Угол стола (джен)

Моблит не спал всю ночь.

Он лежал на спине, уставившись в потолок, где в углу над дверью темнело сырое пятно — оно расползалось всё шире с каждой неделей, но никто его не закрашивал. Руки он сложил на груди, пальцы переплетены. Дыхание было ровным, спокойным — слишком спокойным для человека, который завтра утром отправится на задание, откуда можно не вернуться.

Он слушал, как бьётся сердце.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Ровно. Без сбоев. Без страха.

Это было странно — не чувствовать страха. Или, может быть, страх был настолько огромным, что Моблит просто перестал его замечать, как человек не замечает запаха собственного дома, как рыба не замечает воды. Страх стал частью его — такой же естественной, как дыхание.

Он думал о Ханджи Зоэ.

Не о том, что она сделает, если он умрёт. Он знал это слишком хорошо, чтобы прокручивать в голове ещё раз. Она будет работать. Ещё больше, чем обычно. Она забудет про сон, про еду, про то, что за окном существует мир. Она будет гореть в своей лаборатории, как свеча на ветру, — ярко, отчаянно, до последнего фитиля.

А потом Леви придёт и скажет «хватит». И она, наверное, послушается. Хотя бы на время. Хотя бы на день.

Нет, он думал не об этом.

Он думал о том, что она не знает.

Она не знает, где он хранит запасные линзы для её очков. В третьем ящике её стола. Левый верхний угол. Под стопкой старых карт, которые она испортила кислотой в прошлом году. В маленьком кожаном футляре, который она считала потерянным.

Она не знает, что будильник заведён на годы вперёд. Он, Моблит, потратил три часа в прошлый четверг — три часа, пока она спала в лаборатории, уронив голову на стол, — чтобы разобрать механизм, понять, как устроена каждая шестерёнка, вычистить пыль и сделать так, чтобы он не ломался. Она даже не заметила. Конечно, не заметила.

Она не знает, что он перешил ей форму прошлой зимой. Она тогда жаловалась: «Что-то давит под мышками, Бернер, ты не знаешь, в чём дело?» Он не сказал, что знает. Он дождался, пока она уснёт в лаборатории, забрал куртку, распорол швы, ушил, вернул на место. Она надела — и забыла. Через неделю сказала: «Странно, перестало давить. Наверное, привыкла».

Она не знает, что он подкладывает ей в тарелку лишний кусок хлеба каждый раз, когда замечает, что она похудела. Что он специально покупает мяту, хотя сам её ненавидит. Что он каждое утро проверяет, не разбила ли она кружку — ту самую, с трещиной, — и если бы разбила, он бы склеил осколки, потому что эта кружка стала символом чего-то такого, для чего у него не было слов.

Она не знает, сколько вещей он делал для неё, не говоря ни слова. Молча. Без благодарности. Без признания.

И если он умрёт, она никогда не узнает.

Мысль обожгла его — не болью, а чем-то другим. Горечью. Обидой. Не на неё — на себя. Почему он никогда не говорил? Почему не мог просто взять и сказать: «Я делаю это, потому что вы для меня важны»? Почему слова застревали в горле, превращаясь в сухой комок, который невозможно проглотить?

Ответ был простым. Он боялся.

Не смерти. Не титанов. Не Эрвина с его холодными глазами.

Он боялся, что она посмотрит на него тем своим изучающим взглядом, наклонит голову набок, прищурится и скажет: «Бернер, это твоя работа».

И он не сможет возразить. Потому что она будет права. Формально — права.

Но это была не только работа. И никогда не было только работой.

Он закрыл глаза, потом снова открыл. В комнате было темно — луна не пробивалась сквозь мутное окно, уличный фонарь давно погас. Только тишина. Тяжёлая, давящая, как вода на глубине.

Моблит сел на койке. Простыня сползла, обнажив холодный матрас. Он пошарил рукой под подушкой, потом под матрасом — там, где между пружинами и досками было укромное место. Пальцы нащупали потрёпанный угол, и он вытащил тетрадь.

Это была не та тетрадь, где он вёл рапорты. Другая. Старая, в кожаном переплёте, с потёртыми углами и царапинами на обложке. Он купил её три года назад у торговца в столице, когда ездил за припасами для лаборатории. Торговец был старым, с седыми усами и водянистыми глазами. Он сказал: «Хорошая вещь, на сто лет хватит». Моблит не поверил, но купил. Заплатил три серебряные монеты — половину своего месячного жалования.

Сейчас тетрадь была заполнена наполовину. Страницы пожелтели по краям, чернила выцвели, но почерк — мелкий, убористый, почти каллиграфический — оставался чётким.

Он открыл её на первой странице. Там были имена. Длинный список, исписанный аккуратными буквами — такими аккуратными, что казалось, будто их печатали на станке, а не выводили от руки при свете коптилки.

Карл Вагнер. Томас Мюллер. Грета Шмидт. Франц Беккер. Эрих Лёвен. Мария Вебер. Йозеф Браун. Анна Шварц. Петер Кох. Урсула Хофман. Клаус Рихтер. Бригитта Майер.

Он записывал всех. Каждого, кто умер у него на глазах. Каждого, кого он не смог спасти. Каждого, чьё лицо преследовало его по ночам.

Не потому, что был мазохистом. Не потому, что любил боль. А потому, что боялся забыть. Боялся, что их смерти станут просто цифрами в отчётах — «потери личного состава», «не вернулись из экспедиции», — и он перестанет просыпаться по ночам с их лицами перед глазами. Боялся, что однажды утром проснётся и не вспомнит, как звали того парня с рыжими волосами, который улыбался перед тем, как титан разорвал его пополам.

Он перелистнул несколько страниц. Мимо свежих имён — тех, кто погиб в прошлом месяце на северной разведке, о которой Эрвин говорил сегодня на совещании. Мимо пометок на полях: «не успел», «был слишком далеко», «не заметил вовремя», «стоял и смотрел, как он падал, и ничего не мог сделать».

На последней заполненной странице было одно предложение. Не имя. Не дата. Не пометка. А что-то другое.

Он написал его три месяца назад, после того как Ханджи Зоэ чуть не погибла во время экспедиции. Титан задел её плечо когтями — царапина, пустяк, даже крови почти не было. Но Моблит тогда стоял в двадцати метрах и ничего не мог сделать. Он видел, как когти проходят в сантиметре от её шеи. Видел, как она падает, как кувыркается, как встаёт и смеётся — «пустяки, Бернер, не смотри на меня так».

В ту ночь он не спал. Сидел над тетрадью, сжимая карандаш так, что тот трещал. И писал эту строчку снова и снова, пока не вывел её идеально ровным, каллиграфическим почерком — словно заклинание, которое должно было защитить её, даже если его самого не станет.

«Если меня не станет — откройте третий ящик её стола. Не раньше, чем через три дня»

Он смотрел на эти слова долго. Минуту. Две. Десять. Потом перевёл взгляд на маленькую лампу у изголовья — масло почти выгорело, фитиль чадил, и по комнате расползался едкий запах копоти. Тени на стенах плясали, как призраки.

Он закрыл тетрадь. Аккуратно, бережно, как закрывают шкатулку с драгоценностями. Сунул обратно под матрас — в самое надёжное место, между пружинами и досками, где никто не найдёт.

Потом лёг. Натянул одеяло до подбородка. Закрыл глаза.

Перед внутренним взором всё ещё стояло её лицо. Без очков. С распущенными волосами — она редко распускала их при нём, только когда была совсем вымотана. Уставшее. С тёмными кругами под глазами, которые стали глубже за последние недели. И голос, который говорил: «Не умирай, Бернер».

Он не ответил ей тогда. Не нашёл слов. Стоял, смотрел, молчал. А теперь, в темноте, когда никто не мог его услышать, он прошептал в пустоту — одними губами, без звука:

— Я постараюсь.

И заснул. Тяжело, без снов, с каким-то странным ощущением, что это был последний нормальный сон в его жизни. Последний раз, когда он закрывал глаза без мысли о том, что может не открыть их снова.

* * *

Он проспал ровно четыре часа.

Когда глаза открылись, за окном ещё было темно. Где-то далеко, за стеной, заржала лошадь — конюх уже начал свои дела. Моблит не стал ждать будильника. Он сел на койке, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки — слишком громко в тишине комнаты. Нащупал ногами тапки — старые, войлочные, которые он сшил себе сам год назад, — и встал. Пол был ледяным, холод пробирался сквозь войлок, заставляя пальцы ног поджиматься.

Он подошёл к печке — маленькой, железной, с облупившейся краской. Чайник был холодным. Он поставил его на печку, чиркнул спичкой, поднёс к щепкам. Огонь лизнул сухое дерево, зажужжал, разгораясь. Моблит подул, помогая пламени, и через минуту печка уже весело потрескивала, отбрасывая жёлтые блики на стены.

Он ждал, пока закипит вода. Стоял у печки, глядя на огонь, и думал.

Сегодня они уходят на поиски пропавших отрядов. Лес, в котором патрульные видели «бегущих титанов». Неизвестность. Смерть, которая поджидает за каждым деревом, за каждым кустом, за каждым поворотом тропы.

Он не боялся. Он просто хотел успеть.

Успеть сделать то, что должен. То, что откладывал слишком долго.

Когда чайник закипел и пар белой струёй ударил в потолок, он заварил мятный чай. Листья он отсыпал из жестяной банки, которую хранил в шкафу, на самой верхней полке, завернутыми в холщовую тряпицу, чтобы не отсырели. Мята была старой, прошлогодней — он купил её прошлым летом у торговки у восточных ворот, — но пахла всё ещё ярко и свежо.

Он намазал масло на хлеб. Два куска. Тонким слоем, ровно до самых краёв, как любила Ханджи Зоэ — хотя она никогда не говорила, что любит именно так. Он просто заметил. Однажды она сказала: «Масло не должно вылезать за края, Бернер, это неэстетично». С тех пор он всегда намазывал до краёв.

Он положил хлеб на деревянный поднос. Рядом — кружку с мятным чаем. Салфетку — сложенную вчетверо, чистую. Новый лист бумаги для записей, сложенный пополам, и два запасных карандаша, остро заточенных.

Поставил кружку на тот самый угол стола. Там, где Ханджи Зоэ неизбежно заденет её локтем.

Всё как всегда.

Потом он вышел в коридор. Прошёл несколько шагов до её двери. Прислушался.

Из-за двери доносилось ровное, спокойное дыхание — она ещё спала. Иногда дыхание прерывалось, сменялось лёгким всхлипом, потом снова выравнивалось. Может быть, ей снилось что-то тревожное.

Он поставил поднос на пол у её порога — так, чтобы она не споткнулась, когда выйдет, но обязательно заметила. Поправил салфетку, которая съехала на край. Потом выпрямился и вернулся к себе.

В комнате он зажёг лампу — масляную, с закопчённым стеклом — и начал одеваться. Форма была чистой, выглаженной — он погладил её вчера вечером, хотя она была ещё в полном порядке. Рубашка — белая, без единого пятна. Брюки — со стрелками. Ремни — начищены. Сапоги — вымыты и смазаны жиром.

Он одевался медленно, тщательно, как перед парадом. Проверил каждую пуговицу, каждую пряжку, каждую застёжку. Клинки — наточены до бритвенной остроты. Газовые баллоны — полны. Механизмы — смазаны.

Всё должно было работать идеально. Потому что завтра — сегодня — от этого зависела не только его жизнь.

Он сел на койку, достал из-под матраса тетрадь — ту самую, с инструкциями — и открыл её на первой чистой странице. Лампу подвинул ближе, чтобы свет падал прямо на бумагу.

Сверху написал: «Отчёт о подготовке к поисковой операции. 15 августа»

Правильный, казённый заголовок. Никто бы не заподозрил ничего странного. Интендант, если когда-нибудь будет проверять, увидит обычный отчёт о проверке снаряжения. Скучный, формальный, без изъянов.

А потом начал писать.

Не отчёт.

Шифр.

* * *

Шифр был простым — настолько простым, что никто бы его не заметил. Только тот, кто искал специально. Только тот, кто знал, куда смотреть, кому было сказано, как читать.

Моблит придумал его год назад. Ханджи Зоэ тогда в очередной раз потеряла важные документы — рапорты о регенерации титанов, которые она писала три недели. Три недели! Они лежали у неё на столе, под грудой других бумаг, в десяти сантиметрах от её локтя, но она их не видела. Он тогда подумал: «А что, если однажды я не смогу сказать ей что-то лично? Что, если меня не будет рядом, а я должен буду передать важные слова? Что, если голос подведёт, а карандаш — нет?»

И он придумал.

Он брал каждое третье слово в предложении. Первую букву этого слова. Складывал их в последовательность, которая складывалась в слова, фразы, предложения. Просто. Элегантно. Незаметно. Как он сам.

Он начал писать.

«Стандартная проверка снаряжения выявила незначительные дефекты. Рекомендую замену газовых баллонов во втором отряде. Особое внимание следует уделить креплениям на левом фланге»

Потом выписывал первые буквы третьих слов. Каждое третье — не второе, не четвёртое, а именно третье. Потому что три было его числом. Три года он служил у Ханджи Зоэ. Три раза она чуть не погибла у него на глазах. Три дня — срок, который он назначил себе, чтобы она прочитала письмо, когда его не станет.

«Проверка» — П.

«Незначительные» — Н.

«Газовых» — Г.

«Втором» — В.

«Следует» — С.

П. Н. Г. В. С.

Бессмысленный набор букв для постороннего. Для интенданта — просто опечатка, случайность, ничего не значащая. Но Ханджи Зоэ — если она будет искать, если заметит, если поймёт, — она прочитает это как «ПНГВС». И догадается. Потому что она гений. Потому что она видит то, чего не видят другие.

Он продолжил.

«Третий ящик её стола. Левый верхний угол. Под стопкой старых карт»

Буква за буквой. Слово за словом. Предложение за предложением.

«Будильник заведён до лета следующего года. Не выключайте. Он будет звонить каждое утро. Это нормально. Это значит, что кто-то думал о вас, когда заводил его»

Он писал, и карандаш скользил по бумаге легко, почти без нажима. Рука не дрожала. Глаза не слезились. Он чувствовал себя странно — пустым и полным одновременно. Как будто он уже умер, но всё ещё дышал, писал, думал. Как будто его тело осталось здесь, на койке, а душа уже улетела куда-то далеко — туда, где не было ни титанов, ни войны, ни страха потерять кого-то.

«Когда вы не можете спать, не идите в лабораторию. Идите к лошадям. Они не дадут советов, но они тёплые. И они не осуждают. Они просто слушают и жуют сено, и в этом есть что-то успокаивающее»

«Вы не чудовище. Вы просто не знаете, когда остановиться. Я знал. Поэтому я ушёл первым. Я остановился за вас. Это был мой выбор. Не вините себя»

Он писал и писал, не останавливаясь. Страница заполнялась, потом следующая, потом ещё одна. Он не считал. Он просто выплёскивал на бумагу всё, что копилось в нём годами. Всё, что он хотел сказать, но не мог. Всё, что застревало в горле комком, превращалось в сухое «вы устали» или «я записал».

Когда он закончил, на часах было половина седьмого. За окном начинало светать — серый, блёклый рассвет пробивался сквозь мутное стекло.

Он перечитал написанное. Дважды. Поправил пару букв, которые вышли криво — слишком сильный нажим, чернила расплылись. Потом закрыл тетрадь и убрал её в левый верхний ящик своего стола.

Не в тот, где лежали рапорты. В другой. В тот, который она никогда не открывала, потому что он был завален старыми чертежами и картами, которые уже никто не использовал.

Он знал, что она найдёт тетрадь. Не сразу. Может быть, через неделю. Может быть, через месяц. Но найдёт. Потому что она — Ханджи Зоэ, а он — её адъютант, и он никогда не прятал вещи так, чтобы она не смогла их найти. Он всегда оставлял ей подсказки. Всегда.

Он встал, подошёл к маленькому мутному зеркалу, висевшему на стене — единственному зеркалу в его комнате, в трещинах и пятнах, — и посмотрел на себя.

Тёмные круги под глазами — глубже, чем вчера. Щетина — он не брился со вчерашнего утра. Глаза — спокойные, даже скучающие. Никто бы не сказал, что этот человек только что написал прощальные письма. Никто бы не увидел, что внутри у него всё дрожит.

Он поправил воротник. Пригладил волосы — мокрой ладонью, потому что гребня у него не было. Провёл пальцами по щеке — щетина кололась, но времени бриться уже не оставалось.

Потом вышел в коридор.

* * *

Ханджи Зоэ уже ждала его у крыльца.

Она стояла, прислонившись плечом к деревянному косяку, и смотрела во двор. На ней была форма — чистая, застёгнутая на все пуговицы, что случалось редко. Волосы собраны в высокий хвост, ни одной выбившейся пряди. Очки сидели ровно, не съехали набок. Только лицо было бледным — бледнее, чем вчера, бледнее, чем позавчера. Под глазами залегли тени — такие глубокие, будто она не спала не одну ночь, а целую неделю.

Увидев Моблита, она махнула рукой. Жест был лёгким, почти небрежным, но он заметил, как дрогнули её пальцы.

— Бернер! — крикнула она, и голос её разнёсся по двору, заставляя нескольких новобранцев обернуться. — Ты сегодня снова без завтрака?

— Я поел, — соврал он, подходя ближе.

Она сощурилась, окинула его взглядом с головы до ног.

— Врёшь. — Она подошла ближе, почти вплотную, и заглянула ему в лицо. — Глаза красные. Ты вообще спал?

— Немного.

— Немного — это сколько? — Она не отступала. Её глаза — живые, цепкие, ничего не упускающие — впились в его лицо, ища признаки лжи.

— Достаточно. — Он выдержал её взгляд. Он всегда выдерживал.

Она остановилась в шаге от него. Посмотрела ему в глаза тем самым своим взглядом — когда она не проверяет, не анализирует, не вычисляет, а просто видит. Видит его. Настоящего. Того, кто прячется за спокойным лицом и ровным голосом.

— Ты какой-то… другой, — сказала она, прищурившись.

— Это вы вчера не спали, — ответил Моблит, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У вас галлюцинации.

— У меня никогда не бывает галлюцинаций. — Она ткнула пальцем ему в грудь, чуть выше сердца. — Я учёный.

— Учёные тоже ошибаются. — Он чувствовал тепло её пальца даже через ткань рубашки.

— Я — нет, — ответила она с вызовом, но в голосе уже не было злости. Только усталость. Только что-то ещё — то, чему он не решался дать имя.

Она хлопнула его по плечу — сильнее, чем обычно, так, что он качнулся. Но устоял.

— Ладно, боец. — Она улыбнулась — криво, устало, но искренне. — Сегодня нам нужны твои глаза. Смотри в оба.

— Всегда смотрю, — ответил Моблит.

Она повернулась к своей лошади — гнедой кобыле с белым пятном на лбу, которую она называла «Грета» в честь какой-то давно умершей подруги, — и начала проверять подпругу. Ремни были слишком свободными — она всегда затягивала их на глаз, и всегда неправильно.

Моблит стоял и смотрел на её спину. На хвост, который покачивался при каждом движении. На то, как она ловко затягивает ремни — хотя обычно они были у неё слишком свободными, и ему приходилось подтягивать их, когда она отворачивалась.

Сегодня они были затянуты правильно. Он сам проверил их час назад, когда она ещё спала.

Он перевёл взгляд на свою левую руку. Там, на внутренней стороне запястья, под рукавом рубашки, он нацарапал сегодня утром одну букву. Осторожно, кончиком лезвия, чтобы не пораниться, но чтобы остался след.

«Ж».

Напоминание. Себе. О том, зачем он здесь. О том, ради кого он готов сделать этот шаг.

Он опустил рукав, спрятал букву, и подошёл к своей лошади.

* * *

Отряд выступил в восемь утра.

Небо было серым, низким, тяжёлым — как крышка старого сундука, которую никогда не открывают. Облака висели почти над самыми крышами казарм, обещая дождь к полудню. Ветер дул с севера, порывистый, холодный, неся запах сырой земли, прелых листьев и чего-то ещё — чего-то металлического, острого, что заставляло кожу покрываться мурашками.

Может быть, дыма. Может быть, крови.

Моблит ехал впереди, слева от Ханджи Зоэ. Справа от неё — Леви, молчаливый, настороженный, с рукой на рукояти клинков. Его лицо было непроницаемым, как гранит, но Моблит знал: Леви тоже чувствует это. То самое — предчувствие. Тяжёлое, как камень в желудке.

Дорога была знакомой. Они проходили здесь уже три раза: разведка, патрулирование, возвращение с заданий. Моблит мог закрыть глаза и перечислить каждый поворот, каждое дерево, каждый камень на обочине.

Но сегодня всё выглядело иначе.

Деревья казались выше. Тени — гуще, чернее, будто кто-то пролил чернила на землю. Тишина — плотнее, вязче, как перед грозой, когда воздух становится тяжелым и трудно дышать.

Лошади нервно фыркали, встряхивали головами, косили глазами на лес. Даже они чувствовали что-то неладное — то, чего люди не могли увидеть, но могли ощутить кожей.

— Бернер, — позвала Ханджи Зоэ.

— Да?

— Ты взял блокнот?

— Всегда беру.

— И карандаш?

— Три штуки.

Она кивнула и снова уставилась вперёд. Её лицо было напряжённым — она сжимала челюсть так сильно, что на скулах выступили желваки. Пальцы, сжимающие поводья, побелели.

— На случай, если я захочу что-то записать, — сказала она.

— Я знаю, — ответил Моблит.

Он действительно знал. Он всегда знал.

* * *

Они нашли первый труп через два часа.

Лес раздвинулся, открывая небольшую поляну, залитую серым светом. Трава была примятой, кое-где вырвана с корнем. И там, в центре, лицом вниз, раскинув руки в стороны, лежал человек.

Моблит узнал форму — Разведкорпус. Крылья Свободы на спине были разорваны в клочья, испачканы грязью и чем-то тёмным, засохшим. Кровь впиталась в землю, оставляя бурое пятно, которое расползалось всё шире.

Леви спешился первым. Подошёл медленно, оглядываясь по сторонам. Потом наклонился, перевернул тело.

Лицо солдата было белым, как бумага. Глаза открыты, широко, смотрят в серое небо. Рот приоткрыт, будто он хотел что-то сказать, но не успел — может быть, крикнуть, может быть, позвать на помощь, может быть, прочитать молитву, которую никто не услышал.

— Мёртв уже дня три, — сказал Леви, осматривая раны. Он говорил спокойно, будто речь шла о погоде, а не о человеке, чьё тело холодело у его ног. — Титаны не добивали. Просто убили и бросили.

Ханджи Зоэ спешилась. Отдала поводья Моблиту и подошла ближе. Наклонилась, не обращая внимания на грязь, которая налипала на колени её брюк. Осмотрела следы зубов на плече, на рёбрах, на руке.

— Это не обычный титан, — сказала она тихо. Её голос изменился — стал ниже, напряжённее. — Зубы слишком крупные. И следы ожогов — на краях раны. Видите? — Она указала пальцем на обугленные края плоти. — Температура тела была выше нормы. Значительно выше.

— Вы хотите сказать, — спросил Моблит, — что этот титан был горячим?

— Я хочу сказать, — ответила Ханджи Зоэ, выпрямляясь и вытирая руки о штаны, — что он был очень горячим. И, возможно, быстрым. Если он смог догнать разведотряд, значит, он передвигается со скоростью, которую мы раньше не фиксировали у аномалов.

Леви поднял голову.

— Зоэ, — сказал он. — Сколько?

— Чего?

— Сколько их может быть?

Ханджи Зоэ задумалась. Почесала подбородок, оставляя на коже грязную полосу. Потом посмотрела на лес, на труп, снова на лес.

— Не знаю. — Она покачала головой. — Но если они двигаются стаей…

— Титаны не двигаются стаями, — перебил Леви.

— Обычные — нет. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Аномальные — могут.

Тишина повисла над поляной. Даже ветер стих, будто природа затаила дыхание.

Моблит смотрел на труп. На лицо солдата — молодого, может быть, даже младше его самого. На застывшие глаза, которые когда-то видели солнце, смеялись, может быть, плакали. На разорванную форму, на которой ещё можно было разглядеть эмблему Разведкорпуса — Крылья Свободы, которые больше никуда не улетят.

Он перевёл взгляд на Ханджи Зоэ.

Она стояла, закусив губу так сильно, что на коже выступила капелька крови. И смотрела в лес. Туда, где между стволами сгущались тени, становясь всё гуще и чернее с каждой минутой.

— Надо двигаться дальше, — сказала она. Голос её звучал твёрдо, но Моблит слышал в нём то, что другие, возможно, не заметили бы. Усталость. Страх. И решимость.

— Живых, — уточнил Леви.

— Живых, — повторила Ханджи Зоэ. — Или мёртвых. Но мы должны их найти.

Она села на лошадь. Моблит — следом. Отряд двинулся дальше.

* * *

Второй труп нашли через сорок минут.

Он лежал у старого дуба, прислонившись спиной к шершавому стволу, как будто сел отдохнуть и заснул. Голова свесилась набок, руки безвольно лежали на коленях.

Но он не спал.

Его глаза были открыты. Широко. Смотрели прямо перед собой, в никуда. В них не было ни страха, ни боли, ни удивления. Только пустота.

А в груди зияла дыра. Аккуратная, ровная, будто кто-то вырезал сердце скальпелем. Края раны были обуглены — горячие пальцы титана прошлись по рёбрам, оплавляя плоть, как свечу.

Ханджи Зоэ на этот раз даже не спешилась. Она посмотрела на тело, потом на лес, потом на небо — серое, низкое, давящее.

— Бернер, — сказала она. — Запиши.

Он достал блокнот.

— Первый — растерзан. Второй — с вырванным сердцем. — Она говорила медленно, чеканя каждое слово. — Третий, скорее всего, будет раздавлен. Я видела такую закономерность у аномалов. Они любят убивать по-разному. Это не голод. Это… игра.

— Игра? — переспросил Леви, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, кроме равнодушия. Насторожённость. Или, может быть, отвращение.

— Или ритуал. Или что-то ещё. — Ханджи Зоэ провела рукой по лицу, снимая напряжение. Пальцы дрожали. — Я не знаю. Но это не просто охота.

Моблит записал всё, что она сказала. Буква в букву. Каждое слово. Каждую паузу.

А потом поднял голову и посмотрел в ту сторону, куда смотрела Ханджи Зоэ.

Там, в глубине леса, что-то двигалось.

Большое.

Тяжёлое.

Горячее — он почувствовал это даже на расстоянии. Воздух стал плотнее, горячее, как перед грозой, когда небо темнеет и всё живое замирает в ожидании удара.

Лошади заржали, попятились. Одна из них встала на дыбы, сбросив седока. Новобранец — совсем молодой, с пушком над верхней губой — упал на землю, закричал от страха.

— В круг! — крикнул Леви, и его голос перекрыл шум.

Моблит выхватил клинки. Лезвия сверкнули в сером свете.

— Приготовиться, — сказал Леви тихо, но его голос прозвучал как приговор.

И тогда это вышло из леса.