Зависимость (гет)

Каждые выходные в Реусе, тем более в июне, походили на масштабный городской праздник: улицы были полны людей всех возрастов и профессий, даже во время сиесты. Уже после четырёх часов найти свободный столик в кафе в эти дни было практически невозможно, ведь даже поздней ночью огромные семьи с детьми и стариками бесконечно и громко обсуждали надоедливых соседей и предстоящий день рождения чьей-то троюродной бабушки. Семейные узы связывали, кажется, весь город.

В такие дни Хоуп никогда не оставался дома, стены квартиры давили на него. Он отправлялся в бесконечный бесцельный путь по извилистым улицам города, таким образом ощущая свою причастность к вызывающей городской жизни. Перед тем, как покинуть квартиру, Хоуп с предвкушением достал из ящика со специями сверкающую банку с сахаром. Он открутил крышку и тонкими, длинными пальцами, вытащил пакетик с оранжевого цвета порошком.

Мысли медленно плыли по голове, так же как и Хоуп неторопливо шагал по вымощенному тротуару. Он обдумывал прошедший пару дней назад вечер, но его изменённое сознание, издеваясь, путало его. Что-то больно ударило его, но что? Лили, кажется, звонила ему, но разговаривала с каким-то забавным акцентом, а на фоне слышался шум ветра. Какой странный говор, на что он был похож? Хоуп пытался что-то донести до неё, но Лили совершенно его не слушала. Он каждый раз что-то объяснял, а его каждый раз никто не слушал. Какой тогда в этом смысл?

Совсем близко то и дело проезжали автомобили, а некоторые улицы были такими узкими, что не задеть бегущего мимо прохожего было практически невозможно. На открытых балкончиках тоже кипела жизнь: на запылённых журнальных столиках дымились чашки с травяным чаем, кто-то курил, безжалостно сбрасывая пепел на мостовую, или поливал цветы, захватившие балкон целиком и ещё несколько примыкающих к нему окошек. Только Хоуп чувствовал себя отрешённо и обособленно, с одновременным привычным и незнакомым леденящим спокойствием внутри. Ноги гудели от многочисленных ступенек, но Хоуп не обращал на это никакого внимания. Спустя время он всё же начал замечать вывески магазинов и вдруг обнаружил себя у калитки двухэтажного дома, спрятанного за размашистыми дубами. На невысоком заборе красовалась кованая табличка, украшенная металлическими цветками и насекомыми: “Дом семьи Эстрада-Моралес”.

Хоуп несколько секунд в нерешительности вглядывался в царапины на покрытых ржавчиной буквах. Безусловно, было не самой хорошей идеей приходить без предупреждения. Он, конечно же, появится некстати. Сделав глубокий вдох, Хоуп всё же надавил на ручку калитки и проскользнул внутрь двора. Повсюду были цветы, но уже настоящие: ладанник, олеандр, каланхоэ и эрика росли вместе с розмарином и томатами. Ближе к дому покачивалось небольшое оливковое дерево, окруженное высокой травой. Всё выглядело заброшенным и ухоженным одновременно: контролируемый природный хаос. Хоуп без колебаний обошёл цветочные клумбы, приблизился к дереву оливы и завернул за угол, заходя под крышу террасы. Там на скрипучем кресле раскачивался Винсент. Его расслабленное и улыбающееся лицо совсем не поменялось при виде Хоупа.

— Рад, что ты пришел, мама как раз обещала приготовить цыплёнка к приезду сестёр. — Винсент сделал глоток сангрии из своего стакана. На солнце напиток отливал неестественным рыжим оттенком.

Хоуп молча сел в кресло напротив друга. От порыва ветра по телу пробежала волна мурашек, а ветви винограда, словно прилипшие к террасе, приглушённо зашуршали. Хоуп мгновенно заулыбался.

— Я почему-то подумал, что Зазго тоже у тебя, — проговорил Хоуп, лишь бы нарушить повисшую тишину.

— Я как раз выпроводил его около часа назад. Одно дело смотреть, как он бросает свои грязные шутки официанткам, а совсем другое — когда на их месте мои сёстры. — На смуглых щеках Винсента появились глубокие ямочки. — Им ещё нужно окончить университет, и я ни за что не отдам их в лапы этого гения.

— Ты слишком строг к Рафу, ты же знаешь, с каким уважением он относится ним, мы же выросли все вместе.

— Каталина тоже росла вместе с нами, и что с того? Раф не стал её больше любить от этого, хотя она его родная сестра, хоть и старшая, — глупо захихикал Винсент. — Тем не менее, он посвятил ей целую выставку в музее Гауди, ты же слышал? От ненависти до любви. — Он развёл руками и откинулся на спинку кресла.

— Это он тебе об этом сказал? — переспросил Хоуп, возвращаясь воспоминаниями к мастерской Зазго. — Мне не показалось, чтобы на картинах была она, там скорее целый гарем одинаковых, но всё же разных женщин. Да и странно рисовать голой собственную сестру, разве нет?

— Это же Зазго, он всегда видел и представлял всё иначе. — Винсент пожал плечами.

Хоупу потребовалось несколько минут, чтобы отогнать от себя воспоминания. В этом доме он и так натыкался на них на каждом шагу, а ещё Винсент, зная, как не любил Хоуп вспоминать былое, вдруг решил удариться в философские монологи. Он и так прекрасно помнил, как много времени проводил у друзей тогда: как прятался у Митоса, когда воспитательницы совсем сходили с ума, как наедался до отвала у Винсента и задирал его вечно либо хохочущих, либо плачущих младших сестёр, как первый раз курил или как Рафаэль познакомил его с тем, что поддерживало Хоупа на плаву всю его последующую жизнь. Мадлайн поспешил перевести тему.

— Ты сам-то собираешься поступать в университет?

— Конкурс на медицинский слишком большой, — Винсент покачал головой и потянул сангрию из стакана. — Тем более, столько денег у моих родителей точно нет. Пусть сначала девочки закончат, у меня ещё много времени. Возможно я неожиданно пойму, что медицина — это не моё и начну путешествовать или стану карьеристом. У меня есть ощущение, что в моём кармане целая вечность и торопиться совсем некуда.

Хоуп посмотрел в его глаза: голубые и мутные, как запотевшее стекло. Они выглядели бы жуткими и неестественными на фоне коричневой кожи, если бы Мадлайн ни знал их так хорошо. Поджав губы, Хоуп снял шляпу с головы и обхватил её ладонями.

— Не молчи, если тебе вдруг понадобится помощь.

— А я думал, что за двадцать лет ты уже научился понимать, когда мне нужна помощь, — Винсент неожиданно рассмеялся, запрокинув голову. — Не парься, Хоуп, у меня всё прекрасно. Ты сам-то как? Так давно не заходил, что я уж подумал, ты избегаешь мою любимую маму. Если бы она знала, то уже бы варила осьминога. Она делает его только для тебя, представляешь? Эта старая женщина шантажирует меня осьминогом! Говорит: «Приведи Хоупа, иначе ни единого щупальца на столе не увидишь», — представляешь? Только вот сангрия закончилась, тебе принести из дома? У меня есть замечательная приправа к ней. Нет? Не глупи, ты же никогда мне не отказывал. — Винсент подался вперёд и положил локти на колени, в упор взглянув на Хоупа. — Знаешь, я думаю, нам давно пора собраться всем вместе, как раньше. Моя мама приготовит ужин, придёт Митос со своей сестрой, ты, Зазго, мы возьмём еду, поднимемся на верхний этаж и запрём дверь, чтобы знать, если вдруг за Митосом ввалится отец или воспитательницы. Вот это было время, а? Проблемы казались совсем крошечными, зато мечты у нас были фантастическими. Я так рад, Митос и Рафаэль почти воссоздали эти мечты вокруг себя. Я уверен, что и у тебя всё наладится, Хоуп, всегда налаживалось. Пока мы рядом, мы не дадим тебе сгореть.

Под потолком веранды кружили стрекозы. Солнечные лучи уже не могли пробиться сквозь плотные заросли винограда, а нежные розовые цветы закрывались от вечерней прохлады. Хоуп ушёл как раз в тот момент, когда ко двору подъехала машина. Винсент провожал его, с трудом стоя на ногах, а его глаза стали тёмно-синими, как грозовая туча. Самая широкая улыбка играла на его лице, пока Хоуп не скрылся за поворотом.