Цветение на крови (гет)

Тишина в проклятом лесу никогда не была пустой. Она дышала, наблюдала, выжидала — и Лора, сидевшая на крыльце покосившейся избы, давно научилась различать её оттенки. Сегодня тишина была словно паутинка, потревоженная тщетными трепыханиями жертвы.

Всадник появился без звука. Белый конь, белый плащ, тьма под капюшоном. Лора подняла голову от чашки травяного отвара и прищурилась. За столетия одиночества она повидала всяких: кладоискателей, святош, беглых преступников, пару раз — таких же отшельников, как она. Но этот… От него веяло не просто угрозой. От него веяло пустотой. Это настораживало сильнее обнажённого меча.

Он спешился, привязал коня к низкой ветке пихты, откинул капюшон и неторопливо двинулся к крыльцу. Лора вгляделась в него намётанным глазом: обычное лицо — разве что глаза слишком тёмные, спокойные. А потом взгляд скользнул дальше: фигура, белый плащ, меч. Плечи развёрнуты, движения скупы. Не наёмник. Странствующий рыцарь? Нет! На груди, будто рыбка на глади озера, блестнул нательный крест. Картинка сложилась — фанатик. Таких она видела десятками — только этот был какой-то… другой.

— Заплутал, путник? — спросила она, не вставая. Голос звучал ровно, лениво, хотя под рёбрами уже сжалась тревога. — Или по делу?

— Ищу, — ответил он. Голос под стать глазам: низкий, ровный, без дрожи. — Тебя.

— Меня? — Она отставила чашку, поднялась, опираясь плечом о дверной косяк. — А я уж думала, про меня забыли. Столетия — срок немалый. Даже для такой, как я.

— Молва не умолкает, — сказал он, подходя ближе. Остановился в трёх шагах — ровно на границе, где начиналась её территория. — О твоей силе, о том, как короля послала. И о маге, что с тобой враждовал.

Лора хмыкнула.

— Вельмир? Старый дурень. Враждовали когда-то, теперь просто сосуществуем. — Она скрестила руки на груди. — А ты, стало быть, пришёл меня убить? Очистить мир от скверны, спасти заблудшие души?

Он не ответил. Только смотрел — и в его тёмно-сером взгляде было что-то, чего Лора не могла уловить. Не ненависть, не страх. Холодное. Расчётливое.

— Ну что ж, — она пожала плечами, — попробуй.

Она подняла руку. Ветка старой пихты качнулась, потянулась к его плечу. Кончик замер в дюйме от шеи. Конь за её спиной всхрапнул, дёрнул поводья, но был привязан. Всадник даже не обернулся.

— Не боишься? — спросила Лора, склонив голову.

— Нет.

— Зря...

Она опустила руку, и ветка вернулась на место. Лора шагнула вперёд. Теперь они стояли лицом к лицу.

— Знаешь, охотник, — сказала она, — столетия держу я этот лес. Дорого это даётся. Приходили многие — уходили никем. И ты уйдёшь… в могилу.

Она выдохнула. Воздух сгустился, налился зеленоватой мутью. Запахло горьким миндалём — её яд, тот, что валил медведей за пару вдохов. Конь заржал, вставая на дыбы, но верёвка держала. Всадник даже не взглянул в его сторону. Облако окутало его лицо, он вдохнул, закашлялся — и устоял.

Лора ждала. Секунда, другая, третья. Он должен был упасть. Но он выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на неё. В глазах — ни боли, ни страха. Или ей только почудился озорной проблеск?

И тогда она поняла.

— Ты… — голос сорвался. — Ты не человек. Вам—

Он не дал договорить. Сталь вошла под рёбра — быстро, без замаха. Лора выдохнула, схватилась за белый плащ и начала оседать. Он придержал её за плечо.

— …пир, — закончила она хриплым шёпотом, заглядывая в его древние глаза. — Ты обманул меня…

Он молчал. Смотрел, как жизнь уходит из её серебряных глаз. Торжества не было. Безразличие и может капелька настольгии.

Она сглотнула — в горле заклокотала кровь. Собрав последние силы, вытолкнула слова вместе с хрипом:

— Встретимся… в аду… подлец…

Голос прервался, она закашлялась — тёмные брызги оросили плащ. И уже почти беззвучно, одними губами:

— …я тебя там найду…

Пальцы её разжались.

Вампир опустил тело на землю, достал флакон из тёмного стекла. Приложил горлышко к её губам — узловатая алая нить потянулась из приоткрытого рта, сворачиваясь спиралью внутри.

И в тот же миг тело Лоры начало меняться. Кожа сморщилась, посерела, волосы из чёрных стали белыми, как первый снег. Лицо прорезали морщины, руки превратились в костлявые ветки. Из молодой женщины в несколько ударов сердца стала дряхлой старухой.

Он закупорил флакон, спрятал за пазуху. Вытер меч о подол её платья, убрал в ножны. Отвязал коня и легко взлетел в седло. Тронул поводья — и белый в яблоках конь послушно двинулся прочь, в сгущающиеся сумерки.

Лес за его спиной молчал. Только ветер шумел в кронах старых пихт, да где-то далеко завыл одинокий зверь — то ли прощаясь с хозяйкой, то ли приветствуя

Дорога змеилась между холмами, поросшими жёстким кустарником. За перевалом трава была зелёная, сочная — здесь же стелилась серая, колючая, будто пряталась от солнца.

Говард шагал первым. Он редко открывал рот, но если открывал, то это стоило как минимум полновесный золотой. Сейчас он молчал, и только пальцы правой руки, лежавшие на рукояти меча, сжимались и разжимались — единственное, что выдавало его беспокойство.

— Скоро лес, — бросил он через плечо.

Радомир прищурился, глядя на тёмную полосу на горизонте. Она наползала, как туча, и у него заныло под рёбрами.

— Ну наконец-то. А то я уж думал, этот твой лес — сказки для дурачков да детей.

— Для дураков тут всё сказки. — Говард не обернулся, но по голосу было слышно — не шутит. — Умные сюда не ходят.

Светан, молодой парень с мешком, из которого вызывающе торчала лопата, засмеялся. Ему было едва за двадцать, и он единственный шёл сюда не ради денег.

— А мы, значит, умные? Мы приключения ищем!

— Ты ищешь. — Радомир поправил перевязь меча. — А я ищу артефакты. И если повезёт, золотишко. Легенды про этот лес старые, там добра должно быть — немерено.

Дан, шедший последним, поёжился. Он был самым молодым и самым стеснительным из-за неопытности. Слова часто застревали где-то на полпути от сердца к языку. Он пошёл в этот поход за старшего брата Свена, который слёг с лихорадкой, и теперь чувствовал себя лишним.

— А если легенды не врут? — спросил он, ни к кому не обращаясь. — Если лес правда проклят?

— Проклят, не проклят. — Радомир отмахнулся. — Люди всё преувеличивают. Ну, подумаешь, битва была. Маги сражались, кровью землю залили. От этого и звери странные пошли. Но зверь — он и есть зверь, от меча не убежит. Главное, чтоб до нас всё не вынесли!

— А я слышал, — Светан понизил голос, будто кто-то мог подслушать посреди пустых холмов, — что там, в глубине, твари живут, каких нигде больше нет. И все они сторожат то, что осталось от тех магов. Амулеты, посохи, свитки с заклинаниями...

— Амулеты. — Говард хмыкнул. — Ты сначала войди и найди, а затем выйди.

Дан снова поёжился. Он думал о ведьме. В трактире, где они ночевали три дня назад, старик-хозяин, подавая им эль, заговорил о ней. Голос его звучал без страха, с каким-то почтительным придыханием.

— Живёт там одна, в самой чаще. Молодая, красивая, а глаза старые-престарые. И никого не трогает, если не лезть. Даже помогает иногда, если попросить по-хорошему.

Радомир тогда фыркнул.

— Ведьма — и помогает? Сказки для детей.

— Не скажи, — вмешался Говард, и все удивлённо обернулись. — Я сам от стариков слышал. Живёт она там давно, ещё до той битвы. И людей не трогает, это правда. Но кто с оружием идёт или с дурными мыслями — тех она чует за версту.

Радомир похлопал по мечу.

— Пусть чует. Мы с миром идём, с добром. Если она мудрая — поймёт.

Говард покачал головой, но спорить не стал. А Дан запомнил. И теперь, глядя на темнеющую впереди стену леса, он всё думал о той женщине с серебряными глазами и гадал, что их ждёт под этими кронами.

--

Лес надвигался. Сначала потянуло сыростью и гнилью — запах, который не спутаешь ни с чем. Потом стихли птицы. Совсем. Даже ветер, гулявший по холмам, здесь застревал и затихал, будто боялся потревожить вековой покой.

На опушке они остановились. Деревья стояли плотной стеной — чёрные, могучие пихты с ветвями, опущенными до самой земли. Между ними клубился туман, как плесень. Тишина перестала быть пустотой — она давила, угнетала.

— Ну что, — Радомир обернулся к остальным, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Кто первый?

Никто не ответил. Даже Светан, всегда готовый лезть вперёд, потупился.

Тогда Радомир сам шагнул под сень деревьев, и лес сомкнулся за ним.

--

Внутри оказалось ещё мрачнее. Свет проникал с трудом — даже днём царил зелёный, болотный полумрак. Ноги утопали во мху, из-под сапог разбегались бледные, почти прозрачные жуки. Пахло грибами и чем-то сладковатым — то ли гниющими ягодами, то ли чем-то похуже.

Говард вёл их по едва заметным приметам. Дан заметил, как напряжены его плечи.

— Здесь кто-то был, — сказал Говард, останавливаясь.

Все замерли. На поляне перед ними, окружённой плотным кольцом пихт, лежали кости. Не человеческие — чьи-то крупные, звериные, но сложенные в странный, неестественный круг.

— Волки? — спросил Дан, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Говард покачал головой.

— Не волки. Совсем другое...

Он присел на корточки, рассматривая кости, потом указал на следы во мху — ровные, чёткие, словно кто-то специально уложил их по кругу.

— Видите? Это не звери. Это кто-то разложил. Как знак. Или предупреждение.

— Может, тот, кто здесь живёт? — предположил Светан, но голос прозвучал неуверенно.

— Может.

Радомир помрачнел.

— Идём дальше. Но будьте начеку. И держитесь вместе.

Они двинулись дальше, и чем глубже заходили, тем сильнее давила тишина. Воздух стал тяжёлым, влажным. Впереди, метрах в двадцати, что-то мелькнуло — большое, серое, бесшумное, как тень.

— Там! — дёрнулся Дан.

Говард резко поднял ладонь.

— Тихо. Это не зверь.

— А кто?

Говард обернулся. Лицо его было бледным.

— Не знаю. Но оно смотрит.

Несколько мгновений они стояли, вглядываясь в темноту между стволами. Ничего. Только тени, дрожащие от ветра, которого не было.

— Предлагаю заночевать здесь, — сказал Говард, опуская руку. — Дальше в темноту соваться опасно и глупо. Разводим костёр, и чтобы никто никуда не отходил!

--

Ночь тянулась бесконечно. Костёр потрескивал, отбрасывая на стволы пляшущие тени. Дан лежал, завернувшись в плащ, и смотрел на пламя. Сон не шёл. Всё время казалось, что из темноты кто-то смотрит — пристально, не мигая. Он уже собрался перевернуться на другой бок, как услышал шёпот.

Тихий, настойчивый, он доносился из глубины леса. Дан не разобрал слов, но был уверен — зовут именно его.

Он поднялся, стараясь не шуметь. Оглядел спящих товарищей — все дышали ровно. Дан, сам не понимая зачем, шагнул прочь от костра, в темноту.

Ноги несли его между деревьями, будто сами знали дорогу. Месяц светил сквозь редкие облака, отбрасывая причудливые тени от густых крон. Ветки не хлестали по лицу — наоборот, расступались, давая пройти. Вскоре он оказался у корней уродливо перекошенной пихты — огромной, в три обхвата. Корни выступали из земли, образуя сплетения, похожие на костяшки гигантских пальцев.

Что-то блеснуло в свете луны.

Дан нагнулся и поднял с земли медальон. Старое серебро, тёмный, красноватый камень посередине — не то гранат, не то аметист. На оборотной стороне — потёртая гравировка: то ли зверь, то ли затейливый вензель. Камень был тёплым, почти горячим, и Дану показалось, что он пульсирует.

Он сжал находку в кулаке и поспешил обратно к костру. Сердце колотилось как после бешеной гонки со смертью, в которой победа осталась за тобой. Ему казалось, что он нашёл что-то важное. Что-то, что изменит всю его жизнь.

И он никому не скажет о находке. Незачем.

Утро пришло сырое и серое, без солнца. Туман висел между деревьями, и идти было трудно — ноги тонули во мху, ветки хлестали по лицу. Говард шёл первым, но шаг его стал короче, осторожнее. Он больше не оглядывался по сторонам — он вслушивался. В тишину, которая здесь, в глубине леса, казалась не просто отсутствием звуков, а кем-то крадущимся след в след.

— Лес не хочет нас пускать, — сказал он негромко. — Чувствуете?

Радомир промолчал, но по тому, как он сжал челюсти, было видно — чувствует. Давление. Чужое, недоброе внимание. Кажется, что кто-то смотрит из-за каждого ствола.

Дан плёлся последним, то и дело ощупывая под рубахой медальон. Он грел кожу даже сквозь ткань, и это тепло было единственным, что не давало ему окончательно поддаться страху. Ему казалось, что медальон стал частью его самого и что он… Не подобрать слов для этого смутного, тянущего чувства.

К полудню туман немного развеялся, и компания вышла на небольшую поляну. Посередине, окружённый кольцом замшелых камней, стоял плоский, явно обработанный человеческими руками валун. На его поверхности были вырезаны знаки — старые, почти истёршиеся.

— Алтарь, — определил Говард. — Древний. Наверное, ещё до той битвы.

Светан шагнул ближе и протянул руку.

— Не трогай, — резко бросил Говард. — Неизвестно, что это и для чего.

Светан отдёрнул пальцы, будто обжёгся.

— Правильно говорит старик. Не трогай.

Голос раздался сверху, и все четверо вздрогнули как по команде. Дан запрокинул голову в сторону говорившего и почувствовал, как сердце пропустило удар.

На ветке старой пихты сидела женщина. Молодая — на вид не больше тридцати. Длинные тёмные волосы свободно спадали на плечи, переплетаясь с хвоей, будто она была частью леса. Глаза — цвета старого серебра — смотрели без страха, с лёгкой, едва уловимой насмешкой.

— Вы кто? — выдохнул Светан, и голос его дрогнул.

Женщина легко соскользнула с ветки. Трава под её босыми ногами даже не примялась.

— А вы как думаете? — она скрестила руки на груди. — Заблудились, путники?

Радомир положил руку на меч, но не вытащил.

— Ты ведьма?

— Я хозяйка этого леса. А вы — гости. Непрошеные, но гости. Что ищете?

Голос её звучал спокойно, почти ласково, но от этого спокойствия становилось ещё тревожнее.

— Мы… мы ищем старые вещи, — выдавил Светан. — Артефакты. Говорят, здесь раньше маги…

— Умерли. Всё, что осталось после них, давно сгнило или превратилось в труху. А то, что не сгнило, лучше не трогать. Поверьте.

— А ты? — Радомир справился с голосом. — Ты здесь давно?

Ведьма перевела взгляд на него, и в её серебряных глазах мелькнуло что-то, похожее на усталую грусть.

— Давно. Так давно, что забыла, сколько лет. И все вы, искатели, приходите и уходите. А я всё здесь. И буду, когда вы уже станете землёй.

Она обвела взглядом отряд — быстро, цепко. И вдруг её глаза остановились на Дане. Тот почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок, а медальон под рубахой словно толкнулся в грудь.

— А ты, мальчик, — сказала она, и голос её утратил насмешливые нотки, стал серьёзным, почти печальным. — Будь осторожен с тем, что носишь у сердца. Не всё, что блестит, приносит удачу.

Дан вздрогнул и невольно прижал руку к груди.

— Я… я не понимаю, о чём вы, — пробормотал он.

— Поймёшь, когда придёт время. — Лора перевела взгляд на остальных. — Я могла бы вас убить. Но в вас нет зла. Вы просто глупы. Идите назад, пока не поздно. Глубже в лес вам делать нечего.

— А если мы не послушаем? — голос Радомира дрогнул.

Лора молча кивнула в сторону, где под корнями белели чьи-то кости, наполовину вросшие в землю.

— Тогда останетесь здесь. Как те, кто приходил до вас.

Светан побелел.

— Мы уйдём. Прямо сейчас.

— Правильно. Идите на запад, вдоль ручья. К вечеру покинете лес.

Она ещё раз взглянула на Дана — пристально, с каким-то странным, почти материнским сожалением. И, не сказав больше ни слова, шагнула между деревьями и растворилась в тумане.

--

Они шли назад быстро, почти бежали. Лес расступался перед ними, словно и сам хотел, чтобы незваные гости убрались восвояси. Ветки, ещё утром хлеставшие по лицам, теперь послушно отводились в стороны. Туман редел.

Солнце клонилось к закату, когда они вышли на опушку.

Радомир обернулся. Лес стоял чёрной стеной, молчаливый и великий.

— Она правда нас отпустила? — прошептал Светан.

— Правда. Сказала же: не злые мы, только глупые. И я правда чувствую себя глупцом.

Дан молчал. Медальон всё ещё тлел, и это тепло теперь казалось не уютным, а тревожным.

— Идём, — скомандовал Радомир. — Засветло надо добраться до тракта.

Они зашагали прочь. Дан обернулся лишь раз. Лес стоял неподвижно, но ему показалось — или нет? — что из тёмной глубины за ним кто-то следит.

--

Ночью, в придорожном трактире, он не мог уснуть. Медальон жёг грудь, мысли путались. Слова ведьмы звучали в ушах: «Будь осторожен с тем, что носишь у сердца».

Утром, когда товарищи собирались в путь, Дан сказал:

— Я остаюсь.

Радомир вскинул брови.

— Здесь? Ты спятил?

— Я… мне надо кое-что понять. — Дан и сам не мог объяснить, зачем. Просто чувствовал — уйти сейчас было бы неправильно.

— Ну, как знаешь. Мы тебя не держим.

Они попрощались — коротко, по-мужски. Светан хлопнул его по плечу, Говард молча кивнул. А потом ушли, и их фигуры вскоре затерялись в утренней дымке.

Дан остался один. Он постоял немного, глядя им вслед, потом развернулся и зашагал обратно — туда, где на горизонте темнела стена проклятого леса.

--

Что было дальше, он потом помнил смутно, как в лихорадочном сне. Ярче всего — резкую боль, и, кажется, он оступился и напоролся на острый сук или просто что-то острое. Кровь, тёплая и липкая, заливающая рубаху. Темнота.

А потом он открыл глаза.

Мир изменился. Краски стали ярче, звуки — резче, запахи — гуще. Он чувствовал… всё. И голод. Не тот, что утоляется обычными явствами, — другой, гнусный, звериный, от которого сводило челюсти.

Он понял, что умер. И родился заново.

Жан. Теперь меня будут звать Жан.

Он поднялся и, не оглядываясь, пошёл прочь. Впереди была новая жизнь. Или новая смерть — это уж как посмотреть.

Так прошли годы. Он научился жить, скрывать свою природу. Странствовал, нанимался в охрану, в следопыты, нигде не задерживаясь надолго. Люди чувствовали в нём что-то чужое и сторонились. А он и не стремился к близости. Он просто пытался выжить.

Медальон он по-прежнему носил на груди. Камень оставался тёплым, иногда — почти горячим, но Жан так и не понял, что означает это тепло. Он знал только, что эта вещь — его проклятие и его единственная связь с тем, кем он был раньше.

Пока однажды судьба не привела его… в банду разбойников.