидывает её взглядом, будто пытаясь понять что-то. «Вообще Дитрих-Освальд, но я полное имя терпеть не могу, так что...»

«А обычно как называют?»

«Обычно — «Эй, ты!». Это в лучшем случае», — невесело усмехается новенький.

«Значит, будешь Дитером.»

«?»

«Ну, раз полное имя не нравится. Надо же мне как-то к тебе обращаться. А звать людей «эй, ты» , знаешь ли, не привыкла. И, кстати, я- Юдит.»

Подозрение на лице сменяется удивлением, граничащим с растерянностью.

« Эм...а тебе разве надо ко мне обращаться?»

«Надо, раз мы теперь в одном классе. И пошли уже на второй этаж, нам сейчас 215 кабинет нужен»)

Сказки Вильгельма Гауфа ей всегда нравились. Включая ту самую, где действие происходит именно в этих лесах.

Собственно, она и сюда пришла, отделившись от девочек, ведомая каким-то странным, нерациональным ощущением, будто старый сказочный лес должен ей что-то поведать.

А может, и не должен. Или вообще не ей. Но тем не менее....

Вдруг она замечает, что с еловой ветки на неё в упор глядит белка. Глаза-бусинки смотрят как-то уж слишком осмысленно, будто это и не зверь вовсе ( но этого, конечно, не может быть : в двадцать лет уже странно верить в сказки, тем более — ей, родившейся отнюдь не в воскресенье, как там было по сюжету, а вообще в среду) .

Ich lebte einst vor vielen Jahren

Unten an dem Tannenbühl

Ich war ein junger Köhler

Doch Neid verdarb mein Ehrgefühl

Wünschte mir nur Ruhm und Reichtum

Der Preis, der war mir gleich

Und so wurde ich ein Opfer

Des Dämons aus dem Tannenreich

Er riss heraus mein schlagend Herz

Verwahrte es in einem Glas

Gab mir ein Herz aus Stein

Und schnell ich meine Furcht vergaß

Das Leben mit dem kalten Herzen

Gab mir alles, nahm so viel

Bekannt und reich bin ich geworden

Doch verlor ich dieses Spiel

Wenn schreiend Stille um sich greift

Wenn man nur Herzen schlagen hört

Dringt kein Laut aus meiner Brust

Kein Laut, der meine Ruhe stört

Stein geworden sind die Träume

Stein geworden, so kühl

Stein geworden meine Tränen

Stein geworden mein Gefühl

Keine Freude mich erheitert

Versteh' kein Lachen, keinen Scherz

Bin zu totem Stein geworden

Wie mein kaltes Herz….(*)

...Юдит невольно вздрагивает. Белка продолжает на неё смотреть, причём на её мордочке (или все же лице?) — неприкрытое сочувствие.

«Бред какой-то»,- одёргивает себя Юдит. «Видно, совсем плохи дела, если уже даже белки меня жалеют».

— У меня все нормально, — бросает она в сторону ели. — И мне помощь сказочных существ не требуется. А тот, кому помощь действительно требовалась....он уже далеко. Так что не надо на меня тут глядеть...

Белка фыркает (тоже будто не по-звериному) и, сбросив к ногам Юдит крупную отливающую серебром шишку, скрывается за вековым стволом.

Девушка пожимает плечами, но шишку все же поднимает и кладёт в карман.

— Спасибо...наверное. Но все равно....лучше б вы его просьбу исполнили, господин Стекляшничек.

Тишина.

Пора возвращаться к месту встречи, да и холодно стоять долго на одном месте.

Юдит, развернувшись в сторону основной лыжни, поднимает выше воротник куртки и поправляет шарф.

На обратном пути, перед тем, как вернуться в кампус, надо не забыть зайти в магазинчик за ещё несколькими клубками шерстяной пряжи.

На всякий случай, конечно же.

Примечание :в главе используется часть текста песни Saltatio Mortis "Холодное сердце"("Das Kalte Herz"), представляющей собой монолог от лица ГГ одноименной сказки В. Гауфа.