Гарри Поттер не прощает ошибок (джен)

Я заглянул в «Дырявый котёл» лишь с одной целью — пропустить пару стаканчиков огневиски. Это тело меня изрядно утомило. Квиррелл, конечно, отвратителен: его трусливый запах, вечно влажные ладони, заикание, которое приходится имитировать даже тогда, когда хочется просто расслабиться и побыть собой. Но другого выхода у меня нет. Я привязан к этому жалкому профессору, как паразит к дохлой крысе, и вынужден терпеть его слабость, его страхи, его отвратительную привычку нервно облизывать губы.

Осушив первый стакан, я почувствовал, как огненная жидкость обжигает глотку Квиррелла, и на мгновение даже показалось, что я снова в своём теле — сильный, неуязвимый, великий. Но иллюзия быстро рассеялась.

Я огляделся. И сразу же моё внимание привлекла одна аура — весьма сильная, но странно прохладная, как дыхание ледника в июльский полдень. Среди привычного жара волшебных искр, которые исходили от посетителей бара, эта прохлада казалась чужеродной, почти неестественной. Я проследил её источник и увидел аккуратного мальчика в очках. Приглядевшись, я заметил шрам в виде молнии у его правого виска. Сомнений не оставалось — это был Гарольд Поттер. Тот самый мальчик, который, по всеобщему убеждению, уничтожил меня в Годриковой Лощине. От его магии исходила приятная, знакомая прохлада, резко контрастирующая с горячими, душными аурами других волшебников. Похожая магия — такая же холодная, тягучая, слегка пугающая — была и у меня самого. Я тогда ещё не понял, что это значит, но что-то внутри меня дрогнуло. Не страх — нет, Тёмный Лорд не знает страха. Скорее, древний инстинкт хищника, который почуял другого хищника.

Я потянулся за вторым стаканом, но, почувствовав острый, изучающий взгляд, обернулся. На меня смотрел Гарольд. Не просто смотрел — сверлил глазами, оценивал, взвешивал. Я узнал этот взгляд. Я сам так смотрел на своих врагов, когда был ребёнком в приюте. По привычке решив напугать его, я одарил мальчика своим фирменным пронизывающим, холодным взглядом — тем самым, который в моём прежнем теле заставлял взрослых магов падать на колени и молить о пощаде. Я ждал, что он испуганно отвернётся, опустит глаза, начнёт заикаться — как все. Я ждал привычной покорности. Но Поттер не только не отвернулся — он встретил мой взгляд с не меньшей холодностью. В его глазах не было ни страха, ни трепета, ни даже уважения. Там была спокойная, оценивающая наглость хищника, который смотрит на другого хищника и прикидывает, кто кого. Я был удивлён.

Признаюсь честно — я, Лорд Волан-де-Морт, испытал искреннее удивление. Никто ещё не смел мне противоречить. Никто. Даже Дамблдор, старый лис, всегда отводил глаза первым. А этот мальчишка просто сидел и смотрел, как будто я был не Тёмным Лордом, а забавной диковинкой. Хотя, возможно, этот мальчишка с его прохладной магией просто не знает, кто я. Или знает — и ему всё равно. Второе пугало больше.

Меня окликнул жалкий полукровка Хагрид — этот неуклюжий великан, вечно сующий свой нос туда, куда не следует, вечно улыбающийся, как идиот. Он представил мне Гарольда. Я, как обычно, ответил, слегка заикаясь, чтобы отвести подозрения: «К-к-квиррелл, п-профессор з-защиты», — пролепетал я, и меня едва не вырвало от собственного унижения. Но внутри всё кипело от любопытства. Мне нужно было проверить этого мальчика. Затем я проник в его сознание — это оказалось не так просто: его магия сопротивлялась, вибрировала, как натянутая струна, отталкивала меня, словно живая. Но в конце концов защита поддалась — я старше, опытнее, я знаю сотни способов взломать чужой разум. И я прошипел ему на парселтанге. Обычно маг не понимает меня, слыша лишь пронизывающее до пят шипение, от которого стынет кровь и волосы встают дыбом. Это звук древней магии, язык, на котором говорил сам Салазар Слизерин. И каково же было моё удивление, когда он ответил! Этот мальчик говорил на языке змей свободно, без акцента, как на родном. Это был первый шок. Я знал, что крестраж в его шраме передал ему часть моих способностей, но, чтобы настолько — нет, это было нечто большее. Он не просто шипел в ответ — он мыслил на парселтанге, он чувствовал этот язык каждой клеткой своего тела.

У нас завязался разговор. Короткий, отрывистый, полный недосказанностей и намёков. Мы говорили на змеином, и никто вокруг не понимал ни слова. Вдруг он упомянул, что благодарен мне. Я считал его Избранным, любимчиком Дамблдора, марионеткой, которую старый манипулятор натаскивает на подвиги и жертвенность. Я ждал от него ненависти, проклятий, детских угроз. А он благодарил меня за смерть своих, как он выразился, «слабых» родителей. Он заявил, что слабым людям в нашем мире не место. Я слушал и не верил своим ушам. Этот мальчик, которому едва исполнилось одиннадцать, уже усвоил главный закон нашей магии: выживает сильнейший, а слабые — лишь обуза. Но это было только начало. Я почувствовал холодок у себя в голове — холод тёмной магии, чужой, проникающий всё глубже, в самые потаённые уголки моего сознания. Он не просто говорил со мной — он сканировал меня, изучал, впитывал. Я изумился. Мальчик, под самым носом у старого манипулятора Дамблдора, играл с тьмой. Не боялся её, не отшатывался — он впускал её в себя, как впускают дыхание, и она слушалась его. Это было совершенно недопустимо с точки зрения светлого мира. И совершенно восхитительно с моей. Я понял, что сильно ошибался насчёт него. Он не был пешкой. Он был игроком. Когда он назвал Дамблдора эгоистом и рассмеялся, я заметил, что моя едва скрываемая улыбка не укрылась от него — он ухмыльнулся в ответ, как заговорщик, как сообщник. В тот момент мы поняли друг друга без слов.

Я попытался выбраться из его сознания, но это далось с трудом. Мальчик подпитывался мной! Он впитывал мою магию без всякого ритуала, без жезла, без заклинаний, без кровавых жертв. Просто находясь рядом, он тянул из меня силу, как губка воду, как вампир тянет кровь. Так мог сделать только старый хрыщ Дамблдор в минуты крайней концентрации, и то с огромными энергозатратами, после которых он выглядел на сто лет старше. Гарри же просто впитывал магию без усилий — играючи, естественно, как будто это было самым обычным делом в мире. Это было и страшно, и заманчиво одновременно. Я понял, что передо мной не просто талантливый ребёнок — передо мной феномен, каких не рождалось столетиями. Я решил проследить за этим интересным, холодным мальчишкой. Наложив сильные чары невидимости — многослойные, с элементами древней магии крови, с вплетением в саму ткань реальности, — я отправился за ним.

Мальчик был поразительно похож на меня в детстве: он не любил заводить друзей, держался особняком, ни с кем не сближался, в совершенстве владел магией (насколько я мог судить по его ауре и по тому, как легко он обращался с силой), был холоден и сдержан. Никаких детских ужимок, никакой глупой радости — только спокойная, почти взрослая серьёзность. Он жаждал власти. Я прочёл в его мыслях, что это его главная цель — не деньги, не слава, не любовь, а чистая власть, возможность заставлять других склоняться перед ним, возможность решать, кому жить, а кому умереть. Я узнавал себя. В возрасте одиннадцати лет я сидел в магическом приюте и думал ровно о том же. Было занимательно наблюдать, как он пытается выстроить маску удовлетворения при виде подарка от полукровки Хагрида — я видел фальшь, скрытое презрение, но посторонний бы поверил в его радость. У Олливандера он узнал моё второе имя — Волан-де-Морт. Я затаил дыхание. Интересно… Осмелится ли он произнести его, обращаясь ко мне? Пока нет, но я чувствовал — это только вопрос времени. В книжной лавке он прихватил пару книг по тёмным искусствам, ловко, не привлекая внимания продавца, спрятав их под мантию. Мальчик был не промах. Он так сильно напоминал меня — до дрожи, до холодного пота на спине Квиррелла. «Надо его привязать к себе, — подумал я тогда. — Подчинить. Сделать верным псом. Или… чем-то большим».

Когда Гарри вернулся на Тисовую улицу, я последовал за ним. Я намеревался проникнуть в его комнату — возможно, напугать ещё раз, проверить границы его страха, может быть, даже оставить след в его сознании. Но у самого дома я наткнулся на мощный невидимый барьер — такой плотный, такой древний, что мои лучшие чары невидимости слегка исказились, замерцали на краю зрения. Я попробовал обойти, но барьер опоясывал весь дом, словно кольцо из чистой, первозданной магии. Я заглянул в окна, но не смог разглядеть его спальню — словно внутри была ещё одна защита, слоистая, непроницаемая. «Где же он живёт?» — пронеслось у меня в голове. Это был не просто магический щит — это было нечто древнее, возможно, кровная магия материнской любви, та самая, которая когда-то спасла его от меня. Но чья? Лили Поттер давно мертва, а её заклинание должно было рассеяться. Не рассеялось. Оно стало ещё сильнее. Поттер жил под защитой, которую не мог пробить даже Тёмный Лорд.

К счастью, мальчик решил вернуться в «Дырявый котёл». Возможно, его что-то позвало туда, возможно, он сам не хотел оставаться в доме магглов. Я уже собирался проводить его до станции или вызвать «Ночной рыцарь» — это тело Квиррелла уставало от длительных переходов, — как вдруг он аппарировал. Аппарировал! Я стоял как громом поражённый, забыв даже поддерживать чары невидимости на полную мощность. Ему всего одиннадцать лет! Трансгрессия требует колоссальной магической силы и тончайшего контроля пространства — большинство волшебников овладевают ею к семнадцати годам после многих месяцев тренировок и после того, как сдадут экзамен и получат лицензию. Я сам научился аппарировать в пятнадцать, и это считалось феноменальным достижением, о котором судачил весь Хогвартс. А он — в одиннадцать. Без палочки. Без лицензии. Без малейших видимых усилий. Он просто исчез с Тисовой улицы и появился в «Дырявом котле», как будто переместился на другую сторону комнаты. Я явно недооценил его. Очень сильно недооценил. Гораздо сильнее, чем мне хотелось бы признавать. Я трансгрессировал вслед за ним — это было рискованно, магический след могли заметить авроры или, что хуже, Дамблдор, но любопытство и профессиональный интерес пересилили осторожность. К тому времени он уже вошёл в свою новообретённую комнату на втором этаже.

Каково же было моё изумление, когда он велел мне появиться и назвал меня Волан-де-Мортом. Он произнёс это имя — моё имя, имя, которое боятся произносить даже министерские чиновники, — без запинки, без страха, без малейшего трепета, как будто обращался к старому знакомому. Как будто мы были равны. Я проверил свои чары невидимости — они были в полном порядке. Пальцы Квиррелла дрожали, но чары держались крепко. Под ними я проходил мимо Дамблдора в коридорах Хогвартса — старый лис даже бровью не повёл. Я сидел в кабинете Снейпа, пока этот двуличный шпион проверял домашние задания, — и он ничего не заметил. А этот мальчишка не просто увидел меня сквозь чары — он назвал меня по имени. Решив, что разговор всё равно неизбежен и что лучше говорить с ним на моих условиях, я материализовался, сбросив невидимость. Я спросил, как он меня заметил, и он ответил: «Я видел твою ауру». Даже Дамблдор не мог разглядеть меня под этими чарами, даже великие легилименты прошлого — а этот мальчишка смог! Это было настоящее чудо. Или проклятие, в зависимости от того, на чьей стороне ты играешь. «Надо срочно переманить его на свою сторону, — подумал я. — Это очень ценный экспонат. Талант видеть невидимое бесценен. В сочетании с ранней аппартацией, парселтангом и врождённым вампиризмом он становится идеальным оружием». «Вот бы я был в своём теле», — мечтал я. «Я бы сделал его своим правым глазом. Или левой рукой. Или… кем-то большим». «Ничего, — одёрнул я себя. — Мы быстро проведём обряд. Сначала привяжем, потом воскресим, а там видно будет».

Тут он кинул в меня сгусток своей энергии. Чистую тьму, сжатую до размеров теннисного мяча, но такую плотную, что воздух вокруг заскрипел. Я едва успел выставить блок — инстинктивный, животный, потому что разум просто не успел среагировать, — и отбил этот сгусток с небольшим трудом. Я? С небольшим трудом? От мальчика? Я, Лорд Волан-де-Морт, чья магия заставляла дрожать авроров и министров, чьё имя вырезали на стенах как предупреждение, едва отразил атаку одиннадцатилетнего ребёнка. Если бы он вложил в тот сгусток чуть больше силы, если бы он ударил дважды подряд, если бы застал меня врасплох в другую секунду — моё тело Квиррелла могло бы не выдержать. Я мог бы погибнуть. Окончательно. Навсегда. Я был восхищён Гарольдом до глубины души. Изумительный мальчик. Он метает тёмные заклинания как обычные экспеллиармусы — без палочки, без слов, без жестов, просто силой желания и воли. Это уровень, которого я достиг только после создания первых крестражей, когда моя душа уже перестала быть полностью человеческой. А ему — одиннадцать. Он даже не понимает, насколько уникален. Я мгновенно вернул свою прежнюю бледную холодность — ту самую, ледяную маску, которая заставляла трепетать министерство и пугала Пожирателей смерти, — и начал наступление.

«Ты же не выдашь нас Дамблдору? Иначе я сотру тебе память и наложу Круциатус. Подчиняйся или страдай», — закончил я ледяным тоном, вложив в каждое слово всю свою волю, всю силу, всю угрозу, на которую был способен в этом жалком теле.

Я внимательно наблюдал за его реакцией — каждым движением зрачков, каждым сокращением мышц лица, каждым изменением ауры. И понял, что не ошибся. Он испугался — да, испугался по-настоящему, я видел это по внезапной бледности, по расширившимся зрачкам, по лёгкой дрожи в пальцах. Но это не был панический, животный испуг, который превращает жертву в трясущееся мясо. Нет. Это был испуг, который быстро сменился холодным любопытством. Он спросил, что такое Круциатус. Не от страха — от желания знать. Будущий тёмный лорд всегда изучает орудия пытки, прежде чем применить их на практике. Я сам в его возрасте читал о Круциатусе в запрещённых книгах, которые нашёл в подвале Блэк-хауса. А он спросил у меня — у того, кто изобрёл несколько вариаций этого проклятия. Я, в своей обычной манере, холодно усмехнулся и ответил, коротко, но красочно объяснив природу пыточного проклятия. Он слушал, и я видел, как в его глазах загорается жадный огонёк — не страх, а жадность. Ему было интересно. Он хотел знать, как мучить других, как заставлять их кричать и умолять о смерти. Мне показалось, что он сдался слишком легко — кивнул, согласился молчать, пообещал не выдавать меня Дамблдору. Но я знал этот взгляд. «Хорошая актёрская игра», — промелькнуло у меня в голове. Он не был сломлен. Он не был напуган настолько, чтобы подчиниться навсегда. Он просто притворялся, чтобы выиграть время, изучить меня, понять мои слабости, найти способ использовать меня. В точности как я сам поступал в детстве с теми, кто пытался мной командовать.

Для пущего страха — и для эффекта — я превратился в дым и покинул его комнату через окно, эффектно растворяясь в ночной тьме, как призрак. Это был старый трюк, но он работал безотказно. На его лице, в последний момент, как мне показалось, мелькнуло изумление (эффект сработал), восхищение (лестно, хотя и неожиданно) и что-то ещё — уверенность. Не надежда, не страх, не облегчение — именно уверенность. Он знал. Он знал, что я вернусь. И, кажется, он на это надеялся. Потому что в глубине души он такой же, как я — одинокий, холодный хищник, которому нужен наставник, который говорит на его языке. На языке змей. На языке тьмы. На языке власти. Он назвал меня Волан-де-Мортом — значит, он признаёт мою силу. Он не боится произносить это имя — значит, он уже мысленно стоит рядом со мной. Всё идёт по плану. Или по плану, который я только начинаю выстраивать.

Теперь, когда я перебрал в памяти всё — от первой ледяной встречи взглядов в «Дырявом котле» до финального превращения в дым, — я должен сделать выводы. Гарольд Поттер — не противник, которого можно уничтожить в лоб. Его способность аппарировать в одиннадцать лет, его дар видеть ауры под любыми чарами невидимости, его врождённое владение тёмной магией и умение впитывать чужую силу делают его слишком опасным для прямого столкновения — особенно в этом жалком, изношенном теле Квиррелла. Его нельзя подчинить грубой силой — ни Круциатус, ни Империус, ни угрозы смерти не сломят его. Я видел это по его глазам. Он из тех, кто умирает стоя, а не ползает на коленях. Если я попытаюсь сломать его пытками, он либо умрёт (и тогда я потеряю уникальный экземпляр), либо выживет и станет моим заклятым врагом навсегда. А враг, который видит невидимое и аппарирует в одиннадцать лет, — это враг, от которого не спрятаться нигде. Остаётся третий путь: привязать. Стать для него не врагом, не рабом, а наставником. Единственным, кто понимает его природу, кто не боится его тьмы, кто готов учить его тьме. Я буду давать ему знания, которые Дамблдор прячет в Запретной секции. Я буду учить его заклинаниям, которые превращают врагов в прах. Я покажу ему, как власть делает человека богом. А когда он увидит, что мои уроки приносят реальную силу — не пустые проповеди о любви и дружбе, а настоящую, грубую, тёмную власть, — он сам придёт ко мне. Сначала как ученик, потом как союзник. А союзника всегда можно обратить в слугу… или, если он окажется слишком опасен, в жертву для ритуала воскрешения. Он назвал меня Волан-де-Мортом — и в этом имени, произнесённом его голосом, я услышал не вызов, а узнавание. Он видит во мне не монстра из сказок, а единственного, кто может сделать его по-настоящему великим. Я не разочарую его. А потом… потом посмотрим, кто кого переиграл.

Я растворился в ночи, направляясь к Хогвартсу. В холодных коридорах замка меня ждала роль заикающегося Квиррелла, но внутри меня горел огонь — не ярости, не мести, а предвкушения. Великая игра начиналась. Гарольд Поттер, ты даже не представляешь, какие ставки сделаны. Но ты уже в игре. И назад дороги нет.