Лёд в голове (джен)

— Прямо сейчас, — повторила Лина, вглядываясь в лицо Куратора. — Вы хотите, чтобы я начала взламывать сеть в моём состоянии? Я не могу даже войти в киберпространство, вы в курсе?

Куратор усмехнулся, и механический глаз издал тихий сервоприводный звук — что-то вроде «ц-ц-ц».

— Я в курсе твоей медицинской карты, Лёд. Микотоксин Р-7, дозировка 0,4 микрограмма на килограмм массы тела, введён интратекально на уровне L2-L3. Поражённые нейроны — преимущественно передние корешки спинного мозга, отвечающие за интерфейс с вживлённым чипом седьмого поколения. — Он откинулся в кресле. — Я сам заказал этот токсин десять лет назад. Для особых случаев. Не волнуйся, мы знаем, как его вывести.

Лина похолодела. То есть Куратор имел отношение к «Крайо-Джен»? Или он просто знал их технологическую базу? Она не успела спросить — Молли шагнула вперёд.

— Коротко и ясно, — сказала зеркальноглазая, обращаясь к Куратору. — Она устала, голодна и семь месяцев не видела нормальной медицины. Давай сначала сделаем дело, а потом ты будешь её пугать своими техническими подробностями.

Куратор кивнул, и в его живом глазу мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Хорошо. Молли, проводи её в медблок. Операция начнётся через час. Лёд, — он повернулся к Лине, — ты готова отдать своё тело в чужие руки?

— А у меня есть выбор? — спросила девочка.

— Всегда есть выбор. Но если ты передумаешь — скажи сейчас. Потом будет поздно.

Лина секунду подумала. В животе урчало — она действительно не ела нормально уже дня два. В голове шумело от переизбытка информации, страха и странной, почти болезненной надежды.

— Я готова, — сказала она.

— Тогда идите.

Молли взяла Лину за плечо, и они вышли из кабинета. За дверью коридор был пуст. Только тусклый свет и звук работающих вентиляторов где-то над головой.

— Не обращай внимания на его манеры, — тихо сказала Молли, когда они шли к лифту. — Он не человек уже лет десять. Не совсем. Часть его сознания живёт в сети, и это меняет характер. Делает его... резким.

— А ты? — спросила Лина. — Ты человек?

Молли остановилась и посмотрела на неё зеркальными глазами. В отражениях Лина увидела себя — маленькую, взъерошенную, с тёмными кругами под глазами.

— Я была человеком, — сказала Молли. — Потом мне заменили глаза, руки, половину рёбер и позвоночник. Я всё ещё чувствую боль, страх и голод. Значит, достаточно человек для тебя.

Они вошли в лифт, и он бесшумно поехал вниз. На панели этажей Лина насчитала пять уровней — от «А» до «Д». Медблок был на уровне «Б».

Двери открылись. В нос ударил запах антисептика, озона и ещё чего-то сладковатого — возможно, медицинского клея или плазмы. Медблок оказался небольшим помещением с тремя койками, хирургическим роботом в углу и стойкой с мониторами. За стойкой сидела женщина в белом халате — коротко стриженная, с татуировкой на шее — кибер-череп, из глаз которого тянулись оптоволоконные провода.

— Это Лина? — спросила женщина, не поднимая головы от планшета. — Худенькая какая. Кормить её будете?

— После операции, — сказала Молли. — Сначала анализы. Приступай, Рита.

Рита — так звали женщину — наконец подняла голову. У неё были умные, усталые глаза и кривая усмешка.

— Раздевайся до пояса, садись на кушетку, — сказала она Лине. — Бояться нечего. Я не кусаюсь. Робот тоже.

Лина стащила через голову куртку, потом футболку. Стало холодно, но не от температуры — от осознания того, что сейчас начнётся то, чего она боялась семь месяцев. Иглы, скальпели, датчики. Но если это вернёт ей способность летать в матрице — пусть.

Рита подкатила к кушетке тележку с инструментами. Лина заметила шприцы с бирюзовой жидкостью, лазерный скальпель, какие-то зажимы и — самое страшное — тончайший зонд для спинномозговой пункции.

— Будешь спать, — сказала Рита, будто прочитав её мысли. — Полный наркоз. Проснёшься — токсина уже не будет. Вместо него — восстанавливающий коктейль и новые нейронные мосты. Но есть нюанс.

— Какой? — спросила Лина.

— Процент успеха. — Рита посмотрела на Молли, та кивнула. — Слушай, девочка. Токсин проел миелиновую оболочку на участке в три сантиметра. Мы не можем просто вычистить его и надеяться, что нервные окончания срастутся сами. Нужно заменить поражённый участок синтетическим имплантом. Операция сложная, риск отторжения — 15 процентов. Риск необратимого паралича ног — 12 процентов. Риск того, что чип вообще не восстановится — 30 процентов.

Тридцать процентов. Лина услышала эту цифру и вдруг улыбнулась. Семь месяцев она жила с нулевым шансом на исцеление. Тридцать процентов — это огромная цифра.

— А общий шанс вернуться в сеть? — спросила она.

— Около шестидесяти пяти, — ответила Рита. — Если всё пройдёт идеально.

— Шестьдесят пять процентов, — повторила Лина. — Гораздо больше трёх. Давайте делать.

Рита переглянулась с Молли. Та снова кивнула.

— Тогда ложись, — сказала Рита. — Молли, выйди. Потребуется полчаса на подготовку.

Молли положила руку на плечо Лины — короткое, почти невесомое прикосновение.

— Увидимся, Лёд, — сказала она и вышла.

Рита помогла Лине лечь на живот, подложив под грудь мягкий валик. Из-под стола выехал манипулятор с датчиками и присосками.

— Сейчас поставлю капельницу с седативным, — сказала Рита, ловко втыкая иглу в вену на локтевом сгибе. — Через минуту ты заснёшь.

— А если я не проснусь? — спросила Лина.

— Проснёшься, — сказала Рита, и её голос вдруг стал тёплым, почти материнским. — Ты сильная. Таких, как ты, не убивают микотоксины.

Лина хотела ответить, но язык уже не слушался. В глазах поплыли разноцветные круги, и сознание мягко ушло в темноту.

________________________________________

Она видела странный сон.

Ей снилась Москва, но не та, которую она увидела по дороге в бункер. Другая. Старая, из видео двадцать первого века, которые она смотрела в детском интернате на разбитом планшете. Огромные пробки из машин с бензиновыми двигателями, люди в тяжёлых шубах, снег на Красной площади — настоящий, а не синтетический, который распыляли генераторы для туристов.

В этом сне она шла по Тверской улице, но ноги не слушались. Они были слишком тяжёлыми, свинцовыми. Она смотрела вниз и видела, что вместо ног — два бесформенных куска плоти, а из позвоночника торчат провода с разъёмами. Провода тянулись к небу, к голографической сетке, и по ним бежали разноцветные огоньки — данные, команды, пакеты. Она подняла руку, чтобы дотянуться до проводов, но рука тоже была не своя — механическая, из старой модели протеза, с болтающимися пальцами.

— Ты готова? — спросил кто-то сзади.

Лина обернулась. Там стояла маленькая девочка — её точная копия, только волосы были не каштановые, а ярко-синие, и глаза светились. Девочка улыбалась.

— Кто ты? — спросила Лина.

— Я — твой новый чип, — ответила девочка. — Если, конечно, проснёшься.

И она растворилась в воздухе, оставив после себя запах жареной рыбы — тот самый, из её конуры.

________________________________________

Лина открыла глаза.

Над ней белый потолок, пахнет антисептиком. В ушах — тихий писк мониторов. Шея затекла, но спина... спина не болела.

Она осторожно пошевелила пальцами ног. Пальцы слушались.

Повернула голову. Рядом с койкой стоял стул, на котором сидела Молли, подперев голову рукой. Она, кажется, дремала. Но стоило Лине пошевелиться, зеркальные глаза открылись.

— Ты спала восемнадцать часов, — сказала Молли. — Операция прошла успешно. Токсин выведен, имплант вживлён. Рита говорит, что через два дня можно будет пробовать подключение.

Лина попробовала заговорить. В горле пересохло, голос вышел хриплым:

— Пить.

Молли протянула стакан с водой. Лина напилась, чувствуя, как холодная жидкость течёт по пищеводу — живое, настоящее ощущение.

— А Куратор? — спросила она, отдышавшись.

— Он в сети, как обычно. Готовит задание. Но сначала — восстановление и еда. — Молли усмехнулась. — Рита сказала, что ты должна есть за троих. Организм потратил много ресурсов на регенерацию.

Лина медленно села. Спина не болела — совсем. Даже старые ноющие боли, с которыми она привыкла жить после отравления, исчезли. В затылке чувствовалось лёгкое тепло — там работал новый чип, ещё не активированный.

— Я хочу посмотреть, — сказала она.

— На что?

— На Москву. Настоящую! Из бункера выход есть? Покажешь?

Молли помолчала.

— Есть. Только оденься. И не напрягайся.

Лина натянула чистую футболку и куртку, которые Молли принесла откуда-то — видимо, из бункерных запасов. Кроссовки, к сожалению, остались старые. Она вышла в коридор, и Молли повела её не в лифт, а к лестнице, ведущей наверх.

— Тут есть смотровая площадка, — сказала Молли. — Бункер расположен в лесопарковой зоне. Старая военная часть, потом её законсервировали, а недавно переделали под нужды Куратора.

Они поднялись по железной лестнице, миновали гермодверь с электромагнитным замком — Молли приложила ладонь к сканеру — и оказались на бетонной площадке, огороженной сеткой-рабицей. Сверху был натянут маскировочный купол — полупрозрачная плёнка, которая имитировала небо и скрывала объект от спутников.

Лина подошла к сетке.

Перед ней простирался лес. Настоящий, живой лес — сосны, берёзы, кусты, усыпанные снежной крупой. Вдалеке виднелись высотные здания — это была Москва, но какая-то приглушённая, спрятанная за дымкой.

— Мы находимся на северо-востоке, — сказала Молли. — Район Медведково. Раньше здесь были обычные жилые дома и станция метро. После войны 2097 года эту часть города отдали под корпоративные бункеры. На поверхности — ни одного здания, только лес. Под землёй — целый город.

— А что за война? — спросила Лина. Она слышала обрывки, но никто не рассказывал подробно.

— Корпоративная, — коротко сказала Молли. — «Рос-Нейро» против «Крайо-Джен» и ещё десятка мелких. Дрались за контроль над нейроинтерфейсами. Тысячи погибших. Москву почти стёрли с лица земли, потом отстроили заново. Но некоторые районы так и остались пустырями или лесами.

Лина молчала, вглядываясь в сизое небо. Она думала о том, что скоро — через два дня — снова окажется в киберпространстве. Сможет бежать по городским сетям, как раньше. Только теперь не ради забавы, а ради того, чтобы соединить двух богов машинного разума.

— Холодно, — сказала она наконец. — Пойдём внутрь.

— Пойдём, — согласилась Молли. — Но прежде скажи: ты боишься?

Лина подумала.

— Да, — честно ответила она. — Но не того, что умру. Я боюсь, что не смогу. Что чип не включится, и я останусь здесь, в этом бункере, никому не нужной девочкой без будущего.

Молли положила руку ей на плечо — так же, как тогда в конуре.

— Сможешь, — сказала она. — Ты — Лёд. А лёд не тает.

Они спустились вниз.

Через два дня начнётся первое испытание. А пока — восстановление, еда и странное чувство, похожее на зарождающуюся дружбу.