Цветение на крови (гет)

Утро пришло сырое и серое, без солнца. Туман висел между деревьями, и идти было трудно — ноги тонули во мху, ветки хлестали по лицу. Говард шёл первым, но шаг его стал короче, осторожнее. Он больше не оглядывался по сторонам — он вслушивался. В тишину, которая здесь, в глубине леса, казалась не просто отсутствием звуков, а кем-то крадущимся след в след.

— Лес не хочет нас пускать, — сказал он негромко. — Чувствуете?

Радомир промолчал, но по тому, как он сжал челюсти, было видно — чувствует. Давление. Чужое, недоброе внимание. Кажется, что кто-то смотрит из-за каждого ствола.

Дан плёлся последним, то и дело ощупывая под рубахой медальон. Он грел кожу даже сквозь ткань, и это тепло было единственным, что не давало ему окончательно поддаться страху. Ему казалось, что медальон стал частью его самого и что он… Не подобрать слов для этого смутного, тянущего чувства.

К полудню туман немного развеялся, и компания вышла на небольшую поляну. Посередине, окружённый кольцом замшелых камней, стоял плоский, явно обработанный человеческими руками валун. На его поверхности были вырезаны знаки — старые, почти истёршиеся.

— Алтарь, — определил Говард. — Древний. Наверное, ещё до той битвы.

Светан шагнул ближе и протянул руку.

— Не трогай, — резко бросил Говард. — Неизвестно, что это и для чего.

Светан отдёрнул пальцы, будто обжёгся.

— Правильно говорит старик. Не трогай.

Голос раздался сверху, и все четверо вздрогнули как по команде. Дан запрокинул голову в сторону говорившего и почувствовал, как сердце пропустило удар.

На ветке старой пихты сидела женщина. Молодая — на вид не больше тридцати. Длинные тёмные волосы свободно спадали на плечи, переплетаясь с хвоей, будто она была частью леса. Глаза — цвета старого серебра — смотрели без страха, с лёгкой, едва уловимой насмешкой.

— Вы кто? — выдохнул Светан, и голос его дрогнул.

Женщина легко соскользнула с ветки. Трава под её босыми ногами даже не примялась.

— А вы как думаете? — она скрестила руки на груди. — Заблудились, путники?

Радомир положил руку на меч, но не вытащил.

— Ты ведьма?

— Я хозяйка этого леса. А вы — гости. Непрошеные, но гости. Что ищете?

Голос её звучал спокойно, почти ласково, но от этого спокойствия становилось ещё тревожнее.

— Мы… мы ищем старые вещи, — выдавил Светан. — Артефакты. Говорят, здесь раньше маги…

— Умерли. Всё, что осталось после них, давно сгнило или превратилось в труху. А то, что не сгнило, лучше не трогать. Поверьте.

— А ты? — Радомир справился с голосом. — Ты здесь давно?

Ведьма перевела взгляд на него, и в её серебряных глазах мелькнуло что-то, похожее на усталую грусть.

— Давно. Так давно, что забыла, сколько лет. И все вы, искатели, приходите и уходите. А я всё здесь. И буду, когда вы уже станете землёй.

Она обвела взглядом отряд — быстро, цепко. И вдруг её глаза остановились на Дане. Тот почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок, а медальон под рубахой словно толкнулся в грудь.

— А ты, мальчик, — сказала она, и голос её утратил насмешливые нотки, стал серьёзным, почти печальным. — Будь осторожен с тем, что носишь у сердца. Не всё, что блестит, приносит удачу.

Дан вздрогнул и невольно прижал руку к груди.

— Я… я не понимаю, о чём вы, — пробормотал он.

— Поймёшь, когда придёт время. — Лора перевела взгляд на остальных. — Я могла бы вас убить. Но в вас нет зла. Вы просто глупы. Идите назад, пока не поздно. Глубже в лес вам делать нечего.

— А если мы не послушаем? — голос Радомира дрогнул.

Лора молча кивнула в сторону, где под корнями белели чьи-то кости, наполовину вросшие в землю.

— Тогда останетесь здесь. Как те, кто приходил до вас.

Светан побелел.

— Мы уйдём. Прямо сейчас.

— Правильно. Идите на запад, вдоль ручья. К вечеру покинете лес.

Она ещё раз взглянула на Дана — пристально, с каким-то странным, почти материнским сожалением. И, не сказав больше ни слова, шагнула между деревьями и растворилась в тумане.

--

Они шли назад быстро, почти бежали. Лес расступался перед ними, словно и сам хотел, чтобы незваные гости убрались восвояси. Ветки, ещё утром хлеставшие по лицам, теперь послушно отводились в стороны. Туман редел.

Солнце клонилось к закату, когда они вышли на опушку.

Радомир обернулся. Лес стоял чёрной стеной, молчаливый и великий.

— Она правда нас отпустила? — прошептал Светан.

— Правда. Сказала же: не злые мы, только глупые. И я правда чувствую себя глупцом.

Дан молчал. Медальон всё ещё тлел, и это тепло теперь казалось не уютным, а тревожным.

— Идём, — скомандовал Радомир. — Засветло надо добраться до тракта.

Они зашагали прочь. Дан обернулся лишь раз. Лес стоял неподвижно, но ему показалось — или нет? — что из тёмной глубины за ним кто-то следит.

--

Ночью, в придорожном трактире, он не мог уснуть. Медальон жёг грудь, мысли путались. Слова ведьмы звучали в ушах: «Будь осторожен с тем, что носишь у сердца».

Утром, когда товарищи собирались в путь, Дан сказал:

— Я остаюсь.

Радомир вскинул брови.

— Здесь? Ты спятил?

— Я… мне надо кое-что понять. — Дан и сам не мог объяснить, зачем. Просто чувствовал — уйти сейчас было бы неправильно.

— Ну, как знаешь. Мы тебя не держим.

Они попрощались — коротко, по-мужски. Светан хлопнул его по плечу, Говард молча кивнул. А потом ушли, и их фигуры вскоре затерялись в утренней дымке.

Дан остался один. Он постоял немного, глядя им вслед, потом развернулся и зашагал обратно — туда, где на горизонте темнела стена проклятого леса.

--

Что было дальше, он потом помнил смутно, как в лихорадочном сне. Ярче всего — резкую боль, и, кажется, он оступился и напоролся на острый сук или просто что-то острое. Кровь, тёплая и липкая, заливающая рубаху. Темнота.

А потом он открыл глаза.

Мир изменился. Краски стали ярче, звуки — резче, запахи — гуще. Он чувствовал… всё. И голод. Не тот, что утоляется обычными явствами, — другой, гнусный, звериный, от которого сводило челюсти.

Он понял, что умер. И родился заново.

Жан. Теперь меня будут звать Жан.

Он поднялся и, не оглядываясь, пошёл прочь. Впереди была новая жизнь. Или новая смерть — это уж как посмотреть.

Так прошли годы. Он научился жить, скрывать свою природу. Странствовал, нанимался в охрану, в следопыты, нигде не задерживаясь надолго. Люди чувствовали в нём что-то чужое и сторонились. А он и не стремился к близости. Он просто пытался выжить.

Медальон он по-прежнему носил на груди. Камень оставался тёплым, иногда — почти горячим, но Жан так и не понял, что означает это тепло. Он знал только, что эта вещь — его проклятие и его единственная связь с тем, кем он был раньше.

Пока однажды судьба не привела его… в банду разбойников.