Цветение на крови (гет)

Тишина в проклятом лесу никогда не была пустой. Она дышала, наблюдала, выжидала — и Лора, сидевшая на крыльце покосившейся избы, давно научилась различать её оттенки. Сегодня тишина была словно паутинка, потревоженная тщетными трепыханиями жертвы.

Всадник появился без звука. Белый конь, белый плащ, тьма под капюшоном. Лора подняла голову от чашки травяного отвара и прищурилась. За столетия одиночества она повидала всяких: кладоискателей, святош, беглых преступников, пару раз — таких же отшельников, как она. Но этот… От него веяло не просто угрозой. От него веяло пустотой. Это настораживало сильнее обнажённого меча.

Он спешился, привязал коня к низкой ветке пихты, откинул капюшон и неторопливо двинулся к крыльцу. Лора вгляделась в него намётанным глазом: обычное лицо — разве что глаза слишком тёмные, спокойные. А потом взгляд скользнул дальше: фигура, белый плащ, меч. Плечи развёрнуты, движения скупы. Не наёмник. Странствующий рыцарь? Нет! На груди, будто рыбка на глади озера, блестнул нательный крест. Картинка сложилась — фанатик. Таких она видела десятками — только этот был какой-то… другой.

— Заплутал, путник? — спросила она, не вставая. Голос звучал ровно, лениво, хотя под рёбрами уже сжалась тревога. — Или по делу?

— Ищу, — ответил он. Голос под стать глазам: низкий, ровный, без дрожи. — Тебя.

— Меня? — Она отставила чашку, поднялась, опираясь плечом о дверной косяк. — А я уж думала, про меня забыли. Столетия — срок немалый. Даже для такой, как я.

— Молва не умолкает, — сказал он, подходя ближе. Остановился в трёх шагах — ровно на границе, где начиналась её территория. — О твоей силе, о том, как короля послала. И о маге, что с тобой враждовал.

Лора хмыкнула.

— Вельмир? Старый дурень. Враждовали когда-то, теперь просто сосуществуем. — Она скрестила руки на груди. — А ты, стало быть, пришёл меня убить? Очистить мир от скверны, спасти заблудшие души?

Он не ответил. Только смотрел — и в его тёмно-сером взгляде было что-то, чего Лора не могла уловить. Не ненависть, не страх. Холодное. Расчётливое.

— Ну что ж, — она пожала плечами, — попробуй.

Она подняла руку. Ветка старой пихты качнулась, потянулась к его плечу. Кончик замер в дюйме от шеи. Конь за её спиной всхрапнул, дёрнул поводья, но был привязан. Всадник даже не обернулся.

— Не боишься? — спросила Лора, склонив голову.

— Нет.

— Зря...

Она опустила руку, и ветка вернулась на место. Лора шагнула вперёд. Теперь они стояли лицом к лицу.

— Знаешь, охотник, — сказала она, — столетия держу я этот лес. Дорого это даётся. Приходили многие — уходили никем. И ты уйдёшь… в могилу.

Она выдохнула. Воздух сгустился, налился зеленоватой мутью. Запахло горьким миндалём — её яд, тот, что валил медведей за пару вдохов. Конь заржал, вставая на дыбы, но верёвка держала. Всадник даже не взглянул в его сторону. Облако окутало его лицо, он вдохнул, закашлялся — и устоял.

Лора ждала. Секунда, другая, третья. Он должен был упасть. Но он выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на неё. В глазах — ни боли, ни страха. Или ей только почудился озорной проблеск?

И тогда она поняла.

— Ты… — голос сорвался. — Ты не человек. Вам—

Он не дал договорить. Сталь вошла под рёбра — быстро, без замаха. Лора выдохнула, схватилась за белый плащ и начала оседать. Он придержал её за плечо.

— …пир, — закончила она хриплым шёпотом, заглядывая в его древние глаза. — Ты обманул меня…

Он молчал. Смотрел, как жизнь уходит из её серебряных глаз. Торжества не было. Безразличие и может капелька настольгии.

Она сглотнула — в горле заклокотала кровь. Собрав последние силы, вытолкнула слова вместе с хрипом:

— Встретимся… в аду… подлец…

Голос прервался, она закашлялась — тёмные брызги оросили плащ. И уже почти беззвучно, одними губами:

— …я тебя там найду…

Пальцы её разжались.

Вампир опустил тело на землю, достал флакон из тёмного стекла. Приложил горлышко к её губам — узловатая алая нить потянулась из приоткрытого рта, сворачиваясь спиралью внутри.

И в тот же миг тело Лоры начало меняться. Кожа сморщилась, посерела, волосы из чёрных стали белыми, как первый снег. Лицо прорезали морщины, руки превратились в костлявые ветки. Из молодой женщины в несколько ударов сердца стала дряхлой старухой.

Он закупорил флакон, спрятал за пазуху. Вытер меч о подол её платья, убрал в ножны. Отвязал коня и легко взлетел в седло. Тронул поводья — и белый в яблоках конь послушно двинулся прочь, в сгущающиеся сумерки.

Лес за его спиной молчал. Только ветер шумел в кронах старых пихт, да где-то далеко завыл одинокий зверь — то ли прощаясь с хозяйкой, то ли приветствуя

Дорога змеилась между холмами, поросшими жёстким кустарником. За перевалом трава была зелёная, сочная — здесь же стелилась серая, колючая, будто пряталась от солнца.

Говард шагал первым. Он редко открывал рот, но если открывал, то это стоило как минимум полновесный золотой. Сейчас он молчал, и только пальцы правой руки, лежавшие на рукояти меча, сжимались и разжимались — единственное, что выдавало его беспокойство.

— Скоро лес, — бросил он через плечо.

Радомир прищурился, глядя на тёмную полосу на горизонте. Она наползала, как туча, и у него заныло под рёбрами.

— Ну наконец-то. А то я уж думал, этот твой лес — сказки для дурачков да детей.

— Для дураков тут всё сказки. — Говард не обернулся, но по голосу было слышно — не шутит. — Умные сюда не ходят.

Светан, молодой парень с мешком, из которого вызывающе торчала лопата, засмеялся. Ему было едва за двадцать, и он единственный шёл сюда не ради денег.

— А мы, значит, умные? Мы приключения ищем!

— Ты ищешь. — Радомир поправил перевязь меча. — А я ищу артефакты. И если повезёт, золотишко. Легенды про этот лес старые, там добра должно быть — немерено.

Дан, шедший последним, поёжился. Он был самым молодым и самым стеснительным из-за неопытности. Слова часто застревали где-то на полпути от сердца к языку. Он пошёл в этот поход за старшего брата Свена, который слёг с лихорадкой, и теперь чувствовал себя лишним.

— А если легенды не врут? — спросил он, ни к кому не обращаясь. — Если лес правда проклят?

— Проклят, не проклят. — Радомир отмахнулся. — Люди всё преувеличивают. Ну, подумаешь, битва была. Маги сражались, кровью землю залили. От этого и звери странные пошли. Но зверь — он и есть зверь, от меча не убежит. Главное, чтоб до нас всё не вынесли!

— А я слышал, — Светан понизил голос, будто кто-то мог подслушать посреди пустых холмов, — что там, в глубине, твари живут, каких нигде больше нет. И все они сторожат то, что осталось от тех магов. Амулеты, посохи, свитки с заклинаниями...

— Амулеты. — Говард хмыкнул. — Ты сначала войди и найди, а затем выйди.

Дан снова поёжился. Он думал о ведьме. В трактире, где они ночевали три дня назад, старик-хозяин, подавая им эль, заговорил о ней. Голос его звучал без страха, с каким-то почтительным придыханием.

— Живёт там одна, в самой чаще. Молодая, красивая, а глаза старые-престарые. И никого не трогает, если не лезть. Даже помогает иногда, если попросить по-хорошему.

Радомир тогда фыркнул.

— Ведьма — и помогает? Сказки для детей.

— Не скажи, — вмешался Говард, и все удивлённо обернулись. — Я сам от стариков слышал. Живёт она там давно, ещё до той битвы. И людей не трогает, это правда. Но кто с оружием идёт или с дурными мыслями — тех она чует за версту.

Радомир похлопал по мечу.

— Пусть чует. Мы с миром идём, с добром. Если она мудрая — поймёт.

Говард покачал головой, но спорить не стал. А Дан запомнил. И теперь, глядя на темнеющую впереди стену леса, он всё думал о той женщине с серебряными глазами и гадал, что их ждёт под этими кронами.

--

Лес надвигался. Сначала потянуло сыростью и гнилью — запах, который не спутаешь ни с чем. Потом стихли птицы. Совсем. Даже ветер, гулявший по холмам, здесь застревал и затихал, будто боялся потревожить вековой покой.

На опушке они остановились. Деревья стояли плотной стеной — чёрные, могучие пихты с ветвями, опущенными до самой земли. Между ними клубился туман, как плесень. Тишина перестала быть пустотой — она давила, угнетала.

— Ну что, — Радомир обернулся к остальным, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Кто первый?

Никто не ответил. Даже Светан, всегда готовый лезть вперёд, потупился.

Тогда Радомир сам шагнул под сень деревьев, и лес сомкнулся за ним.

--

Внутри оказалось ещё мрачнее. Свет проникал с трудом — даже днём царил зелёный, болотный полумрак. Ноги утопали во мху, из-под сапог разбегались бледные, почти прозрачные жуки. Пахло грибами и чем-то сладковатым — то ли гниющими ягодами, то ли чем-то похуже.

Говард вёл их по едва заметным приметам. Дан заметил, как напряжены его плечи.

— Здесь кто-то был, — сказал Говард, останавливаясь.

Все замерли. На поляне перед ними, окружённой плотным кольцом пихт, лежали кости. Не человеческие — чьи-то крупные, звериные, но сложенные в странный, неестественный круг.

— Волки? — спросил Дан, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Говард покачал головой.

— Не волки. Совсем другое...

Он присел на корточки, рассматривая кости, потом указал на следы во мху — ровные, чёткие, словно кто-то специально уложил их по кругу.

— Видите? Это не звери. Это кто-то разложил. Как знак. Или предупреждение.

— Может, тот, кто здесь живёт? — предположил Светан, но голос прозвучал неуверенно.

— Может.

Радомир помрачнел.

— Идём дальше. Но будьте начеку. И держитесь вместе.

Они двинулись дальше, и чем глубже заходили, тем сильнее давила тишина. Воздух стал тяжёлым, влажным. Впереди, метрах в двадцати, что-то мелькнуло — большое, серое, бесшумное, как тень.

— Там! — дёрнулся Дан.

Говард резко поднял ладонь.

— Тихо. Это не зверь.

— А кто?

Говард обернулся. Лицо его было бледным.

— Не знаю. Но оно смотрит.

Несколько мгновений они стояли, вглядываясь в темноту между стволами. Ничего. Только тени, дрожащие от ветра, которого не было.

— Предлагаю заночевать здесь, — сказал Говард, опуская руку. — Дальше в темноту соваться опасно и глупо. Разводим костёр, и чтобы никто никуда не отходил!

--

Ночь тянулась бесконечно. Костёр потрескивал, отбрасывая на стволы пляшущие тени. Дан лежал, завернувшись в плащ, и смотрел на пламя. Сон не шёл. Всё время казалось, что из темноты кто-то смотрит — пристально, не мигая. Он уже собрался перевернуться на другой бок, как услышал шёпот.

Тихий, настойчивый, он доносился из глубины леса. Дан не разобрал слов, но был уверен — зовут именно его.

Он поднялся, стараясь не шуметь. Оглядел спящих товарищей — все дышали ровно. Дан, сам не понимая зачем, шагнул прочь от костра, в темноту.

Ноги несли его между деревьями, будто сами знали дорогу. Месяц светил сквозь редкие облака, отбрасывая причудливые тени от густых крон. Ветки не хлестали по лицу — наоборот, расступались, давая пройти. Вскоре он оказался у корней уродливо перекошенной пихты — огромной, в три обхвата. Корни выступали из земли, образуя сплетения, похожие на костяшки гигантских пальцев.

Что-то блеснуло в свете луны.

Дан нагнулся и поднял с земли медальон. Старое серебро, тёмный, красноватый камень посередине — не то гранат, не то аметист. На оборотной стороне — потёртая гравировка: то ли зверь, то ли затейливый вензель. Камень был тёплым, почти горячим, и Дану показалось, что он пульсирует.

Он сжал находку в кулаке и поспешил обратно к костру. Сердце колотилось как после бешеной гонки со смертью, в которой победа осталась за тобой. Ему казалось, что он нашёл что-то важное. Что-то, что изменит всю его жизнь.

И он никому не скажет о находке. Незачем.

Утро пришло сырое и серое, без солнца. Туман висел между деревьями, и идти было трудно — ноги тонули во мху, ветки хлестали по лицу. Говард шёл первым, но шаг его стал короче, осторожнее. Он больше не оглядывался по сторонам — он вслушивался. В тишину, которая здесь, в глубине леса, казалась не просто отсутствием звуков, а кем-то крадущимся след в след.

— Лес не хочет нас пускать, — сказал он негромко. — Чувствуете?

Радомир промолчал, но по тому, как он сжал челюсти, было видно — чувствует. Давление. Чужое, недоброе внимание. Кажется, что кто-то смотрит из-за каждого ствола.

Дан плёлся последним, то и дело ощупывая под рубахой медальон. Он грел кожу даже сквозь ткань, и это тепло было единственным, что не давало ему окончательно поддаться страху. Ему казалось, что медальон стал частью его самого и что он… Не подобрать слов для этого смутного, тянущего чувства.

К полудню туман немного развеялся, и компания вышла на небольшую поляну. Посередине, окружённый кольцом замшелых камней, стоял плоский, явно обработанный человеческими руками валун. На его поверхности были вырезаны знаки — старые, почти истёршиеся.

— Алтарь, — определил Говард. — Древний. Наверное, ещё до той битвы.

Светан шагнул ближе и протянул руку.

— Не трогай, — резко бросил Говард. — Неизвестно, что это и для чего.

Светан отдёрнул пальцы, будто обжёгся.

— Правильно говорит старик. Не трогай.

Голос раздался сверху, и все четверо вздрогнули как по команде. Дан запрокинул голову в сторону говорившего и почувствовал, как сердце пропустило удар.

На ветке старой пихты сидела женщина. Молодая — на вид не больше тридцати. Длинные тёмные волосы свободно спадали на плечи, переплетаясь с хвоей, будто она была частью леса. Глаза — цвета старого серебра — смотрели без страха, с лёгкой, едва уловимой насмешкой.

— Вы кто? — выдохнул Светан, и голос его дрогнул.

Женщина легко соскользнула с ветки. Трава под её босыми ногами даже не примялась.

— А вы как думаете? — она скрестила руки на груди. — Заблудились, путники?

Радомир положил руку на меч, но не вытащил.

— Ты ведьма?

— Я хозяйка этого леса. А вы — гости. Непрошеные, но гости. Что ищете?

Голос её звучал спокойно, почти ласково, но от этого спокойствия становилось ещё тревожнее.

— Мы… мы ищем старые вещи, — выдавил Светан. — Артефакты. Говорят, здесь раньше маги…

— Умерли. Всё, что осталось после них, давно сгнило или превратилось в труху. А то, что не сгнило, лучше не трогать. Поверьте.

— А ты? — Радомир справился с голосом. — Ты здесь давно?

Ведьма перевела взгляд на него, и в её серебряных глазах мелькнуло что-то, похожее на усталую грусть.

— Давно. Так давно, что забыла, сколько лет. И все вы, искатели, приходите и уходите. А я всё здесь. И буду, когда вы уже станете землёй.

Она обвела взглядом отряд — быстро, цепко. И вдруг её глаза остановились на Дане. Тот почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок, а медальон под рубахой словно толкнулся в грудь.

— А ты, мальчик, — сказала она, и голос её утратил насмешливые нотки, стал серьёзным, почти печальным. — Будь осторожен с тем, что носишь у сердца. Не всё, что блестит, приносит удачу.

Дан вздрогнул и невольно прижал руку к груди.

— Я… я не понимаю, о чём вы, — пробормотал он.

— Поймёшь, когда придёт время. — Лора перевела взгляд на остальных. — Я могла бы вас убить. Но в вас нет зла. Вы просто глупы. Идите назад, пока не поздно. Глубже в лес вам делать нечего.

— А если мы не послушаем? — голос Радомира дрогнул.

Лора молча кивнула в сторону, где под корнями белели чьи-то кости, наполовину вросшие в землю.

— Тогда останетесь здесь. Как те, кто приходил до вас.

Светан побелел.

— Мы уйдём. Прямо сейчас.

— Правильно. Идите на запад, вдоль ручья. К вечеру покинете лес.

Она ещё раз взглянула на Дана — пристально, с каким-то странным, почти материнским сожалением. И, не сказав больше ни слова, шагнула между деревьями и растворилась в тумане.

--

Они шли назад быстро, почти бежали. Лес расступался перед ними, словно и сам хотел, чтобы незваные гости убрались восвояси. Ветки, ещё утром хлеставшие по лицам, теперь послушно отводились в стороны. Туман редел.

Солнце клонилось к закату, когда они вышли на опушку.

Радомир обернулся. Лес стоял чёрной стеной, молчаливый и великий.

— Она правда нас отпустила? — прошептал Светан.

— Правда. Сказала же: не злые мы, только глупые. И я правда чувствую себя глупцом.

Дан молчал. Медальон всё ещё тлел, и это тепло теперь казалось не уютным, а тревожным.

— Идём, — скомандовал Радомир. — Засветло надо добраться до тракта.

Они зашагали прочь. Дан обернулся лишь раз. Лес стоял неподвижно, но ему показалось — или нет? — что из тёмной глубины за ним кто-то следит.

--

Ночью, в придорожном трактире, он не мог уснуть. Медальон жёг грудь, мысли путались. Слова ведьмы звучали в ушах: «Будь осторожен с тем, что носишь у сердца».

Утром, когда товарищи собирались в путь, Дан сказал:

— Я остаюсь.

Радомир вскинул брови.

— Здесь? Ты спятил?

— Я… мне надо кое-что понять. — Дан и сам не мог объяснить, зачем. Просто чувствовал — уйти сейчас было бы неправильно.

— Ну, как знаешь. Мы тебя не держим.

Они попрощались — коротко, по-мужски. Светан хлопнул его по плечу, Говард молча кивнул. А потом ушли, и их фигуры вскоре затерялись в утренней дымке.

Дан остался один. Он постоял немного, глядя им вслед, потом развернулся и зашагал обратно — туда, где на горизонте темнела стена проклятого леса.

--

Что было дальше, он потом помнил смутно, как в лихорадочном сне. Ярче всего — резкую боль, и, кажется, он оступился и напоролся на острый сук или просто что-то острое. Кровь, тёплая и липкая, заливающая рубаху. Темнота.

А потом он открыл глаза.

Мир изменился. Краски стали ярче, звуки — резче, запахи — гуще. Он чувствовал… всё. И голод. Не тот, что утоляется обычными явствами, — другой, гнусный, звериный, от которого сводило челюсти.

Он понял, что умер. И родился заново.

Жан. Теперь меня будут звать Жан.

Он поднялся и, не оглядываясь, пошёл прочь. Впереди была новая жизнь. Или новая смерть — это уж как посмотреть.

Так прошли годы. Он научился жить, скрывать свою природу. Странствовал, нанимался в охрану, в следопыты, нигде не задерживаясь надолго. Люди чувствовали в нём что-то чужое и сторонились. А он и не стремился к близости. Он просто пытался выжить.

Медальон он по-прежнему носил на груди. Камень оставался тёплым, иногда — почти горячим, но Жан так и не понял, что означает это тепло. Он знал только, что эта вещь — его проклятие и его единственная связь с тем, кем он был раньше.

Пока однажды судьба не привела его… в банду разбойников.

Лагерь расположился в старой каменоломне — месте глухом, со всех сторон закрытом скалистыми уступами. Внутри горели костры. И пахло, как в любом уважающем себя гадюшнике, отвратно. Душок из смеси жареного мяса, дешёвого вина и аромата давно немытых тел.

Бьянка сидела на бочке, заменявшей ей трон, и оценивала добычу. Монеты звенели сквозь пальцы, и этот звук был её музой. Свою долю она всегда откладывала отдельно, но и остальных не обижала — делила поровну, как и обещала, когда собирала банду. За это её и уважали. И за то, что никогда не колебалась, когда нужно было принять решение, — а это в их ремесле ценилось дороже золота.

Рядом, развалившись на куче тряпья, пил из бурдюка Яр — её окаянная правая рука. Здоровенный детина с разбитым носом и вечно хмурым взглядом — зато послушный и когда нужна грубая сила, а не мозги и харизма, незаменимый.

— Хороший денёк, — довольно пробасил он, вытирая рот рукавом. — Купцы теперь заиками останутся и сто раз подумают, прежде чем на эту дорогу сунуться.

Бьянка неодобрительно качнула головой, но глаз от заветных серебряков так и не отвела.

— А ты подумал, что если не сунутся, то нам придётся перебраться в другие края. А если растреплют в трактирах… — неодобрительно цокнула языком. — Пока весть не разнесли, надо брать больше. А как опомнятся и начнут нанимать охрану — снимемся с места. Дорог неисчислимое множество, а найти хлебное место для нас не проблема.

Яр покивал, явно делая вид, что ему интересны планы атаманши на будущее. Щегол же — молодой парень с вечно горящими глазами и дурацким прозвищем, полученным за талант к подражанию птицам, — подбросил тщательно отсчитанную монету и рассмеялся.

— А Жан говорил, что это место золотое! Ещё пара таких обозов — и можно купить дом в городе и зажить по-людски!

— Ага, — хмыкнул Старый Хром, сидевший у костра и лелеявший давным-давно разбитую лодыжку. — Тебя с твоей рожей в город не пустят. Сразу в цепи. И поделом.

Милка сидела чуть поодаль, на камне, и точила стрелы — методично, с ожесточённой сосредоточенностью. Она редко подавала голос когда бы то ни было, но всегда слушала. Бьянка очень ценила её хладнокровие, здравомыслие и способность подмечать всякие мелочи. Своей внимательностью и развитым шестым чувством она не раз выручала товарищей.

В самом тёмном месте сидел Жан. Он появился в банде где-то с полгода назад. Худой, молчаливый, с тёмными кругами под глазами. Бьянка не прогнала его, потому что он оказался умелым следопытом, знал лес лучше чем свои пять пальцев. И приятным бонусом — никогда не встревал в чужие разговоры. Однако бывало, что, оборачиваясь, она ловила на себе его неприятно изучающий взгляд. Это и раздражало, и интриговало. Он будто знал всё: её чувства, мысли, страхи, что было и что будет.

Данное сборище можно охарактеризовать как в двух словах, вроде «шайка лейка», так и целым набором эпитетов, как очень литературными, так и из ненормативной лексики. Но одно Бьянка знала точно: они, всё её сборище странных, неординарных, немножко, а может и множко, сумасшедших, верных — её семья и друзья.

— Завтра возьмём ещё один обоз, — сказала она, ссыпая монеты в кошель. — А пока — отдыхайте. Но чтоб без драк и без пьяных выходок. Яр, это в первую очередь тебя касается.

Яр хмуро крякнул и сделал ещё глоток.

* * *

На следующий день они вышли к тракту до того, как солнце лениво приклеилось на небосвод. Место было удобное: дорога здесь сужалась, зажатая между холмами, и обозу было не развернуться.

Но вместо купеческого каравана на дороге показалась одинокая телега. Её тащила, впрягшись в оглобли, измождённая женщина в рваном платье. Рядом плелись двое детей — мальчик лет десяти и девочка помладше, босые, грязные.

Яр, лежавший в кустах, скривился.

— Переселенцы. Голь перекатная. Пропускаем?

Бьянка, прищурившись, разглядывала телегу. Что-то в этой картине её зацепило. Не жалость — другое. Слишком грязная одежда на девочке — и слишком чистые, ухоженные руки. Ни загара, ни мозолей. Такие руки не таскают оглобли и не копаются в земле. А может это внешне добротная ткань, под всей этой грязью? Бьянка не могла понять, что именно её смущает, но нутро подсказывало: здесь есть что-то, чего она не видит.

— А чего проходить? — процедила она. — У них наверняка припрятано что-то ценное.

— Бьянка, это ж не купцы, — нахмурился Старый Хром. — Это беднота. У них ничего нет.

— Тем легче, тяжести таскать не придется — отрезала она и первой выскочила на дорогу, выхватывая нож.

Банда высыпала следом. Женщина закричала, заслоняя детей. Мальчишка выскочил вперёд, выставив палку.

— Не трогайте маму! — крикнул он срывающимся голосом.

Яр, даже не глядя, отмахнулся от него, как от мухи. Удар вышел несильным — так, чтобы отбросить в сторону. Но мальчик, не удержав равновесия, упал и ударился головой о торчащий из земли камень. Глухой, страшный звук. И тишина.

— Яр! — вскрикнула Милка, опуская лук.

— Да ничего, жить будет, — буркнул тот, но в голосе его уже не было уверенности.

Мальчик не двигался. Из-под светлых волос натекала тёмная лужица.

Щегол тем временем уже рылся в телеге, вырывая у женщины мешочек с медяками — жалкие гроши, всё, что у них было. Женщина рыдала, прижимая к себе дочку.

Жан стоял в стороне, сжимая и разжимая кулаки. Он смотрел то на мальчика, то на Бьянку, и в его взгляде читалось нет, не осуждение. Скорее — боль. И страх, но не за себя.

Он хотел шагнуть вперёд, но Бьянка перехватила его взгляд и покачала головой.

— Не лезь. Это не твоё дело.

Жан вздрогнул и опустил глаза.

— Заткните их, — бросила Бьянка, кивая на женщину с девочкой.

Яр замахнулся, но Милка встала между ними.

— Хватит, — сказала она, и все замерли. — Мы взяли что хотели. Уходим.

Бьянка посмотрела на неё. В глазах Милки стояло что-то, чего атаманша раньше не замечала. Страх? Отвращение? Или жалость — та самая, которую Бьянка давно в себе задавила?

Злость вспыхнула мгновенно. Она сама не поняла, от чего — от этой жалости или от того, что ошиблась. Ошиблась в добыче, ошиблась в своих людях.

— А ну, стоять! — рыкнула она, останавливая начавших отходить. — Обыщите их самих. Мать, дочку — всё тряпьё перетрясите.

Щегол осклабился и рванул к женщине. Через минуту он уже совал Бьянке маленький, но увесистый мешочек, найденный в складках юбки. Золотые. Серьги. Кольцо.

— Вот же сука, — сплюнула Бьянка, взвешивая находку на ладони. — А говорили, ничего нет. Ладно. Уходим.

* * *

Они отошли от тракта на пару вёрст, углубившись в лес, когда впереди именно что возникла, будто соткалась из тумана, женщина.

Бьянка мгновенно поняла, кто она такая, хотя никогда раньше ее не видела. Ком в горле, который появился во время нападения, подскочил к самым гландам, сковав голосовые связки.

Молодая, красивая, с глазами цвета старого серебра. Та самая ведьма из легенд, из глубин проклятого леса. Она стояла, грациозно скрестив руки, и взирала на них. Её взгляд сковывал мысли и чувства, чего уж говорить про тело. Хоть ведьма взирала на них с крайним равнодушием, но такой пустой, древний взгляд было сложно спокойно принять.

— Ты кто? — просипела Бьянка, всё ещё пытаясь убедить себя в нереальности подобного исхода. Но она уже знала ответ, нутром чуяла инородность этого создания.

Ведьма не удостоила её ответом. Лишь перевела взгляд на руку Яра, на мешочек с золотом в руках Щегла, на Милку, сжимающую лук, на Жана, застывшего вовсе.

— Сегодня вы убили мальчика и ограбили его мать, — сказала она. Голос её звучал ровно, почти ласково, но от него веяло таким холодом, что воздух, казалось, заледенел. — За горсть золотых.

— Никого мы не убивали! — забывшись, с жаром огрызнулся Яр. — Живой он был!

— Мальчик мёртв. Я видела.

Яр побледнел и отступил. Его рука дёрнулась к мечу, но у ведьмы лишь глумливо дрогнули губы.

— А тебе какое дело? Это приграничье, а не твой лес! — всё ещё сипло, но всё же попыталась задушить страх злостью Бьянка.

Ведьма подняла руку — медленно, почти лениво.

Яр захрипел, схватился за горло. Глаза его выпучились, капилляры полопались, от того лицо покрылось фиолетовыми веснушками, а потом и вовсе посинело. Увалень рухнул на колени, попытался сделать хотя бы один вдох — и не смог. Через несколько мгновений он замер, уткнувшись лицом в мох.

— Ведьма! — очень высоко, почти на ультразвуке, заорал Щегол и бросился в бегство.

Она даже не повернулась. Ветка пихты хлестнула его по спине, сбив с ног. Потом ещё одна, и ещё, и ещё раз — все вместе. И ещё. Щегол кричал, пытался ползти, но ветки били снова и снова, пока он не затих. Остальные стояли скованные ужасом, не в силах ни кричать, ни двигаться.

Старый Хром попытался достать нож, но рука его онемела, пальцы разжались. Он посмотрел на свою ладонь — она серела на глазах, покрываясь трупными пятнами.

— Не надо… — прошептал он.

На него ведьма взглянула, и старик просто осел на землю. Сердце остановилось.

Вскинула лук Милка — единственная, кто переборол кататонический ступор. Но тетива лопнула сама собой, а стрела, уже наложенная, развернулась в воздухе и вонзилась ей в горло. Милка упала, захлёбываясь кровью. Её глаза, широко раскрытые, и Бьянка видела в них как всегда немой укор.

Но Бьянка всё ещё стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела, как гибнут её друзья. Один за другим. В считанные мгновения их жизнь, как одолженные деньги, возвращается к владельцу. Жан сорвался с места, заслоняя её собой.

— Беги! — наверное, впервые заорал он.

Ведьме нужно было лишь взмахнуть рукой — и Жана отбросило на землю, как тряпичную куклу. Из груди его хлынула кровь.

А потом Лора наконец удостоила вниманием Бьянку.

Та почувствовала, как воздух вокруг сжимается, становится твёрдым. Невидимая сила сдавила грудную клетку. Боль взорвалась внутри, острая, невыносимая. Она закричала, но крик оборвался хрипом. Колени подкосились, и она рухнула на землю рядом с Жаном.

Ведьма во второй и последний раз скользнула по ней взглядом — спокойно, без злобы, с лёгкой, усталой насмешкой. И, не сказав больше ни слова, исчезла.

* * *

Бьянка лежала в луже крови — своей и чужой. Грудь разрывалась от боли, дышать становилось всё труднее. Холод подступал от конечностей к её воспалённому сердцу, и она осознавала, что это конец.

Рядом лежал Жан. Его лицо было белым, вроде той бумаги, которой пользуются дворяне. Но глаза горели лихорадочным, почти безумным огнём.

— Бьянка… — прошептал он пересохшими губами. — Ты хочешь жить?

Она не могла ответить — только сфокусировать взгляд.

— Хочешь отомстить? — продолжал он, и в его угасающем голосе звучала странная сила. — Я могу спасти тебя. Но ты станешь такой же, как я. Чудовищем.

Она смотрела на него, не понимая. Жан слабо улыбнулся — той самой улыбкой, с которой когда-то смотрел на неё у костра и слушал её рассказы о детстве, перебирая руками кулон.

Бьянка смотрела на него, не в силах пошевелиться. В его глаза, в этом лихорадочном, безумном огне, она увидела ответ. Тот самый, который не подозревала.

Она замерла. Только дышала, казалось, что сердце не бьётся. Она понимала. Если она откажется — всё кончится здесь, в грязи, рядом с мёртвыми. А если согласится — станет чудовищем. Но это будет живое чудовище, которое сможет отомстить. И Бьянка кивнула.

— Выпей моей крови, — он убрал дрожащую руку от раны и, собрав последние силы, поднёс окровавленную ладонь к её губам. — Измени свою жизнь… Живи… За всех…

Бьянка закашлялась, давясь своей и чужой кровью. Сглотнуть не получалось, её душило и мутило одновременно. Кровь Жана, казалось, обожгла заледеневшее горло, разлилась внутри жидким огнём.

Последнее, что она увидела, прежде чем провалиться в беспамятство — слабую, умиротворённую улыбку Жана, застывшую на его лице, и его руку с медальоном, безжизненно упавшую ей на грудь.

* * *

Она очнулась в ночи. Безжизненный лунный свет затопил весь лес. Всё виделось иначе — ярче, резче, объёмнее. Каждая хвоинка на ветке, каждая трещина на коре.

Тело слушалось странно. С одной стороны — легко и быстро. С другой — внутри всё дрожало, мышцы то и дело сводило судорогой, а голова кружилась так, что хвойные кроны водили хоровод. Она чувствовала слабость и в то же время силу — так бывает, когда жар спадает после долгой лихорадки, но тело ещё помнит болезнь. Раны, которые должны были её убить, затянулись, не оставив и шрама — только зуд под рёбрами напоминал о том, что там что-то рвалось и срасталось.

В руке она сжимала медальон Жана. Камень пульсировал в такт сердцу — тёплый и живой.

Она с трудом села и огляделась. Рядом лежал Жан — мёртвый, с открытыми глазами. Чуть поодаль — Яр, уткнувшийся лицом в мох. Ещё дальше, Милка...

Бьянка посидела неподвижно, глядя на них. Боль внутри — та, что не от ран, — сжала горло так, что стало трудно дышать. Они были не просто бандой — они были её стаей. Её семьёй и опорой. И она не уберегла их.

На похороны не было ни сил, ни времени — она едва могла стоять на ногах, а мать с дочерью уже должны были дойти до деревни. Но просто уйти, она не могла. Бьянка сорвала раскидистые ветви пихты для каждого. Зелёный саван, живой и пахнущий лесом. Больше она ничего не могла им дать.

Потом, цепляясь за ствол пихты, побрела, ещё сама не зная куда. В голове звенело, но она заставила себя не стоять на месте. В груди начинало клокотать — ярость, благодарность, боль, всё разом. И пожалуй, ещё непонимание. Но…

— Я вернусь, — прошептала она. Голос прозвучал низко и хрипло, как карканье ворона, и то приличней. — Слышишь? Я вернусь. И уже ты заплатишь, как заплатила я.

Шатаясь, пошла прочь. Медленно, неуверенно, но не оглядываясь. Она ещё ничего не понимала, ни как, ни кто, ни что… Но для того чтобы идти, это не нужно, ей нужна ярость. И она уже зрела внутри. Это будет не просто месть — она сама стала местью.

Она не пошла сразу к ведьме. Не дура — понимала, с той силой, что сейчас была у неё, Лора раздавит её одним щелчком. Первые дни слились в кровавый туман. Бьянка пряталась в лесах, боясь выходить к людям. Голод мучил её, но человеческая кровь вызывала отвращение — слишком свежо было воспоминание о том, как она пила кровь Жана. Приходилось довольствоваться зайцами и птицами.

В первую ночь она поймала зайца. Голыми руками. Сама не поняла, как вышло — тело среагировало раньше, чем разум. Зверёк дёрнулся, пискнул. Бьянка свернула ему шею, припала к тёплой ранке. Вкус был отвратный. Её замутило. Она отшвырнула тушку, перевернулась на бок, и её вывернуло на мох. Но голод никуда не делся. Через час она сидела у трупика, отрезала куски сырой зайчатины и заставляла себя глотать, не жуя и смаргивая злые слёзы.

Тело слушалось всё лучше, слабость отступала, но внутри всё дрожало. Она была вампиром. Нежитью. Тварью, которых в сказках убивают осиновым колом, душат чесноком и тыкают желательно серебряным, а если не то, хотя бы посеребрённым кинжалом. И с каждым днём это осознание давило всё сильнее.

Особенно, когда на третий день она вышла к деревне. Просто запах — тёплый, густой, человеческий — ударил в ноздри, и рот наполнился слюной. Бьянка замерла за деревьями, вцепившись в ствол так, что кора врезалась под ногти. Живот крутило от голода, а горло сдавливало — от ненависти к себе. Она отступила. Вернулась в леса. С тех пор к людям не совалась.

Но мысль о мести гнала вперёд. Но как ей отомстить?

И вот однажды, когда она сидела, привалившись к замшелому валуну, и смотрела, как дрожат на ветру тонкие ветки, и тут накатило. Не сон, не явь. Лес поплыл, звуки смазались, и перед глазами всплыла картина — та самая, из прошлой жизни.

Костёр. Искры летят в чёрное небо. Яр гогочет, Старый Хром, морщась, растирает больную ногу. Милка точит стрелу, не глядя в огонь. А напротив неё, по ту сторону пламени, сидит Жан. Он говорит негромко, почти нехотя, и медальон на его груди качается в такт словам.

— Говорят, на севере, в старых руинах, заточён древний граф-вампир. Безумный, но могущественный маг. Его заточили за кровавый бунт, который он поднял ещё в те времена, когда только кончилась Война Королей. Уже сотни лет он замурован в собственной крепости. И смерть над ним не властна. Но это не дар, а проклятье. Вечные мучения.

— Байки для олухов, — фыркнула тогда Бьянка, развалившись под деревом. — Если б он был такой сильный, не дался бы, чтоб его заточили.

Жан повернул голову, и в его тёмных глазах отразился огонь.

— Сильным тоже ломают хребты. Один подлый удар со спины перечеркнёт сотни побед.

Тогда она лишь отмахнулась. А теперь…

Бьянка вздрогнула, выныривая из воспоминания. Лес стоял прежний — серый, влажный, равнодушный.

Какие только безумные идеи не приходят в голову от отчаянья.

Она поднялась на ноги, отряхнула налипшую хвою. Легенда о древнем графе казалась единственной ниточкой. Если это всё правда, если он жив — он поможет. Нет, ему придётся ей помочь! В любом случае, идей лучше не было. Да и хотелось всё же понять, что она теперь такое. А так, он вампир, она вампир, у него ещё узнать что, да как?

Медальон на груди с каждым шагом на север становился теплее, словно тянул её в нужную сторону. Она не знала, чудится ли это, но спорить не стала.

Лес всё густел. Деревья обступали стеной, воздух пах грибами и сыростью. Ветки цеплялись за одежду, мох залихватски пружинил под ногами. Она шла долго — столько дней, что сбилась со счёта. Иногда ей казалось, что она уже не идёт, а бесконечно проваливается в один и тот же серый день.

Но однажды лес расступился.

Впереди, в низине, лежали развалины. Когда-то здесь возвышалась крепость — огромные каменные стены, башни, уходящие в небо. Теперь от неё осталась лишь цитадель. Остовы, поросшие мхом и плющом. Чёрные провалы окон смотрели на Бьянку, как пустые глазницы. Вокруг стояла такая тишина, что она слышала биение собственного сердца — ровное, чужое, она почти не узнавала его.

— Ну здравствуй, — сказала она в пустоту. Голос прозвучал хрипло, и эхо отозвалось где-то в глубине. — Принимай гостью.