Лёд в голове (джен)

1. Комната 214

— Прямо сейчас, — повторила Лина.

Она сказала это ровно, без вопросительной интонации, — просто вернула человеку его же слова, чтобы посмотреть, как он с ними обойдётся. Приём был старый, из переговоров в закрытых каналах: повтори чужую фразу, и через две секунды станет ясно, обдумывал он её или ляпнул для красоты.

Куратор не моргнул. Точнее, моргнул живым глазом, а механический не моргал в принципе — он фокусировался, и Лина слышала, как внутри что-то тихо трогается с места: ц-ц-ц. Такой звук издаёт дешёвый шаговый двигатель, у которого износилась шестерня. Лина отметила это машинально и с некоторым удивлением: механическому глазу человека, у которого целый бункер, серверная стойка на четыре ряда и голограмма Москвы во весь стол, полагалось бы работать бесшумно.

Значит, глаз старый. Значит, он его не меняет. Значит, либо не может, либо не хочет.

Она отложила это в отдельную папку и продолжила:

— Вы хотите, чтобы я начала взламывать сеть в моём состоянии. Я не могу войти в киберпространство. Совсем. Вы в курсе?

— Я в курсе твоей медицинской карты, Лёд.

Куратор произнёс это без всякого нажима, как говорят о погоде, и от этого стало холоднее, чем от любой угрозы.

— Микотоксин Р-семь. Дозировка ноль целых четыре десятых микрограмма на килограмм массы тела. Введён интратекально на уровне эль-два — эль-три. Поражены преимущественно передние корешки, отвечающие за интерфейс с чипом седьмого поколения. Работали, кстати, аккуратно: доза рассчитана точно, ни на сотую больше. Тебя не хотели угробить. Тебя хотели выключить.

Он откинулся в кресле. Кресло было хорошее, старое, с настоящей кожей, и оно скрипнуло — так же честно и по-домашнему, как скрипела кровать за стеной у Ирмы.

— Я сам заказывал этот токсин. Десять лет назад. Для особых случаев.

Тишина в комнате 214 приобрела вес.

Лина сидела очень прямо. Внутри у неё в этот момент происходило примерно следующее: тридцать два килограмма живой массы, из них полтора — мозг, работающий сейчас на аварийной мощности, пытались одновременно удержать три несовместимые мысли.

Первая: он из «Крайо-Джен».

Вторая: он сказал это вслух, добровольно, без принуждения, зная, что она поймёт.

Третья, самая неприятная: значит, он хотел, чтобы она поняла.

Люди не выдают такое случайно. Люди, у которых половина сознания живёт в сети, — тем более. Это была не оговорка. Это была плата за вход: смотри, девочка, я кладу на стол то, из-за чего ты можешь встать и уйти. Теперь твой ход.

Лина знала эту схему. Она называлась «обмен заложниками». В подпольных каналах так открывали переговоры между теми, кто друг другу не верит: каждый сообщает о себе факт, за который его можно посадить. Не из доверия. Из симметрии.

Взрослые обычно ждали, что она не поймёт.

— Не волнуйся, — добавил Куратор. — Мы знаем, как его вывести.

— Я не волнуюсь, — сказала Лина.

Она соврала, но соврала грамотно: голос не дрогнул, руки лежали на коленях, дыхание оставалось ровным. Семь месяцев она тренировалась держать лицо перед стенкой в жёлтый ромбик; стенка была требовательным зрителем.

— Я считаю.

— И что насчитала?

— Что вы могли не говорить мне про заказ.

— Мог.

— И что вы сказали не для того, чтобы я вам поверила. — Лина чуть склонила голову. — Вы сказали, чтобы я перестала вам верить. Так безопаснее — и вам, и мне. Человек, который тебе не доверяет, работает внимательнее.

Живой глаз Куратора сузился.

Механический продолжал вращаться: ц-ц-ц.

— Молли, — сказал Куратор, не отрывая от Лины взгляда. — Ты слышала?

— Слышала, — отозвалась Молли от двери.

— И что скажешь?

— Скажу, что она стоит тех денег, которые мы за неё не заплатили.

Кабинет был странный.

Лина, конечно, успела его прочитать — она читала помещения так же, как чужой код, сверху вниз, по структуре, отмечая, где автор поленился, а где, наоборот, старался слишком сильно.

Здесь автор старался очень странно.

Стол — массивный, деревянный, настоящий, с потёртостью справа, там, где локоть ложится тысячу раз в год. Такой стол в две тысячи сто с чем-то стоил как небольшая квартира и не имел ни малейшего практического смысла.

Голографический проектор — новейший, военного класса, из тех, что рисуют объём без искажения по краям.

Кружка — со сколотым краем. С надписью «ЛУЧШЕМУ ПАПЕ». Буквы полустёрлись, «Ш» превратилась в «Ц», и получалось «ЛУЦЦЕМУ ПАПЕ», что было даже трогательнее.

Стены — голые. Ни фотографий, ни грамот, ни экранов. Только одна полка, а на полке — восемь книг. Бумажных. Лина не смогла прочесть корешки, слишком мелко, но подсчитала: восемь.

И ещё одна деталь, из-за которой Лина потом полночи не спала: на подоконнике стояла банка с водой, а в банке торчала веточка. Обычная, кривая, с двумя листиками. Кто-то принёс её сюда, в бункер, на глубину пяти уровней, поставил в воду и, судя по свежести листьев, менял эту воду регулярно.

Человек, который заказывал микотоксины, менял воду веточке.

Лина не знала, что с этим делать, и решила пока просто запомнить.

— Коротко и ясно, — сказала Молли, шагнув вперёд.

Она вообще двигалась экономно — Лина заметила это ещё в подъезде: Молли не делала ни одного лишнего движения, будто у неё был счётчик и она берегла заряд. Сейчас она сделала ровно два шага и остановилась там, откуда её было видно обоим.

— Она устала. Голодна. Семь месяцев не видела нормальной медицины и, судя по анализу воздуха в её квартире, дышала плесенью. Давай сначала сделаем дело, а потом ты будешь пугать её техническими подробностями. У тебя это хорошо выходит, я знаю. Просто отложи на послезавтра.

В живом глазу Куратора мелькнуло что-то очень похожее на уважение — и, кажется, ещё что-то, чему Лина не нашла названия. Усталость? Досада? Так смотрит человек, которому напомнили, что он перегнул, и который с этим согласен, но признавать вслух не будет из принципа.

— Хорошо, — сказал он. — Молли, проводи её в медблок. Операция через час.

И, повернувшись к Лине:

— Лёд. Ты готова отдать своё тело в чужие руки?

Вопрос был поставлен нечестно, и оба это понимали.

— А у меня есть выбор? — спросила Лина.

— Всегда есть выбор. — Куратор помолчал. — Просто иногда все варианты плохие. Это не отменяет выбора, это отменяет удовольствие от него. Если передумаешь — скажи сейчас. Потом будет поздно.

Лина честно подумала.

В животе урчало — громко, неприлично, с переливами; она не ела ничего существенного дня два, а по-настоящему, до сытости, не ела, наверное, с апреля. В голове шумело от переизбытка: город за окном машины, тоннель, гермодверь, серверные стойки за бронестеклом, слово «утилизация», слово «лекарство» и вот эта веточка в банке.

И где-то под всем этим, глубоко, ровно и тихо, горела маленькая злая точка, которой семь месяцев не было.

Азарт.

— Я готова, — сказала она.

— Тогда идите.

-

2. Лифт

Коридор за дверью кабинета был пуст.

Тусклый свет — не «атмосферный», как в фильмах, а просто экономный: каждая вторая панель выключена, потому что электричество в автономном контуре считают. Гудели вентиляторы где-то над потолком, ровно, на сорока восьми герцах, и Лина поймала себя на том, что вслушивается в этот гул с наслаждением человека, который семь месяцев слушал капающую трубу.

Здесь пахло тёплой пылью и работающим железом.

Пахло домом.

Она даже остановилась на секунду, чтобы это осознать: её дом — не квартира с диваном «Малютка», не жёлтые ромбики, не запах жареной рыбы. Её дом — вот этот сухой электрический воздух.

Стало немного стыдно перед Ирмой. Стыд Лина отложила туда же, куда откладывала всё, что нельзя было решить сразу, — в дальнюю папку, которая за семь месяцев разрослась до неприличных размеров.

— Не обращай внимания на его манеры, — тихо сказала Молли, когда они шли к лифту. — Он не человек уже лет десять. Не совсем. Часть его сознания живёт в сети, и это меняет характер. Делает резким.

— Это не грубость, — сказала Лина.

— Что?

— Он не грубый. Он просто разучился делать паузы. — Лина пожала плечами. — В сети между «здравствуйте» и «дай мне доступ» нет ничего. Там не нужно спрашивать, как дела. Он давно там живёт и забыл, что тут между двумя предложениями положено вставлять воздух. Это не характер. Это протокол.

Молли шла молча ещё шагов пять.

— Двенадцать лет, — сказала она наконец.

— Что?

— Ничего. Разговариваю сама с собой. Вредная привычка, не перенимай.

Лифт был грузовой, огромный, с решётчатым полом и запахом машинного масла. На панели значилось пять уровней: А, Б, В, Г, Д. Кнопка «Д» была залеплена куском изоленты и подписана от руки: «НЕ ЛАЗИТЬ».

Лина посмотрела на изоленту.

Изолента посмотрела на Лину.

— Даже не думай, — сказала Молли, не поворачивая головы.

— Я не думаю.

— Ты думаешь. У тебя это на лице написано.

— У меня ничего не написано на лице, — оскорбилась Лина. — Я семь месяцев тренировалась.

— У тебя, — терпеливо сказала Молли, — сейчас на лице написано: «интересно, там серверная или склад, и если серверная, то почему её не охраняют, а если склад, то почему подписали от руки, а не табличкой, значит, подписывал не начальник, а кто-то из своих, значит, там что-то бытовое, значит, вдвойне интересно».

Лина открыла рот. Закрыла.

— Ну ладно, — сказала она. — А что там?

— Затопило. Третий год.

— И всё?

— И всё. Насос сломался, деталь снимали с производства до войны, Куратор обещал достать, но у него, знаешь, две искусственные сверхразумные сущности и месть корпорациям, ему не до насоса. — Молли пожала плечами. — Так что на уровне «Д» у нас озеро. Мы туда бросаем монетки.

— Зачем?

— На счастье. Как в фонтан.

Лина внимательно посмотрела на неё снизу вверх, ища признаки шутки. В зеркальных линзах отражалась она сама — маленькая, взъерошенная, с задранной головой и, надо признать, довольно глупым лицом.

— Помогает? — спросила она.

— Нет, — честно сказала Молли. — Но монеток жалко не было.

Лифт пошёл вниз — бесшумно, что после «Фудзи-Эко» с его дребезжащим вентилятором казалось почти неприличным. Лина машинально отсчитала: три с половиной секунды на уровень, значит, между этажами метра четыре, значит, потолки высокие, значит, строили не под людей, а под технику.

— Молли.

— М?

— А ты человек?

Молли остановила лифт. Просто нажала на «стоп», и кабина замерла между этажами, чуть покачнувшись на тросах.

Она повернулась и посмотрела на Лину. Молча, долго — секунд шесть, Лина считала.

В зеркальных линзах Лина снова увидела себя: маленькую, в чужой куртке, с тёмными кругами под глазами и с рюкзаком, в котором лежали зарядка от терминала и стопка распечатанных стихов про лошадей.

Это была самая честная её фотография за семь месяцев, и Лина её возненавидела.

— Я была человеком, — сказала Молли. — Потом мне заменили глаза, обе руки до локтя, половину рёбер, три позвонка и кусок печени. Про печень никто не спрашивает, а зря, это была самая дорогая часть.

— Почему заменили?

— Потому что старые перестали работать.

— А почему перестали?

— Потому что в них стреляли, — сказала Молли ровно. — Лёд, я всё ещё чувствую боль, страх и голод. Ем, сплю, злюсь, боюсь темноты в закрытых помещениях и терпеть не могу запах варёной капусты. Этого достаточно, чтобы считаться человеком?

Лина подумала.

— Да, — сказала она. — Особенно капуста.

Молли издала короткий звук. Это, скорее всего, был смех, но такой ржавый, что Лина не поручилась бы.

Лифт поехал дальше.

— А глаза? — спросила Лина. — Почему без зрачков? Ведь можно поставить с имитацией. Это дешевле и не пугает людей.

— Именно поэтому.

— Не понимаю.

— Когда у тебя обычные глаза, люди смотрят тебе в глаза, — сказала Молли. — И начинают что-то про себя решать: добрая, злая, устала, врёт. Когда у тебя зеркала, люди видят себя. И начинают решать про себя. — Она чуть повела плечом. — Так они заняты, а я в это время работаю.

Лина некоторое время это переваривала.

— Это очень некрасивый приём, — сказала она наконец.

— Да.

— Мне нравится.

— Я так и подумала.

-

3. Уровень «Б»

Двери открылись, и в нос ударило.

Антисептик — резкий, спиртовой, с той характерной сладковатой ноткой, от которой у Лины немедленно свело живот, потому что этот запах у неё намертво склеился с «Крайо-Джен», с кабинетом, где вечно светило фальшивое июньское утро, и с плановыми осмотрами, на которых говорили «объект», а не «Лина».

Озон — от систем очистки.

И третье, сладковатое и тёплое, — то ли медицинский клей, то ли питательная плазма, то ли и то и другое.

Лина остановилась в дверях лифта.

Ноги встали сами. Она их не спрашивала.

Двенадцать лет, три месяца хакерского стажа, взломанный банк Осаки, транспортный узел Шэньчжэня, четырнадцать секунд в архиве корпорации, — и вот она стоит в лифте и не может сделать шаг, потому что пахнет спиртом.

— Сорок секунд, — сказала Молли, не оборачиваясь.

— Что?

— Стой сколько надо. У нас есть сорок секунд, потом лифт запищит, что двери держат, и придёт Рита ругаться. Ругается она хорошо, но долго.

Лина простояла двадцать восемь.

Потом вышла.

Медблок оказался маленьким и совсем не героическим.

Три койки, из них две завалены коробками. Хирургический комплекс в углу под чехлом — многосуставчатая штука на потолочной рельсе, похожая на очень дорогого паука, которого зачем-то накрыли простынёй. Стойка с мониторами, на мониторах — графики. Раковина. Над раковиной — зеркало, а на зеркале маркером написано: «РУКИ. ДА, ТЫ. ИМЕННО ТЫ».

На подоконнике (окна не было, был фальшивый световой короб, но подоконник почему-то был) стоял кактус в горшке из-под кофе.

За стойкой сидела женщина в белом халате и что-то яростно тыкала в планшет.

Коротко стриженная, лет сорока, с татуировкой на шее — кибер-череп, из глазниц которого тянулись оптоволоконные нити, уходившие под воротник. Татуировка была старая, выцветшая, сделанная явно не в дорогом салоне, и от этого выглядела гораздо страшнее, чем свежая.

— Это Лина? — спросила женщина, не поднимая головы. — Худенькая какая. Кормить её будете?

— После операции, — сказала Молли.

— «После операции», — передразнила женщина. — А до операции у неё, между прочим, гликемия по нижней границе, вы её вообще чем везли, воздухом? Ладно. Приступаю. Иди отсюда, Молли, ты в дверях стоишь, как совесть.

Молли усмехнулась и отошла.

Женщина наконец подняла голову.

У неё были умные усталые глаза и кривая усмешка — левый угол рта поднимался, правый не участвовал. Лина машинально отметила: старая травма лицевого нерва, лечили, но не до конца.

— Рита, — представилась она. — Раздевайся до пояса, садись на кушетку. Бояться нечего, я не кусаюсь. Робот тоже, у него в прошивке запрет.

— А если бы не было запрета? — спросила Лина.

Рита посмотрела на неё с внезапным интересом.

— Кусался бы, — сказала она. — Ещё как. Ты первая за три года, кто спросил про прошивку, а не про наркоз. Мне уже нравится.

Лина стащила через голову куртку. Потом футболку.

Стало холодно, но не от температуры — в медблоке было градусов двадцать три, она прикинула по ощущению кожи. Холодно стало изнутри: сейчас начнётся то, чего она боялась семь месяцев.

Рита подкатила тележку. На тележке лежали: три шприца с бирюзовой жидкостью, лазерный скальпель в стерильном пакете, зажимы, датчики на присосках и — самое неприятное — тончайший зонд для спинномозговой пункции, свёрнутый в кольцо, как леска.

Лина посмотрела на зонд.

Зонд был длиной сантиметров сорок.

— Дыши, — сказала Рита, не глядя. — Я по монитору вижу, что ты не дышишь. Сто двадцать восемь ударов — это, знаешь ли, не поза покерного игрока.

— Я нормально дышу.

— Ты дышишь верхушками. Так дышат, когда собираются драться или падать в обморок. Ты драться не будешь — ты вежливая. Значит, второе. Сядь глубже и выдохни длиннее, чем вдохнула. Раз.

Лина выдохнула.

— Ещё.

Выдохнула.

— Ещё. Молодец. Сто девять. Прогресс.

Потом было двадцать минут анализов, и это, как ни странно, оказалось лучшей частью дня.

Рита работала быстро и разговаривала не переставая — не с Линой, а с окружающим миром вообще, комментируя всё, что видела, и это неожиданно успокаивало, как радио в пустой квартире.

— Так. Гемоглобин — ну, я тебя умоляю. Витамин Д — отсутствует как класс, что логично, ты полгода жила в бетонном мешке. Печень чистая, спасибо, что не пила. Зубы — ага, вот тут дырка, вот тут дырка, а вот эту тебе, похоже, лечили ещё в корпорации, и лечили хорошо, зараза, признаю. Кости — так... ага. Ага. Плохо.

— Что плохо? — насторожилась Лина.

— Плотность на две сигмы ниже нормы для твоего возраста. Ты не двигалась. Совсем. Сколько ты за семь месяцев прошла в день, метров триста?

— Двести восемьдесят, — сказала Лина.

Рита медленно повернулась.

— Ты что, считала?

— Я всё считаю.

— Ох ты, господи, — сказала Рита с искренним чувством. — Молли! Молли, ты слышала? Она считала шаги!

— Слышала, — донеслось из-за перегородки.

— Нет, ты не поняла. Она их считала не потому что худеет. Она их считала потому что не могла не считать. — Рита развернулась обратно к Лине и ткнула в неё стилусом. — Слушай сюда, девочка. Я тебе сейчас скажу одну вещь как медик, а не как тётка. У тебя в башке машина, которую не выключить. Если ты ей не дашь настоящую работу, она начнёт жрать тебя. Она уже начала. Ты не спишь толком, да?

— Сплю.

— Сколько?

— Четыре. Иногда пять.

— И считаешь во сне.

Лина промолчала.

— Ага, — сказала Рита. — Ну хоть не врёшь, и то хлеб.

-

4. Проценты

— Будешь спать, — сказала Рита, раскладывая инструменты. — Полный наркоз. Проснёшься — токсина уже нет, вместо него восстанавливающий коктейль и новые нейронные мосты. Но есть нюанс.

— Какой?

Рита села на табурет напротив. Это было первое её движение за полчаса, которое не было деловым, и Лина немедленно напряглась.

— Слушай, — сказала Рита. — Я обязана тебе всё сказать. Не потому что бумажка — тут бумажек нет, тут вообще ничего официального нет, если ты не заметила. А потому что если я тебе не скажу, а потом что-то пойдёт не так, то это буду делать я, а расхлёбывать будешь ты. Нечестно.

— Говорите.

— Токсин проел миелиновую оболочку на участке в три сантиметра. Просто вычистить и надеяться, что срастётся, нельзя — не срастётся, там уже рубец. Надо менять участок на синтетику и заново прошивать связи. Операция сложная.

Она загнула палец.

— Риск отторжения импланта — пятнадцать процентов.

Второй палец.

— Риск необратимого нарушения работы ног — двенадцать.

Третий.

— Риск того, что чип вообще не поднимется, — тридцать.

— Ну?

Лина улыбнулась.

Это получилось само, и получилось нехорошо: широко, дико, совсем не по-детски. Рита от этой улыбки чуть заметно отшатнулась — на сантиметр, но Лина заметила, она замечала всё.

— Тридцать процентов, — сказала Лина. — Это огромная цифра.

— Э-э, — сказала Рита. — Девочка. Тридцать — это плохо.

— Тридцать — это шанс.

— Это шанс, что не получится.

— Всё равно огромная.

Рита посмотрела на Молли. Молли, стоявшая у перегородки со скрещёнными руками, чуть заметно качнула головой: не спорь, мол.

— Хорошо, — сдалась Рита. — А общий шанс вернуться в сеть — шестьдесят пять. Если всё идеально.

— Шестьдесят пять, — повторила Лина.

Она посидела с этой цифрой, как сидят с горячей кружкой: не пьют, просто греют руки.

Три процента у неё были семь месяцев. Она с ними спала, ела, разговаривала. Она знала их наизусть, как знают адрес: три процента, дом три, квартира три. Она даже успела к ним привязаться, потому что это было единственное, что у неё оставалось от будущего.

А теперь их отобрали и дали шестьдесят пять.

Лина, к своему стыду, обнаружила, что первое чувство было не радостью. Первым была обида — глупая, животная, вроде той, что она испытала, увидев в контракте цифру «14». Как будто у неё забрали её собственную трагедию и заменили на что-то громоздкое, чужое и обязывающее.

С тремя процентами можно было просто лежать на диване.

С шестьюдесятью пятью придётся жить.

— Гораздо больше трёх, — сказала она вслух. — Давайте делать.

— Погоди, — Рита подняла ладонь. — Ещё вопросы?

— Есть. Три.

— Валяй.

— Первый. Пятнадцать, двенадцать и тридцать — они независимые или пересекаются?

Рита медленно моргнула.

— Пересекаются, — сказала она. — Отторжение почти всегда тянет за собой отказ чипа. Ноги — отдельная история, там своя механика.

— Тогда ваши шестьдесят пять — не произведение, а результат совместного распределения, и вы его считали не сами, а брали из протокола.

— Из протокола, — призналась Рита. — Мне его дал Куратор.

— Значит, я не знаю, откуда цифра, и должна верить человеку, который десять лет назад заказал токсин, которым меня отравили. Второй вопрос: сколько таких операций вы делали лично?

Тишина.

Кактус на подоконнике старательно делал вид, что он не при чём.

— Одиннадцать, — сказала Рита.

— На людях?

— На людях — четыре.

— На детях?

Ещё тишина, чуть длиннее.

— Ты — первая, — сказала Рита.

— Спасибо, — серьёзно сказала Лина. — Вот теперь я вам верю.

— Чего?! — Рита аж привстала. — Я тебе только что сказала, что ты у меня первый ребёнок, и ты после этого мне веришь?

— Да. Потому что вы могли соврать, и я бы не проверила. — Лина пожала плечами. — Я всю жизнь работаю с системами. В системе главное не то, насколько она хорошая. Главное — насколько честно она сообщает о своих ошибках. Плохая система, которая пишет в лог правду, лучше отличной, которая врёт. С первой можно работать. Со второй — никогда.

Рита села обратно на табурет и потёрла лицо ладонями.

— Молли, — сказала она в пространство. — Она у нас всё время такая будет?

— Судя по всему, да.

— Господи, дай мне сил. — Рита опустила руки. — Ладно. Третий вопрос?

— Третий, — сказала Лина. — Мне будет больно?

И вот тут — Лина увидела это совершенно отчётливо — Рита выдохнула. Как будто первые два вопроса были экзаменом, а третий, наконец, обычным.

— Во время — нет, — сказала она. — Ты будешь спать глубоко, я за этим прослежу лично. После — да. Дня три будет ныть спина, и это будет противная, тупая, ноющая боль, от которой хочется выть, потому что она не проходит, а просто есть. Я дам обезболивающее, но не по максимуму: мне надо чувствовать, что происходит с твоими нервами, а лучший датчик тут — ты сама. Так что три дня будет паршиво. Врать не буду.

Лина кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я боялась, что вы скажете «немножко пощиплет».

-

5. Асклепий-4

Рита сдёрнула чехол с хирургического комплекса.

Комплекс развернулся с потолочной рельсы — восемь суставов, четыре манипулятора, оптический блок в центре, — и Лина невольно подобрала под себя ноги, потому что штука выглядела ровно как то, о чём она читала в старых текстах про «нависшую угрозу».

А потом штука сказала:

— ЗДРАВСТВУЙТЕ! Я АСКЛЕПИЙ-ЧЕТЫРЕ. ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ — МОЙ ПРИОРИТЕТ!

Голос был бодрый, слегка металлический, с той характерной интонацией на конце фразы, которая бывает только у синтезаторов речи довоенных моделей.

Лина замерла.

— Начинаем предоперационную подготовку, — сказала Рита, натягивая перчатки.

— ОТЛИЧНЫЙ ВЫБОР! — сообщил Асклепий.

— Заткнись.

— НЕ РАСПОЗНАНО. ПОВТОРИТЕ КОМАНДУ.

— Заткнись, пожалуйста.

— ВЕЖЛИВОСТЬ — ОСНОВА ЗДОРОВЫХ ОТНОШЕНИЙ! СОВЕТ ДНЯ: РЕГУЛЯРНО МОЙТЕ РУКИ!

Лина сидела на кушетке, полураздетая, с датчиками на висках, и смотрела на робота с выражением человека, встретившего на улице родственника, которого считал умершим.

— У него двести двенадцать реплик? — спросила она.

Рита остановилась.

— Сто восемьдесят, — сказала она. — А ты откуда...

— У меня дома терминал. «Фудзи-Эко». Там Помощник Фудзи, двести двенадцать реплик. Отвечает на длину строки: короткая — совет дня, длинная — «а вы знали, что», со знаком вопроса — «обратитесь к руководству пользователя». — Лина показала подбородком на Асклепия. — Тот же движок. Слышно по паузам перед восклицательным знаком. Их писали одни и те же люди.

Рита повернулась к Молли. Молли смотрела в потолок с видом человека, который заранее знал, что так будет, и заранее решил не вмешиваться.

— СОВЕТ ДНЯ, — сказал Асклепий-4 в наступившей тишине. — ДЕЛАЙТЕ РЕЗЕРВНЫЕ КОПИИ ВАЖНЫХ ФАЙЛОВ!

— Вот, — сказала Лина. — Он даже советы даёт те же самые.

— Это, — с чувством произнесла Рита, — самый бесполезный кусок программного обеспечения на пяти уровнях. Я три года прошу Куратора его перепрошить. Три года. Он говорит: «Рита, у меня две сверхразумные сущности». А у меня, между прочим, робот, который посреди пункции сообщает, что здоровый сон улучшает самочувствие!

— А вы сервисное меню пробовали?

— Пароль потерян.

Лина посмотрела на Асклепия долгим, задумчивым взглядом. Асклепий бодро моргал зелёным диодом.

— Дайте мне два дня после операции, — сказала она, — и он будет молчать.

— Ты не сможешь, ты после наркоза.

— Мне не нужна сеть. — Лина слегка улыбнулась. — Мне нужны руки, экран и терпение. Пароли этой серии генерились из серийника и даты прошивки, там всего сорок восемь вариантов на модель, а перебирать можно через сервисный порт, он у него под правым нижним щитком, вон там, где винт с содранной шляпкой.

Рита посмотрела на щиток.

Винт со содранной шляпкой был именно там.

— Молли, — сказала Рита. — Молли, скажи Куратору, что если эта девочка умрёт у меня на столе, я уволюсь.

— Ты не можешь уволиться, — заметила Молли. — Ты подписала контракт.

— Тогда я умру назло.

-

6. Капельница

— Ложись на живот, — сказала Рита. — Голову набок. Вот валик под грудь. Руки вдоль тела, расслабь, я сказала — расслабь, у тебя плечи как у штангиста.

Кушетка была тёплая. Это оказалось неожиданно и очень приятно: Лина настроилась на холодную клеёнку, а кушетка грелась изнутри, ровно до температуры тела.

— Почему тёплая? — спросила она в подушку.

— Потому что на холодном столе люди зажимаются, а зажатая спина — это плохая спина. — Рита протирала ей поясницу чем-то ледяным и пахнущим спиртом. — Я тебя ещё пледом накрою. У нас тут не Средневековье.

— В корпорации кресло было холодное.

— В корпорации, — сказала Рита, — вы были объектами. А объекты не зажимаются, у них нет мнения. Всё, помолчи, я работаю.

Из-под стола выехал манипулятор с датчиками. Присоски легли на спину — вдоль позвоночника, восемь штук, Лина посчитала по прикосновениям.

— Сейчас капельница, — сказала Рита. — Кулак сожми. Разожми. Вена хорошая, спасибо, что не наркоманка.

— Мне двенадцать.

— Милая, — сказала Рита с бесконечной усталостью человека, работающего в подземном бункере на нелегальную организацию, — я видела и восьмилетних.

Игла вошла ровно, почти без боли.

— Через минуту поплывёшь, — сказала Рита. — Считай от ста в обратную сторону, если хочешь. Некоторым помогает.

Лина не стала считать от ста. Ей не нужно было помогать; ей нужно было наоборот — чем-то занять голову, чтобы не думать о зонде в сорок сантиметров.

Она стала считать про себя простые числа. Дошла до сорока трёх.

— Рита.

— М?

— В рюкзаке бумаги. Их не выбросят?

Пауза стала чуть длиннее, чем нужно.

— Не выбросят, — сказала Рита. — Я их вынула, когда переодевала тебя в чистое, и положила в шкафчик. Отдельно. В пакет.

— Вы их читали?

Ещё пауза.

— Один листок, — сказала Рита. — Сверху лежал. Я не специально, он выпал.

Лина закрыла глаза. Уши горели — она это чувствовала, и ненавидела, и ничего не могла сделать: у наркоза уже начиналось предисловие, и все её тренированные семь месяцев самообладания оседали, как пена.

— Он плохой, — сказала она. — Они все плохие.

— Ага, — согласилась Рита. — Рифма «шум — червям» — это, скажу тебе честно, преступление.

— Я знаю.

— И размер пляшет.

— Знаю.

— И «храм» — пафосно.

— Я тоже так подумала! — сказала Лина в подушку, неожиданно для самой себя очень горячо.

— Ну вот. — Рита щёлкнула чем-то на стойке. — Значит, ты уже поэт. Поэт — это не тот, кто пишет хорошо. Поэт — это тот, кто видит, что написал плохо, и всё равно пишет дальше. Остальные бросают.

Лина хотела спросить, откуда Рита это знает.

Мир начал мягко заваливаться набок.

— Рита...

— Тут я.

— Если я не проснусь...

— Проснёшься, — сказала Рита, и голос у неё стал вдруг тёплым, почти домашним, совсем не тем, каким она ругала робота. — Ты сильная. Таких, как ты, микотоксинами не берут. Таких берут только глупостью, а ты не глупая.

— Это ненаучно, — успела сказать Лина.

— Абсолютно, — согласилась Рита. — Спи, Лёд.

В глазах поплыли разноцветные круги — жёлтые, потом синие, потом просто тёплая тьма, — и последнее, что Лина услышала, было бодрое:

— ОПЕРАЦИЯ НАЧАТА! ЖЕЛАЮ ВАМ ПРИЯТНОГО ДНЯ!

И сдавленное Ритино:

— Я тебя разберу. Клянусь, я тебя разберу на винтики.

-

7. Сон

Ей снилась Москва.

Не та, которую она увидела вчера из окна машины, — другая. Старая, из видео двадцать первого века, которые крутили на разбитом планшете в интернате при «Крайо-Джен», когда воспитателям было лень заниматься детьми.

Пробки из машин с бензиновыми двигателями. Люди в тяжёлых шубах. Снег на Красной площади — настоящий, не тот синтетический, который распыляют генераторы для туристов и который не тает, а испаряется, оставляя на языке привкус пластика.

Во сне снег таял. Лина это чувствовала: холодная точка на щеке, потом мокро.

Она шла по Тверской, и ноги не слушались.

Она посмотрела вниз и увидела, что ног, собственно, нет — вместо них два бесформенных куска чего-то, а из поясницы тянутся провода с разъёмами. Провода уходили в небо, к светящейся сетке, и по ним бежали разноцветные огоньки: данные, команды, пакеты. Красные — служебные. Зелёные — пользовательские. Синие — не пойми какие, и во сне это было ужасно обидно, потому что она всегда знала, какие синие.

Она подняла руку, чтобы дотянуться до проводов. Рука тоже была не своя: старый дешёвый протез, из тех, что продают в лавке за углом, с болтающимися пальцами и облезшим лаком.

— Ты готова? — спросил кто-то сзади.

Лина обернулась.

Там стояла девочка. Её точная копия — тот же рост, та же растянутая майка, тот же обкусанный ноготь на большом пальце. Только волосы были не каштановые, а ярко-синие, и глаза светились изнутри ровным холодным светом.

— Кто ты? — спросила Лина.

— Я твой новый чип, — сказала девочка. — Если, конечно, проснёшься.

— А если не проснусь?

— Тогда я буду лежать в коробке на складе, — сказала девочка очень буднично. — Там, кстати, неплохо. Тихо.

— Тебе там нравится?

— Мне всё равно. Я железка.

Она сказала это без обиды, как факт, и Лина вдруг ужасно на неё разозлилась.

— Так нельзя, — сказала она. — Нельзя говорить «мне всё равно». Тебя сделали, чтобы ты работала. Значит, тебе не всё равно, работаешь ты или нет. Иначе зачем было делать.

Девочка склонила голову набок — совершенно Лининым движением.

— Это ты сейчас про меня, — сказала она, — или про себя?

Лина открыла рот.

И тут снег на Красной площади поехал в сторону, потому что это был не снег, а помехи, и сквозь них, откуда-то сбоку, вышла лошадь.

Обыкновенная лошадь. Гнедая. С номером «4» на попоне.

У неё было восемь ног.

— Ну наконец-то, — сказала Лина с невероятным облегчением. — Я так и знала, что восемь правильнее.

Лошадь посмотрела на неё большим тёплым глазом и ничего не ответила, потому что была лошадью.

— У неё множитель ноль три, — сообщила синеволосая девочка. — Она чаще выигрывает.

— Я знаю. Я смотрела код.

— И что ты чувствуешь?

— Что это нечестно, — сказала Лина. — По отношению к остальным пяти.

— А по отношению к ней?

Лина задумалась.

— По отношению к ней, — медленно сказала она, — это тоже нечестно. Она же не просила. Ей просто вписали в характеристики, что она должна выигрывать. А если однажды не выиграет, все скажут: сломалась.

Синеволосая девочка улыбнулась — очень нехорошо, очень понимающе.

— Ну вот, — сказала она. — Наконец-то.

И растворилась.

Лошадь тоже растворилась, но медленнее, и напоследок ткнулась Лине в ладонь мягкими губами — как будто просила сахару.

А потом, откуда-то издалека, поплыл запах.

Не жареной рыбы, как Лина ожидала во сне. Хлорки и мандарина.

Она стояла на пустой Красной площади в мокром снегу, с чужой рукой и без ног, и плакала, потому что вспомнила: так пах карман халата у Гурьева. Толстого, доброго, вечно жующего Гурьева, который умер, когда ей было восемь, и который единственный называл её «малая».

— Тут красиво, — сказала она вслух, никому.

И проснулась.

-

8. Восемнадцать часов

Первым был потолок.

Белый, с квадратными панелями, одна панель чуть темнее — там подтёк. Лина посмотрела на подтёк и подумала: протечка. Опять протечка. Мир держится на протечках.

Потом — звук. Тихий писк монитора, ровный, с интервалом примерно в секунду. Хороший, спокойный звук: она знала, что если он ускорится, будет плохо.

Потом — тело.

Шея затекла до онемения. Правая рука лежала под одеялом ватная. Во рту — как будто там ночевала кошка, причём кошка нездоровая.

А спина не болела.

Лина замерла, не веря.

Все семь месяцев у неё ныло в пояснице — тупо, ровно, неотвязно, так что она перестала это замечать примерно к маю, как перестают замечать шум холодильника. И вот шум выключили.

Тишина в спине была громче любой боли.

Она осторожно пошевелила пальцами ног.

Пальцы послушались. Все десять. Лина проверила каждый по отдельности, дважды, потому что первый раз мог быть случайностью.

Потом — очень медленно, боясь спугнуть, — повернула голову.

Рядом с койкой стоял стул. На стуле сидела Молли, подперев голову рукой, и, кажется, дремала. Дождевик она сняла ещё вчера, и теперь Лина впервые увидела её без плаща: чёрный тактический костюм, потёртый на локтях, кобура, снятая и лежащая на коленях рукоятью от себя, и предплечья с тем характерным утолщением, которое бывает у встроенных резаков.

И ещё Лина увидела, что на левом предплечье, у самого запястья, где металл уходил под кожу, наклеен пластырь. Обычный, детский, с уточками.

Она смотрела на этот пластырь секунд десять и решительно не знала, что о нём думать.

Молли открыла глаза — то есть линзы просто из непрозрачных стали зеркальными, и Лина увидела в них себя: бледную, растрёпанную, но живую.

— Восемнадцать часов, — сказала Молли. — Операция прошла успешно. Токсин выведен, имплант вживлён. Рита говорит, через два дня можно пробовать подключение.

Лина попробовала заговорить. Из горла вышло сипение.

— Пи...

Молли протянула стакан. С трубочкой. Придержала затылок.

Вода была холодная, чуть металлическая на вкус — из скважины, не из городской сети. Лина пила и чувствовала, как холод идёт по пищеводу вниз, отмечая дорогу, и это было настолько живое, настоящее ощущение, что у неё защипало в носу.

— Ещё?

— Ещё.

Второй стакан пошёл лучше.

— Спасибо, — сказала Лина.

— За воду?

— За то, что вы тут сидели.

Молли пожала плечом.

— Стул удобный.

Стул был железный, с прогнувшимся сиденьем, и удобным не был совершенно.

— А Куратор? — спросила Лина, отдышавшись.

— В сети. Как обычно. Готовит задание.

— Он вообще выходит?

— Ест раз в сутки, спит четыре часа, остальное — там. — Молли помолчала. — Иногда я захожу к нему в кабинет, а он сидит и смотрит в стену. И я знаю, что он в это время где-то в трёх местах разом. Это... — она поискала слово, — некрасиво. Человек не должен быть в трёх местах.

— А почему у него глаз скрипит?

— Что?

— Механический. Он скрипит. Изношенная шестерня, я слышала. Такое чинится за час и стоит копейки. Почему он не чинит?

Молли долго молчала.

— Не знаю, — сказала она наконец. И, чуть тише: — Ты вторая, кто это заметил.

— А первая?

— Рита. Три года назад. Она ему предложила починить. — Молли встала, поправила плед. — Он ответил: «Пусть скрипит. Так я слышу, что я ещё здесь».

-

9. Про Ирму

Лина медленно села.

Спина не запротестовала — только потянула, глухо и предупреждающе, как натянутая леска. Она послушалась и села ровнее.

В затылке было тепло. Не горячо, не больно — просто тёплая точка, как будто там держали ладонь. Там работал новый чип, ещё не поднятый, спящий, дышащий на холостом ходу.

Лина потрогала это тепло изнутри — мысленно, осторожно, как трогают языком место, где выпал зуб.

Ничего не отозвалось. Пока.

— Два дня, — сказала Молли, наблюдая за ней. — Не раньше. Рита будет ругаться.

— Я не пробую.

— Ты пробуешь.

— Я не пробую, — с достоинством сказала Лина, — я щупаю.

— Лёд.

— Всё, всё.

Она помолчала. Потом, глядя не на Молли, а на подтёк на потолке:

— Ирма проснулась днём.

Это был не вопрос.

— Да, — сказала Молли.

— И увидела, что дивана... что меня нет.

— Да.

— И что?

Молли ответила не сразу. И Лина оценила эту паузу выше, чем оценила бы любые слова: значит, Молли сейчас решала не «что сказать», а «сколько правды выдержит человек после восемнадцати часов наркоза».

— Она обошла квартиру три раза, — сказала Молли. — Проверила ванную. Потом вышла на площадку и постучала к соседке. К той, у которой собака.

— Дарья Петровна.

— Возможно. Потом вернулась, села на диван и сидела сорок минут.

Лина смотрела в потолок.

— Вы за ней следите.

— Мы за ней присматриваем, — поправила Молли. — Это часть договора. Ты поставила условие, я согласилась. Я не бросаюсь словами: если я говорю «позаботимся», значит, у меня уже есть человек, который сидит и смотрит.

— Она плакала?

— Нет.

— Врёте.

— Нет, — спокойно сказала Молли. — Она не плакала. Она села и сидела. А потом встала, взяла с тумбочки в коридоре кучку железок — там лежали разъёмы, шлейф, вентилятор какой-то — и переложила их на диван. На то место, где ты сидела. Аккуратно. По одной.

Лина закрыла глаза.

Тимохины железки. Он приносил их молча, как кот мышей, и Лина их не трогала, потому что не могла, и они лежали на тумбочке, и куча росла.

А Ирма переложила их на диван.

Зачем? Чтобы место не пустовало. Чтобы на продавленной вмятине в форме сестры что-то было. Люди делают такие вещи, не умея объяснить, и это самое человеческое, что в них есть.

— Я ей ничего не оставила, — сказала Лина. — Ни записки. Ничего.

— Ты сама так решила.

— Я решила, что так безопаснее.

— Так и есть, — сказала Молли. — Это было правильное решение.

— Я знаю, что правильное! — Лина открыла глаза, и голос у неё сорвался, впервые за все эти сутки. — Я всё правильно посчитала! Если бы она знала, за ней бы пришли, и она бы не выдержала допроса, потому что её никто не учил, и я всё это посчитала за четыре секунды, и я права, и от этого ни капли не легче!

Тишина.

Монитор пискнул чуть чаще. Потом вернулся к прежнему ритму.

— Да, — сказала Молли. — Не легче. И не будет.

— И это всё, что вы можете сказать?

— Нет. — Молли снова села на свой неудобный стул. — Могу ещё вот что. Правильные решения не облегчают. Они только делают так, что потом, когда всё кончится, тебе будет что предъявить самой себе. Больше от них проку никакого. Кто говорит иначе — либо не принимал таких решений, либо врёт.

Лина вытерла лицо тыльной стороной руки — там, где не было катетера.

— У вас есть сестра? — спросила она.

— Была.

Лина не стала спрашивать дальше.

Это, наверное, был первый по-настоящему взрослый поступок в её жизни: не спросить, хотя всё внутри требовало данных.

-

10. Курица

Через час пришла Рита и принесла еду.

— Так, — сказала она, ставя поднос на тумбочку. — Слушай инструктаж, поэт. Ешь медленно. Медленно, я сказала. У тебя желудок семь месяцев работал на лапше и, судя по анализам, на голом энтузиазме. Если ты сейчас в него зафигачишь всё это разом, тебя вывернет, и я буду ругаться так, что задрожит уровень «В».

Лина посмотрела на поднос.

На подносе стояли: миска бульона, кусок белого хлеба, варёное яйцо и стакан чего-то бледно-зелёного.

— Что зелёное?

— Витамины. Не спрашивай из чего. Пей.

Лина взяла миску в обе руки.

Бульон был горячий. От него шёл пар, и пар пах — Лина втянула носом и замерла — пар пах курицей.

Настоящей.

Она не ела настоящей курицы... она попыталась вспомнить, когда, и не смогла. В корпорации кормили белковым концентратом с добавками. У Ирмы была «Кураноки. Со вкусом курицы», и у этой лапши со вкусом курицы отношения были примерно такие же, как у Помощника Фудзи с человеческой речью.

— Это... — начала Лина.

— Курица, — подтвердила Рита. — Настоящая. У Гоши на уровне «В» инкубатор, он там выращивает мясо в баке, и не смотри так, оно совершенно нормальное, из клеток, стерильное, без антибиотиков. Гоша утверждает, что оно на сто процентов настоящее.

Лина медленно опустила ложку.

— На сто процентов настоящая курица, — сказала она.

— Ну да.

Лина начала смеяться.

Это было ужасно: смеяться после наркоза, со швом на пояснице и с бульоном в руках, — от смеха всё дёргало, отдавало в спину и перехватывало дыхание, и остановиться она не могла. Она смеялась, придерживая миску, чтобы не расплескать, и по щекам текло, и она уже не различала, от смеха это или нет.

— Ты чего? — Рита испугалась и схватилась за монитор. — Молли! Молли, у неё истерика!

— У неё не истерика, — сказала Молли от двери. — У неё вывеска.

— Какая вывеска?!

— Напротив её дома, — сказала Молли. — «Кибер-рамэн: сто процентов настоящая курица». Горит круглосуточно. Она на неё семь месяцев смотрела. Это было единственное, что она видела из окна.

Рита постояла.

Потом села на край койки, отобрала у Лины миску, поставила на тумбочку и просто положила ладонь ей на спину — между лопаток, тёплую, тяжёлую и совершенно не медицинскую.

— Дыши, — сказала она. — Выдох длиннее вдоха. Раз.

Лина выдохнула.

— Ещё.

Выдохнула.

— Ещё. Молодец.

Бульон был потрясающий.

Лина честно старалась есть медленно и продержалась четыре ложки, после чего перешла на нормальную человеческую скорость, за что немедленно получила по рукам — буквально, Рита шлёпнула её по запястью деревянной палочкой от анализа.

— Медленно!

— Я медленно!

— Ты глотаешь не жуя! Там куриное филе, оно требует уважения, оно росло в баке четыре недели!

Хлеб был белый, мягкий, с хрустящей корочкой. Лина отломила кусок и долго нюхала, прежде чем съесть, и Рита на это ничего не сказала, только отвернулась и стала зачем-то очень внимательно перекладывать инструменты на тележке.

Яйцо оказалось сложным. Лина не сразу вспомнила, как их чистят: получилось криво, со скорлупой, прилипшей к белку.

Зелёное было мерзким.

— Пей.

— Оно противное.

— Оно противное, потому что полезное. Это медицинский закон. Всё, что вкусное, — это компенсация за то, что жизнь короткая.

Лина выпила залпом, зажмурившись, и потом минуты две сидела, глядя в одну точку.

— Из чего это?

— Я же сказала — не спрашивай.

— Там водоросли.

— Там водоросли, — согласилась Рита.

— И дрожжи.

— И дрожжи.

— И что-то, что было живым и умерло без покаяния.

Молли у двери снова издала свой ржавый звук.

-

11. Смотровая

— Я хочу посмотреть, — сказала Лина через час, когда поднос опустел и мир перестал качаться.

— На что?

— На Москву. Настоящую. Из бункера есть выход?

Молли помолчала.

— Есть, — сказала она. — Только оденься как следует. И не напрягайся. Если Рита увидит, что ты по лестнице скачешь, она мне сначала прочтёт лекцию, а потом что-нибудь отрежет.

— Она же врач.

— Именно поэтому.

Одежду принесли из бункерных запасов: футболка на два размера больше, свитер грубой вязки, куртка. Кроссовки остались старые — те самые, тоже на два размера больше, с завязанными в узел шнурками.

Лина посмотрела на себя в зеркало над раковиной, под надписью «РУКИ. ДА, ТЫ. ИМЕННО ТЫ».

Оттуда на неё посмотрела мелкая пацанка в чужих вещах, с короткими торчащими волосами и бледной физиономией.

— Похожа на пугало, — сообщила она отражению.

— Похожа на человека, — поправила Молли из-за спины. — Пугало было вчера.

Пошли не к лифту, а по лестнице — железной, гулкой, с крашеными перилами, на которых краска слоилась, как торт.

Лина считала ступеньки: двадцать две до площадки, поворот, ещё двадцать две.

На середине третьего пролёта она остановилась. Не потому что устала — точнее, устала тоже, ноги были ватные и держали неохотно, — а потому что вдруг сообразила.

Она шла по лестнице.

Впервые за семь месяцев она куда-то шла — не по маршруту «диван — кухня — окно — диван» длиной двести восемьдесят метров в день, а просто вверх, к выходу.

— Ты чего? — Молли обернулась.

— Ничего. Считаю.

— Что считаешь?

— Ступеньки.

— И сколько?

— Пока шестьдесят шесть.

Молли кивнула и пошла дальше — медленнее, чем раньше, ровно на столько, чтобы Лина не заметила, что ей подстраиваются под шаг.

Лина заметила.

Промолчала.

Наверху была гермодверь с электромагнитным замком. Молли приложила ладонь к сканеру; замок отработал с тяжёлым, сытым щелчком, и дверь пошла в сторону.

И на Лину дохнуло.

Холодом. Мокрой хвоей. Землёй. Прелыми листьями. Чем-то ещё, чему у неё вообще не было названия, потому что запах живого леса в её базе данных отсутствовал как класс.

Она сделала шаг наружу и остановилась.

Бетонная площадка, огороженная старой сеткой-рабицей. Сверху натянут маскировочный купол — полупрозрачная плёнка, изнутри сероватая, снаружи, вероятно, изображающая небо для спутников. Свет сквозь неё шёл рассеянный, ровный, без теней.

А за сеткой был лес.

Настоящий.

Сосны — высокие, с рыжими стволами, которые уходили вверх и там расходились кронами. Берёзы — тонкие, чёрно-белые, кривые. Кусты. Сухая трава, полёгшая под снежной крупой. И тишина — не бункерная, не квартирная, а совсем другая: наполненная. Где-то капало. Где-то скрипело дерево о дерево. Далеко-далеко, на пределе слуха, кто-то кричал — птица, наверное.

Лина подошла к сетке и взялась за неё обеими руками.

Проволока была ледяная и шершавая от ржавчины.

Она стояла и смотрела, и ей было решительно нечего сказать, что было для неё новым и очень неудобным ощущением.

— Мы на северо-востоке, — сказала Молли, вставая рядом. — Медведково. Раньше тут были жилые дома и станция метро. После войны эту часть отдали под корпоративные бункеры. На поверхности — ни одного здания. Только лес.

— А под землёй?

— Под землёй целый город. Пять уровней у нас, а есть комплексы на двенадцать. — Молли усмехнулась. — Забавно вышло: пока люди строили вверх, единственным местом, где растут деревья, оказалось то, что стоит на бомбоубежищах.

Вдалеке, за деревьями, в дымке торчали высотки — приглушённые, серо-голубые, как декорация на заднике.

— Что за война? — спросила Лина.

Она слышала обрывки. Дядя Вова иногда, выпив, начинал про войну — но всегда со второй половины, как свою песню про рябину, и всегда бросал.

— Корпоративная, — коротко сказала Молли. — Девяносто седьмой. «Рос-Нейро» против «Крайо-Джен» и десятка мелких. Дрались за контроль над нейроинтерфейсами. Формально — за стандарт протокола. Фактически — за то, чья железка будет у тебя в голове.

— Сколько погибших?

— Официально одиннадцать тысяч.

— А неофициально?

Молли посмотрела на лес.

— А неофициально никто не считал, потому что считать было некому, — сказала она. — Половина систем учёта лежала. Люди умирали в квартирах, потому что у них отключились импланты, поддерживавшие сердце. Это, знаешь, не выглядит как война. Это выглядит как очень тихая неделя.

Лина молчала.

— Тебя ещё не было, — добавила Молли. — Ты родилась через пятнадцать лет.

— А вы?

— А я была.

— Сколько вам было?

— Двадцать два.

Лина посчитала.

Получилось, что Молли сейчас пятьдесят один, и это никак не сходилось с гладкой кожей, с тем, как она поднималась по лестнице, с тем, как двигалась. Значит, регенерация. Значит, дорогая. Значит, кто-то за неё платил.

Она отложила и это.

Долго стояли молча.

Крупа сыпалась с купола по краям — там, где плёнка не доходила до сетки, и снаружи натуральным образом шёл снег.

Лина подставила ладонь под эту полоску.

Крупинка упала на кожу, полежала белой точкой полсекунды и исчезла, оставив мокрое пятнышко.

Растаяла.

Лина смотрела на пятнышко и думала о том, что через два дня будет подключение, и что чип может не подняться с вероятностью тридцать процентов, и что тогда она останется здесь, в бункере, среди людей, которым нужна не она, а Лёд.

— Холодно, — сказала она наконец. — Пойдём внутрь.

— Пойдём. — Молли не двинулась с места. — Только скажи сначала: ты боишься?

Лина честно подумала. Она вообще всё делала честно, это был её единственный настоящий недостаток.

— Да, — сказала она. — Но не того, что умру. Я боюсь, что не смогу. Что чип не поднимется, и я останусь тут — никому не нужной девочкой без будущего. Вам ведь нужен Лёд. А если Льда не будет, останется просто Лина, а Лина не умеет ничего, кроме как считать трещины на потолке.

Молли положила руку ей на плечо. Так же, как тогда, в квартире, — коротко, почти невесомо, как будто примеривалась, не сломается ли.

— Сможешь, — сказала она. — Ты Лёд. А лёд не тает.

Лина медленно повернула голову и посмотрела на неё снизу вверх.

— Молли.

— Что?

— Лёд тает. — Она показала мокрое пятнышко на ладони. — Это, вообще-то, его главное свойство. Всё остальное — вторично.

Молли открыла рот.

Закрыла.

Постояла.

— Знаешь, — сказала она наконец, — я эту фразу три часа придумывала. Пока ты спала. Сидела на этом железном стуле и сочиняла что-нибудь ободряющее, чтобы сказать тебе, когда проснёшься. Три часа, Лёд. У меня, между прочим, есть работа.

— Извините, — сказала Лина.

— Ничего.

— Просто она физически неверная.

— Я поняла.

— Могу предложить вариант.

— Ох, — сказала Молли. — Ну давай.

Лина посмотрела на лес. На рыжие стволы, на чёрно-белые берёзы, на дымку, за которой стоял огромный, чужой, ничего о ней не знающий город.

— Лёд тает, — сказала она. — И становится водой. А вода проходит везде. Через любую щель. Её нельзя остановить, её можно только отвести, и то ненадолго.

Молли молчала долго.

— Вот это, — сказала она наконец, — гораздо лучше, чем то, что придумала я.

— Знаю, — скромно сказала Лина.

— И, между прочим, страшнее.

— Знаю.

Они спустились вниз.

На третьем пролёте Лина всё-таки выдохлась, и Молли, не говоря ни слова, взяла её под локоть, и Лина, тоже не говоря ни слова, позволила.

Внизу, у медблока, их встретил бодрый металлический голос:

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! СОВЕТ ДНЯ: ПРОГУЛКИ НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ УКРЕПЛЯЮТ ИММУНИТЕТ!

— Вот сволочь, — с чувством сказала Рита из-за перегородки. — Ведь угадал же.

Лина остановилась напротив Асклепия-4 и посмотрела на него долгим, задумчивым, нехорошим взглядом.

Асклепий бодро моргал зелёным диодом. Под правым нижним щитком у него был винт с содранной шляпкой.

— Два дня, — сказала ему Лина.

— НЕ РАСПОЗНАНО. ПОВТОРИТЕ КОМАНДУ.

— Два дня, — терпеливо повторила Лина. — И мы с тобой поговорим по-настоящему.

Она дошла до койки, села, стянула чужие кроссовки — сначала один, потом другой, — и с наслаждением легла.

Спина отозвалась глухо и предупреждающе.

В затылке было тепло.

За стеной гудели вентиляторы на сорока восьми герцах, где-то на уровне «Д» стояло озеро, в которое бросали монетки, на подоконнике в кабинете 214 мокла в банке кривая веточка, а в шкафчике, в пакете, отдельно, лежала стопка плохих стихов про лошадей и космос.

Через два дня будет первое испытание.

А пока — восстановление, еда, ноющая спина, робот с сорока восемью вариантами пароля и странное, незнакомое, слегка неудобное чувство, для которого у Лины пока не было названия, но которое очень походило на то, что в старых текстах называли дружбой.

Лина закрыла глаза.

Впервые за семь месяцев она уснула, не считая.