Курортно-полицейская сказка (гет)

Весь оставшийся рабочий день был монотонным и просто пустым. Да, заходил кто-то из местных бабулечек, чтобы пожаловаться на шумных соседей-курортников. Но обаятельный Адамян взял это на себя и сам покатился на место происшествия, чтобы всё уладить доверительной беседой.

И чтобы оставить Сокола и Марьюшку наедине.

Потому что сам товарищ подполковник попросил капитана Соловьёва поднатаскать лейтенанта Ильину перед предстоящим репортажем, а посему этих двоих никто не должен отвлекать по пустякам.

Они сидели за одним столом — его. И, от нечего делать, заучивали уголовно-процессуальный кодекс. Чтобы от зубов отскакивало. Марья даже делала какие-то заметки в рабочей тетради.

— От вас двоих зависит честь всего отдела, так что не подведите, птенцы! — говорит вошедший в кабинет Попович вкрадчиво, но так, что невозможно было спорить. — А чтобы вы не вздумали соскочить, прошу вас принести присягу.

С этими словами он вытащил из-за спины толстую невысокую книжечку в твёрдом красно-золотом переплёте. С узорчатым крестом на обложке.

— Вы серьёзно, Алексей Николаевич?! — смутилась Марья. — Хотите, чтобы мы клялись на Евангелии?!

— Потому что знаю, что так ты точно выполнишь свой долг перед малой Родиной, — лукаво косясь на дочку друга, резонно подметил шеф. — А этот отдел тебя взрастил, выкормил и на ноги поставил, Марьяшка. Ты за него должна как за отчий дом стоять!

Сие выбило Марью из колеи: да это же неимоверно ответственно! Дед всегда ограждал домашних: «Не мелите языком попусту: черти драть будут, как Степана Петровича жена его за то, что тот к Авдотье Алексеевне захаживал, хоть и обещал, что ни ногой!» А Степан Петрович был дедовым соседом и деревенским кузнецом — мужиком не маленьким… Но как же он выл от воспитательных мер своей ревнивой жёнушки, которая и ногой, и рукой, и кочергой!.. И вопли эти, разносившиеся на всю улицу, навсегда врезались в память внучек Ильи Иваныча, оберегая их от напрасных обещаний.

А тут Святая книга!

Но ещё страшнее для Марьи было выказать при Фёдоре Сергеевиче свою нерешительность, которую он может принять за трусость!

— Я-то клятву выполню, а что насчёт него?! — возразила Марья, указывая на Соловьёва. — А Москвичу-то что! Он в церкви-то хоть был, чтобы для него Евангелие хоть что-то значило?

— Да я русский офицер! — решительно и резко отозвался Фёдор. — Да я крещён в честь Михаила Архангела! Да я сам крёстный!

Теперь Марья растерялась ещё сильнее.

Ей стало вмиг неимоверно стыдно. И довольно кошачьи интонации в словах Алексея Николаевича это чувство только усилили:

— Куда же русскому офицеру без Бога-то, сама подумай?

А потом шеф добавил всё с тем же снисходительно-озорным взглядом и по-отечески добродушной улыбкой:

— Без Него тяжко: вот на меня взгляните — иначе давно бы всех в отделе переубивал за ваши выходки… А Трубникова вообще бы на ворота повесил!

— А Адамяна с Ионовым что?.. — ошеломлённо спросил Фёдор, понимая, что в шутке начальника никакой шутки нет.

— Адамян своей тушей ворота уронит, а Ионов ветром сорвётся и носиться будет по округе, как драный целлофановый пакет… Некрасиво выйдет. Вид испортит, — несколько капризно, но вместе с тем без зазрения совести поморщился подполковник, явно представляя описанное. — Хорошо, что я такой смиренный, потому и начальствую.

А потом Алексей Николаевич снова расплылся в добродушной и не терпящей возражений улыбке, кладя на стол подчинённого Евангелие.

— Так что, с Богом, птенчики.

Соловьёв и Ильина переглянулись с неким напряжением: как бы комично ни выглядела ситуация, такая клятва — дело крайне серьёзное.

— А я в долгу не останусь, — продолжил Попович лукаво. — Повешу вас на доску почёта, богатыри вы мои ненаглядные.

— Наши фотографии?.. Или головы?.. — осторожно попыталась уточнить Марья, на что шеф ответил по-военному коротко:

— Это уже от вас (и как дело выгорит) зависит.

Делать нечего.

Перекрестившись, первой руку на книгу положила Марья, пообещав, что не сбежит и постарается изо всех сил выглядеть достойно. Потом так же поступил Фёдор, зарекаясь, что не опорочит чести мундира.

Попович на это тяжко и вместе с тем облегчённо вздохнул (как складывающийся после долгой и шумной свадьбы баян). Размашисто благословил своих «птенцов» и вышел из кабинета, оставив Евангелие на столе Соловьёва как назидание.

Капитан и лейтенант же снова остались вдвоём, придавленные ещё большим грузом ответственности. А ведь всё началось с какой-то глупости и мелочи! Да чтоб этого Ионова с тем болваном Трубниковым! Ай, как хорошо, что Федянин перевёлся! Иначе бы они, как три кита, держали бы на своих плечах вечный профессиональный трындец. И никакие Глебушкино обаяние, терпение шефа, рвение Ильиной или профессионализм Соколова этот бы трындец не вывезли.

Пока Марья размышляла об этом, Фёдор Сергеевич листал свою галерею.

— Ну, посмотри, лейтенант, какая ты хорошенькая, — звучным голосом говорил Фёдор, показывая сослуживице видео, на котором она очаровательно и заливисто смеётся.

— Петрушка… — хмуро отзывается девушка, отмахиваясь от телефона. — Удалите это!

— А вот и Диана фотки прислала с завтрака, — эгоистично пропустив просьбу Ильиной мимо ушей, отозвался Фёдор. — Поставлю вот эту на твой контакт! Хоть где-то будешь смотреть на меня приветливо. — Он продемонстрировал Марье фото, где она с распущенными волосами и запутавшимися в них белыми лепестками цвета яблони озорно улыбается, обратив свой зеленоокий взгляд к нему — Соколу.

— А обычно я как на Вас смотрю? — спросила Марья хмуро, осознавая, что внутри неё идёт настоящая борьба.

Она догадывалась, что это затишье — лишь временное явление, и совсем скоро клин в виде дела «Безликих» снова окажется между ними.

А ещё Марья гадала: «Он сейчас такой приветливый, потому что действительно хочет помочь? Или втирается в доверие? Вероятно. А раз так… Боже, лучше б он бросил все эти игры и не давал мне даже надежды на надежды! Нужно самой это прекратить… Но как же это сделать, чтобы не вывернуться перед ним наизнанку и не выставить себя дурой?!»

— А мы снова на «Вы»? — вдруг как-то настороженно подметил капитан только сейчас.

И в его голосе было что-то вроде… огорчения?

— А вчерашнее?..

— Вы — капитан, я — лейтенант. Субординация. — Уткнувшись в тетрадь, ответила Марья. — А вчера… Разве что-то было? Я не помню.

— Врёшь.

— А ты не врёшь? — не выдержала Ильина, оторвавшись от конспектов и глянув на Фёдора с вызовом. — Чего ты от меня хочешь? Информации? Доступ к бумагам, да? — она осекла себя, понимая, что слишком жмёт, заставляя Соловьёва напрячься и чувствовать неловкость.

Как будто он не хотел произвести такого впечатления, но извинялся, что всё же произвёл.

— Я уже устала от этого… — вдруг призналась со вздохом девушка, снова отводя взгляд и больше рассуждая сама с собой, чем с ним. — Меня вряд ли переведут. Значит, будем работать вместе. А врага я в тебе видеть не хочу…

— Я не враг тебе, — отвечает Сокол твёрдо.

— А моей семье?! Ивану Ильину?! Василисе Ильиной?!

— Если я кому и враг, то только «Безликим» и прочим отморозкам, бандитам, преступникам! И это справедливо: желать посадить всех, кто причастен к этой гнили!

— Мои! Не! Причастны!

— Раз так — не о чем беспокоиться! Я Сокол, а не стервятник! — утверждает Фёдор, указывая на Евангелие. — Неужто не веришь? Если так — я клянусь!

И он решительно кладёт ладонь на позолоченный узорчатый крест на обложке, и Марья аккуратно накрывает его ладонь своей тёплой, нежной и трепещущей. А он неосознанно, но ласково поглаживает основание её большого пальца своим.

— В том-то и дело, что верю. И не хочу обмануться, — отзывается она робко надтреснутым голосом.

Марья старается не выдать своего смятения, своей борьбы...

— Я… — начинает она, потупив взгляд и глотая ком в горле. — Я помогу Вам скорее получить разрешения для архива. И поделюсь тем, что сама нашла.

— Пока что я убеждён лишь в своей версии и не собираюсь от неё отступать, — честно признаётся Фёдор и чувствует, что Ильина желает вонзить в его кожу свои острые ногти. Но сдерживается.

Она — тоже благородный русский офицер.

— Раз так — пойдём разными дорогами, — подминая под профессиональную строгость свои уязвлённые призрачные надежды, отозвалась лейтенант. — Не будем мешать друг другу и… Посмотрим, кто из нас прав.

— Марья, я!.. — выслушав её вердикт в каком-то неестественном для себя смятении, хочет начать Соловьёв, но Ильина его твёрдо прерывает:

— Но Вы НЕ правы, товарищ Капитан!

— Какая же ты пыня! — хмыкая, изрекает он, когда она убирает свою руку, снова берётся за ручку и утыкается в конспект. — Он — свидетель, — кивая на Евангелие, говорит Фёдор как будто бы только себе.

И снова обращает внимание на свой телефон, чтобы пролистать те фото, которые прислала Диана. И сглатывает ком в горле, видя фото их с Марьей «примирительного поцелуя». С осторожностью косится на Ильину. И убирает телефон в карман — от греха подальше.

Его спесивой напарнице лучше об этом не знать.

Как и о золотой статуэтке, которую Сокол зачем-то поставил на свой рабочий стол в гостевом домике. Просто оказалось, что на неё страсть как удобно ставить планшет, чтобы тот не падал. Только поэтому! Потому что она — надёжная! А то, что «золотая сослуживица» прикрыта лишь длинными волосами… Так Федя же (как честный мужчина) обвязал её своей любимой банданой!

А ещё Марье лучше не знать о том, что тот злосчастный репортаж с зачётом, оказывается, сохранился в облаке у Соловьёва. И он, отыскав видео только сегодня утром, уже успел получить порцию утреннего (во всех смыслах дозволительного!) эндорфина после не самого приятного разговора с отцом…

— Что ж, вернёмся к уголовно-ПРОЦЕССуальному кодексу, — придавая голосу привычный холёный тон, берётся за книгу капитан.

Так они и просидели ещё часа два, пока не вернулся Адамян с целым букетом увлекательных историй, которые высыпались на него в первый же рабочий день после возвращения из Москвы. В основном Глебушек, конечно же, делал упор на свои успехи во флирте с курортницами.

— И потом дядя Рафик такой выходит из-за угла и говорит ей!.. — с возмущением и разочарованием рассказывает Глеб о том, почему длинноногая загорелая красавица отказалась идти с ним вечером в кафе, но вдруг осекается, как-то смущенно отводя взгляд. — Вот почему бы ему не вспомнить, как я однажды ему жизнь спас, когда он в спальном мешке со скалы в реку свалился? Нет! Надо обязательно рассказать, как у меня на физре штаны порвались! Или как… Короче, не важно!

— Да ладно тебе, Глебушек, — успокаивает Марья, прикатившись к его рабочему столу на офисном кресле. — Вот я как-то раз на масленицу сдуру разбила огромную бочку с квасом!

По раздувающему щёки смеху Адамяна Фёдор Сергеевич понял, что и это правда. Удивительная девица!

— Это когда тебе мальчишки то «самоварное» платье подпалили? — вспомнил Адамян.

— Ага. Тогда же как раз вся эта мода пошла на «смешные» видео… — подтвердила Марья, криво усмехнувшись. И Сокол с шоком понял, откуда взялась фобия камер.

Но представив тринадцатилетнюю девчушку в огромном платье с подожжённым длинным рукавом, бегущую сломя голову к огромной бочке с квасом, чтобы потушить себя, он не смог сдержать краткого какого-то истерического смешка.

— Да-да, — уставившись в потолок, почти без эмоций отозвалась Ильина. — Аффтар жжот.

И тут уж два капитана не смогли удержаться от взрывного истерического хохота, согнувшего их пополам.

Лейтенант напрягла желваки, терпеливо ожидая, пока сослуживцы успокоятся. Но они всё не прекращали. И это так обожгло Марью, что она вмиг преисполнилась решимости больше никогда не становиться анекдотом!

Она встала, стремительно вышла из кабинета, хлопнув дверью, так что напарники даже поперхнулись смехом. Вернулась Марья уже с держателем для телефона, который немедленно прикрутила к краю своего стола.

— Дерзайте, товарищ преподаватель, принимайте у меня зачёт! — говорит она, настраивая видеосъёмку.

Но Фёдор Сергеевич не успел произнести и слова, потому что на экране телефона Ильиной всплыло сообщение.

Читая его, она постепенно становится мрачнее самой страшной грозовой тучи.

— Всё хорошо? — осторожно спрашивает Адамян.

И Марья зачем-то отвечает ему:

— Варвара Ильинична, директриса московская… Спрашивает, знаю ли я, почему Сони и Дениса сегодня не было в школе, — а потом она зло бьёт кулаком по столу. — Ну что эта свербигузая опять учудила! И Дениску подбила!

А учудить прехитрая Софьюшка могла что угодно. Но конкретно вчера было вот что…

Нет, день начинался и шёл просто замечательно, а сама Соня всеми силами старалась вести себя как гостья столицы ну очень (и очень!) примерно, чтобы нянюшка и сестра разрешили остаться у её друга и нежного ухажёра — Дениса Данилова и его бабушки Зои Семёновны с ночёвкой.

И в итоге разрешили, кстати!

Благо, что бабушка была самая-пресамая понимающая и доверяющая своему единственному внуку и его умению соблюдать границы. По крайней мере, до совершеннолетия.

Поэтому даже с хамоватыми одноклассниками-москвичами, не привыкшая лезть за словом в карман, Сонечка старалась вести себя максимально терпимо, а с учителями — крайне дружелюбно.

А уж со строгой и педантичной во всём директрисой школы имени Васнецова — Варварой Ильиничной Совушкиной — младшая Ильина и вовсе держалась как с барыней-кормилицей или княжной. Но всё же, как и все, про себя сразу стала называть директрису «Совой» за какую-то природную похожесть — прямой изящный нос, бриллиантового типа маленькое лицо и огромные льдистые глаза на этом очень красивом величественном лице.

Но вот вечером…

Зная, что её творческий молодой человек — очарованный Толкинист: читающий «Властелина Колец» в оригинале, рисующий одних только хоббитов, эльфов и Средиземье, и даже выучивший эльфийский язык, любознательная и открытая новым знаниям младшая Ильина охотно согласилась сходить с Денисом в книжный клуб.

Там собравшиеся как раз хотели пообсуждать эти культовые книги и почувствовать свою «абсолютную нормальность» в общении с такими же «ненормальными»…

И вышло очень даже интересно! Хоть местами не до конца понятно…

Однако то, что случилось после — куда интереснее. По крайней мере, динамичнее. А случилась самая настоящая драка.

Нет, не с фанатами «Звёздных войн» или Кира Булычёва и Айзека Азимова, а с обычными типа-гопниками-ровесниками из соседнего района. Ведь для этих «пацанчиков» погонять по улице, чего уж скрывать, тщедушных ботаников было сродни еженедельному фитнесу.

Но в тот вечер всё пошло не по привычному сценарию. Ведь среди робких ботаников затесалась бесстрашная роза с метровыми шипами, поэтому…

Гордо сидя напротив заполняющего протокол дежурного в местном отделении полиции, Софья без зазрения совести объясняла, почему она безоговорочно права, ведь это ей не впервой:

— Товарищ офицер! Откуда ж я знала, что у московской молодёжи такой низкий уровень культуры и интуитивного понимания русского языка, что мои «тюрюхайло» или «лободырок» они примут за неизвестный им вид мата? Они сами спровоцировали собственную агрессию своим бескультурьем!

— Не заговаривайте мне зубы, гражданка Ильина! Они вот говорят, что это Данилов начал драку, вынув перочинный нож!

— Но ножа у меня не было, — терпеливо парировал Денис. — Они его вытряхнули из моего рюкзака метров на пять в самом начале! Единственное, чем я отбивался от них, — это мой полый тубус из лёгкого пластика.

— Денис защитил меня как нормальный парень, когда тот ушастый схватил меня за воротник! Не его вина, что жбан у этого гопника оказался хрупким, как сахарная голова! — поддержала с гордостью своего молодого человека Ильина. — Мы, между прочим, тоже покоцанные! У меня губа разбита, у Дениса — фингал, а у нашего друга вообще очки разбиты и палец сломан! — продолжала наступать Софья. — А что у ваших гопников? Подумаешь, паровозы красные у их заводилы побежали из носа! А мы после первой крови и не били больше! Гемоглобин пусть проверит, прежде чем к честным людям с кулаками лезть!

Молодому офицеру было трудно спорить с бойкой провинциальной девицей, но по сравнению со своей нянечкой она была нежнейшей ромашкой. Да и к тому же оказалось, что Светлана Зерцалова знакома с авторитетной бабушкой успевшего растеряться офицера через троюродную тётку деверя невестки её лучшей подруги.

— В общем и целом, кумовство решает почти всё в общении с такими мелкими сошками, — со всезнающим видом подытожила нянюшка, выводя гуськом из кабинета обескураженных Толкинистов, Дениса и Софьюшку. — А если не решает, то есть «Хабаровск», — посмеялась нянюшка и быстро побежала в туалет, прихватив свою «воспитанницу». — Не то снова чё-то учудишь!

В уборной Светлана Тихоновна со своей воспитанницей пробыли достаточно долго.

«Должно быть, Соне устроили настоящую головомойку. Интересно, терпению Ба тоже придёт конец, когда она увидит эти художества на моём лице?» — разумно рассуждал Денис, сидя на железном стуле в коридоре в полном одиночестве, потому что друзья разъехались по-тихому по домам, сговорившись, что будут врать родителям про слишком жёсткую игру в пионербол на физкультуре.

Наверное, и Данилову тоже стоит соврать. Но Ба же не дура. Но так не хочется её расстраивать!

А потом парень увидел, что на тубусе остались следы крови «недруга», которые он принялся оттирать носовым платком. Нет, рассказать придётся. И будь что будет.

Но Денис переживал и о том, что его разлучат с Соней — чуть ли не официально носящей гордое звание «магнита для проблем». Девочкой, которая так внезапно ворвалась в его жизнь и… Вырвала мечтательного юношу из мира грёз в непреклонную реальность, от которой он так упёрто убегал, не находя в ней ничего стоящего, кроме бабушки, конечно… Или же он сам не считал себя кем-то стоящим в этой реальности? Вот это уже было больше похоже на правду.

Но ради Сони Денису действительно захотелось стать мудрее, сильнее, ловчее, в конце концов, мужественнее. Но как же это сделать? Снова замечтавшись, юноша сперва подумал о волшебном зелье, которое «прокачало его на несколько уровней вперёд», но тут же осадил себя. Какой же он болван!

Денис думал об этом, хмуро просматривая свои рисунки. Талантливые, выразительные, уникальные. Но все какие-то… Не от мира сего? Эльфы, гоблины, тролли…

И вдруг некто, спорящий с кем-то по телефону гулким армейским басом, стремительно прошёл мимо и выбил из рук парня лёгкие и большие листы, и те с шелестом рассыпались по полу.

— Ох, прости, сынку, — цокнув языком, отозвался мужчина и присел на корточки рядом с Даниловым, чтобы помочь собрать его художества. — Так меня разозлили эти олухи из архива!

Денис поднял взгляд и оценивающе — с профессиональным чувством — оглядел крепкого высокого мужчину с зачёсанными назад тёмными густыми волосами, выразительными бровями и аккуратной бородой. Статный, крепкий, большой — настоящий русский медведь. В полицейской форме.

— Толкинутый, значит, да? — со смешком подметил мужчина, разглядывая ушастых существ на рисунках. — Знаем таких. В девяностых часто приходилось со всякими ролевиками общаться, что по лесам шастали… Держи свою принцессу-девицу-озорницу!

Это он говорил про Соню, нарисованную рукой очарованного художника. Да, она тоже выглядела особенно сказочно, хотя Денис старался передать достоверно каждую её чёрточку.

И таким же неземным вышел карандашный набросок портрета другой реальной женщины, на которой «дядя медведь» почему-то особенно заострил внимание.

— А это Галадриэль? — спросил он с каким-то настороженным очарованием.

— Нет, — с улыбкой отозвался Денис. — Это Варвара Ильинична. Директор нашей школы.

— Врун ты, — отозвался мужчина, усмехнувшись. — Таких красивых женщин не бывает! Уж тем более — директрис.

Денис пожал плечами, а затем отчего-то со сдержанным вызовом произнёс:

— Ну, прежде, чем обвинять кого-то, нужно проверить факты. — Денис даже чересчур смело глядит на полицейского, который смотрит на него с испытывающим интересом. И как будто вовсе не желает возвращать автору один из лучших его рисунков. — А Вы приходите к нам на день открытых дверей послезавтра, и увидите её своими глазами! Художественная школа имени Васнецова, должно быть, слышали.

— А я приду. — изогнув бровь, вдруг отозвался мужчина. — А это себе оставлю для сравнительного анализа. Не против?

Денис по-доброму хмыкает, наблюдая как полицейский аккуратно сворачивает лист формата А3.

— Как я могу быть против, товарищ…

— Полковник Добрынин Михаил Никитич. — добродушным басом отчеканил он, протягивая свою огромную ладонь для рукопожатия.

— Данилов Денис. Гик.

И парень по-мужски жмёт крепкую ладонь.

— И я обещаю, что не расскажу твоей директрисе, как мы познакомились, — вкрадчиво продолжил Добрынин, давая понять, что догадался, что подросток тут делает. — Ответь только, Дениска…

Но парень вдруг зачем-то выпаливает, не давая договорить товарищу полковнику:

— Она не замужем. И фанатка «Гарри Поттера».

Добрынин опешил сперва. А потом гулко рассмеялся, что стены как будто затряслись.

Договорились.

— Знаешь что, — говорит ему напоследок Михаил Никитич, прежде, чем пропасть в одном из кабинетов. — А ты приходи, сынку, к нам в отдел криминальным художником, а то наш специалист… Судя по его работам, у нас из подозреваемых — только куклы-маппеты.

Денис вежливо кивнул в ответ, а про себя подумал: «Какой фактурный дядька! Мне уж точно таким не быть. Прям титан, такой уж точно добьётся своего».

Он продолжал об этом думать и по дороге домой. И, видимо, выглядел настолько озабоченным, что даже от Софьи это не скрылось.

— Ты чего? — спрашивает она и кладёт свою прохладную ладонь на его лоб, что он тут же оживает. — Голова болит, кружится? Не тошнит? — говорит она как-то встревоженно, вероятно, подозревая сотрясение мозга.

На что Денис поджимает губы и как-то пасмурно отвечает:

— Нет, не тошнит. И на солёненькое тоже не тянет.

— Тебя? Разве не меня должно тянуть? — язвительно похихикала младшая Ивановна на его недоумённое лицо. — Ну, лет через пять-шесть, — но тут же посерьёзнела, когда парень аккуратно отвёл её руку. — Да что с тобой?

Денис молчит.

— Да что ты молчишь как пень?! — тыкнула его в бок девушка. Она не была (под стать своему ухажёру) деликатной.

— В том то и дело, что пень! — в тон отозвался юноша, что Софья даже опешила. — И пользы от меня столько же! А в тот раз так вообще!..

— «В тот раз»? Когда на нас «ярыч» напал?..

— Да. Тот гариллообразный футбольный фанат. — честно и непривычно резко признался Данилов, глядя в недоумевающие глаза Ильиной. — Когда я должен был драться за тебя, но в итоге застыл как… Как болван! Я ничем тебе не помог!

— Да как так?! — возмутилась Софья, немного нервно посмеявшись. — Ты не помнишь? Ты же меня так крепко схватил! Собой закрыл! — юноша со скепсисом посмотрел на младшую Ивановну: он-то понимал, как должны выглядеть и вести себя герои, о которых он столько прочитал. Но Софья продолжала:

— Ты мог бы убежать! Но выбрал меня!.. Как папа когда-то с мамой…

Денис всё ещё недоверчиво глядел на подругу, но она, пожимая плечами (с видом «а что такого?»), говорила:

— Он тогда первый раз в жизни в настоящей облаве участвовал. На настоящих бандитов, которые черепушек успели разбить столько, сколько яиц на пасху. Отморозки, короче… Ну и батя перес… струсил. Убежать хотел. В суматохе он незаметно улизнул, хотел угнать служебную машину. Но потом увидел как какой-то громила схватил маму за горло.

— И что же Иван Ильич сделал? Сбил его?

— Рацию бросил. — давя смех, отозвалась девушка. — Хотел ему по затылку попасть, а угодил прямо маме в нос, когда она уже от этого бугая отбилась…

Данилов зажимает рот рукой, чтобы не расхохотаться на весь автобус, представляя Василису Васильевну в этой ситуации.

— Я же знаю, что ты парень перспективный и башковитый, — вдруг снова хитро улыбается Софья, легонько щёлкая опешившего друга по лбу. — Поэтому береги голову, Дениска! — а потом быстро добавляет, будто надеясь, что он не расслышит. — За это я тебя и люблю.

Но Данилов расслышал.

«Значит, лет через пять-шесть» — нежно подумал он.

И отвернулся, чтобы девушка не видела его смущённую улыбку. И глаза, искрящиеся решимостью её веру в него оправдать, подтвердить и преумножить. Все силы готов вложить в это!

А ещё он готов взять на себя ответственность. Так он и сказал Ба:

— В общем и целом, это я не подумал. Эти… кхм, — он замялся, подбирая литературные определения.

— Негодники, — подсказала мягким голосом Зоя Семёновна без какого-либо укора.

— Да, они самые… — кивнул юноша неловко. — Я же знал, что они припрутся, опять начнут выделываться. Я должен был догадаться, что они докопаются до Сони, потому что она красивая! — выпалил юноша, не обращая внимания на непривычно смущённую улыбку подруги и нежную (и немного лукавую) улыбку бабушки. — Я должен был подумать о её безопасности, как гостьи и… Ба, я знаю, что драться нехорошо, но!..

Но Зоя Семёновна не дала ему договорить:

— Ты поступил правильно. — спокойно говорит бабушка, что подростки впадают в ступор. — По крайней мере, дед твой Коля так же сделал бы. — она потупила взгляд, как самая-пресамая примерная скромница, но в её аккуратной, похожей на изогнувшийся нежный лепесток, улыбке было столько кокетства!

— Зоя Семёновна! — с восхищением мурлыкает Софья, озорно сверкнув зелёно-карими очами. — Ради Вас устраивали дуэли? И много их было?

И кокетливая улыбка пожилой дамы стала какой-то меланхоличной, а смотрящий куда-то вверх взгляд по-девичьи влюблённым. Ах, эта юность! Ах, эти обьятия её любимого Коленьки, прижимающие её крепко-крепко к себе, когда они вдвоём, оступившись, покатились кубарем с высокого холма.

— Давно пора было щёлкнуть тех задир по носу: если нападаешь, будь готов, что тебе дадут отпор. — мудро заключила Зоя Семёновна, а потом добавила:

— Со школой мы уладим со Светланой Тихоновной. Скажем… Вы оба отравились местной шаурмой, прогуливаясь по городу. И вам надо отлежаться дня два.

— А синяк? — растерянно спросил Денис. Он, конечно, знал, что Боженька подарил ему понимающую бабулю. Но чтоб настолько! — И губа у Сони?

— Ты споткнулся и налетел на дверной косяк. Что неудивительно при бардаке в твоей комнате. — разведя руками, легко ответила Ба. — А Соня…

— Просто пережила свой обычный вторник, — отмахнулась девушка, потому что подобное было для неё более чем привычно.

Привычны для Софьи были и нотации Марьи. Действительно справедливые. И даже весёлые, ведь злилась старшая сестрица очень и очень смешно! Но по итогу — бесполезно. Марья долбила Софью как отбойный молоток, но та была подобна стальному — даже титановому! — монолиту. Тем более все эти нравоучения были бесполезны по телефону. Младшая Ивановна просто отстраняла от уха мобильный, пока старшая не проорётся вдоволь.

Но вечером следующего дня после драки случилось что-то удивительное, чего сестрица-озорница не могла проигнорировать.

— Ты настоящая или дипфейк? — шокировано глядя на недовольно играющую желваками Марью на экране смартфона, спрашивает Софья, позабыв о корректоре в левой руке, который неминуемо вылила почти весь на страницу тетради. Замазала аккуратно ошибки, называется!

— Это я тебя должна спросить, — грозно говорит старшая Ильина, нисколечко не запинаясь. — Я что, шутка для тебя? Пустое место? А!?

— Ну что ты, Марьюшка…- всё ещё растерянно отзывается Софья, незаметно ущипнув себя где-то сбоку. Больно. Не сон.

Во сне так не орут. И уши так в трубочку не сворачиваются. Младшая Ивановна уже смерилась с приговором — быть прибитой хоть не кулаком, так неимоверно сильной звуковой волной, но тут дали о себе знать заступники рода человеческого. То есть сослуживцы сестры.

— Это не смешно, товарищ капитан! — огрызается Марья Ивановна на кого-то, кто едва сдерживает свой заливистый хохот. — И ты, Адамян! — строго предупреждает она, очевидно, Глеба.

— Я просто привет хотел передать! — спешно оправдывается Круглый. — Привет тебе, девочка из колодца!

— Ты мне этот колодец всю жизнь вспоминать будешь? — очнувшись, отзывается Сонечка. — Подумаешь, засмотрелась на звёзды и провалилась!

— «Подумаешь»?! — с новой силой бушует Марья, но уже не так громко. — Да я тогда чуть не рехнулась, разыскивая тебя! А сейчас что?! Что ты натворила, изволь ответить!

— Марья, не вини Софью, это я!.. — хотел, было, заступиться за подругу Денис, но тут Зоя Семёновна аккуратно выхватывает телефон из руки девушки:

— Здравствуйте, Марьюшка, — говорит она очень мягко, нежно, приветливо и при этом с какой-то еле заметной хитрецой. Ведь Зоя Семёновна уже прекрасно знает, как сильно в семье Ильиных почитают старших.

И действительно, Марья мгновенно потухла, затихла и как-то виновато потупила глаза, прося прощения за свою несдержанность. И только играющие желваки выдавали её злость. Ну как так!? И дня не продержалась!

— А она обещала, Зоя Семёновна! Выходит, грош цена её словам? Как я могу доверять ей в большом, когда она даже такую мелочь не может соблюсти?! — слышат Софья и Денис, прильнув как можно плотнее ухом к двери, за которой скрылась Ба. — Опять мне краснеть за Софьюшкину свербигузость! Варвара Ильинична требует, чтобы я вышла на видео-звонок и дала ей понять, что даже на расстоянии у меня — как у опекуна! — всё под контролем!

— Ничего-ничего, Марьюшка, — отвечала Зоя Семёновна. — Меня тоже вызвали, так что будем краснеть вместе: вместе не так страшно.

Бабуля спокойно и неимоверно терпеливо разъяснила старшей Ивановне ситуацию и попросила не рубить с плеча. И прочее-прочее. А ещё она сказала то, о чём Денис давно догадывался, но боялся подтверждения того:

— Вы поймите, Марьюшка, — говорила Ба и как будто стыдилась своих слов. — Я же грешным делом подумала, что мой Дениска — трус последний. Он же постоянно раньше отхватывал от этих хулиганов и даже не пытался дать сдачи.

И юноша не смог сдержать эмоцию откровенной досады, но её мигом заслонил интерес, когда он услышал ещё какой-то третий голос. Мужской. Кажется, это и был тот давящийся сдерживаемым хохотом товарищ капитан.

— Ну, иногда отступить — тоже богатырский поступок. Что бы дала эта драка? Сломанные руки у Вашего художника?

— Как-то слишком мудро для Вас, Фёдор Сергеевич, — послышался сдержанный подкол Марьи.

— Да... Стоп! Чего?!

— Фёдор Соловьич? — как-то озабочено переспросила Софья, чуя, что с сестрой происходит что-то… Что-то!

И с какого всезнающего корня этот Фёдор лезет в откровенно семейный разговор?!

— Сергеевич, — терпеливо подсказал Денис. — Но явно не Бондарчук, судя по голосу. Но голос у него… Статный. Прямо как у того полковника, что на Варвару Ильинишну краш словил.

— Какого ещё полковника?! — ещё больше недоумевала Соня громким шёпотом. Но Денис не успел ответить, потому что снова заговорила Ба уже с нежной гордостью:

— Да, так и было. Денис берег себя для конкурса. Но сегодня... У меня камень с души свалился, понимаете? Я увидела, я поняла, что он готов защищать дорогих ему людей. Что он мужчина, понимаешь?

— Понимаю, — немного помедлив, ответила Марьюшка со вздохом. — Дениска не трус, он у Вас замечательный. Крепкий малец! Мне бы не хотелось, чтобы Вы думали, что это моя Соня так дурно на него влияет.

— Ох, она замечательно на него влияет, — с добрым смешком отозвалась Зоя Семёновна. — Он очень повзрослел!

— Ну да, ну да… С нашей Софьюшкой — год за три идёт, — посмеялась старшая Ивановна, на что младшая обиженно хмыкнула.

И вовсе не такая она катастрофа, какой её все видят!

— Поздравляю, ты теперь любимый зятёк, — съязвила Софья, поднимаясь, на ноги. — А в меня, как всегда, никто не верит!

— Да погоди ты, Сонь!.. — хотел, было, утешить подругу юноша, подорвался за ней и…

Споткнувшись об оставленный на полу этюдник, полетел вперёд.

Бабах!

С каким-то чересчур громогласным грохотом Данилов рухнул вниз, ненароком зацепив и одноклассницу. Благо, что он успел как-то вывернуться в воздухе, чтобы не придавить девушку собой.

Младшая Ивановна нерешительно подняла голову с его груди, завозилась в его объятиях.

— Я же велела тебе голову беречь, рыцарь, — произнесла она обескуражено.

Но как же крепко он её обнимал! И как ей было приятно прилечь на него, как на мягкую и теплую подушку безопасности.

— Что, треснулся? А я говорила, что так будет, — прозвучал позади вздыхающий голос Ба. Не злой. Не нравоучительный. Но подростки в какой-то неловкости боялись даже пошевелиться. — Как належитесь, приберитесь тут и — спать. Иначе я сама этим займусь!

— Нет, Ба! — Поспешил привстать Денис, немного отодвинув Софью. — Я же тогда ничего не найду потом!

— То-то и оно, — кивнула Зоя Семёновна многозначительно, привычно мягко улыбнулась и аккуратно прикрыла дверь.

А Денис и Софья продолжали — как пни — сидеть на полу и пялиться в дверной проём.

Потом они медленно поворачивают головы друг к другу. Смотрят на пунцовые щёки друг друга и какой-то… Волшебный блеск в глазах. А потом… Они прыскают, давятся смехом. И, в конце концов, просто заливаются хохотом, снова рухнув на пол и корчась от смеха. Так близко друг к другу, что их лбы соприкасаются.

— А ведь правда, — успокоившись, выдыхает Софья Данилову прямо в лицо и глядит на него так пристально. — Боишься состариться со мной? Я же, действительно, могу вымотать не хуже каменоломни.

— Не боюсь, — твёрдо отвечает Денис. — Я об этом мечтаю. Лет через шестьдесят. — он улыбается так же мягко-лукаво, как и Зоя Семёновна, когда Ильина заливается краской. — А каменоломню я не боюсь. Я же Данилов.

— «Мастер», — хмыкнула девушка.

— Я очень хочу им стать. Ради тебя тоже, потому что ты в меня веришь, потому что ты удивительная. И я знаю, что у тебя всё получится.

От этих слов Софье сделалось ещё теплее. То, что другие хлопчики в неё влюблялись за милую мордашку, за то, что она такая тонкая да звонкая, девушка давным-давно привыкла. Но Денис был первым, кто разглядел и полюбил в ней не только хорошенькую внешность, но и мозги в её буйной головушке. Всю Софью полюбил. Чисто полюбил.

Да и сама прагматичная и даже местами циничная младшая Ильина с каждым днём чувствовала всё отчётливей разгорающийся в ней ответный свет. Словно луна, отражающая сияние солнца. И всё яснее понимала, что без этого света ей уже не быть собой… Собой настоящей.

И так приободрённые друг другом Денис и Софья почувствовали, что готовы разгрести не то что многолетний творческий беспорядок, но и!..

Как оказалось, школу прямо в тот самый день открытых дверей.

Да, директриса Варвара Ильинична не стала «песочить» своих студентов, однако, смерив их еле зажившие ссадины и синяки оценивающим и крайне скептическим взглядом, стальным тоном поручила прогульщикам смыть все «художества» на стенах в коридорах и некоторых классах.

— Мы с тобой как две золушки, которых злая мачеха не пустила на бал, — съязвила Соня, остервенело оттирая замысловатые граффити со стены в кабинете химии.

И кто вообще додумался до такого и в таких масштабах?! В родной сочинской школе завуч Вазген Николаевич давно бы оторвал бы руки таким малевальщикам!

— Да, только голуби нам вряд ли помогут, — поддержал подругу Денис ответным смешком. — А вот один реагент — вполне. Погоди, я сейчас принесу…

Хорошо, думала Софья, хоть не в подземелье отправила. То есть в подвал. Но очень быстро пожалела об этом. Лучше уж в подвал! Потому что туда уж точно не сунулись бы придурковатые одноклассники Дениса со своими тупыми подколами, издёвками и пересудами. Пересудами о ней.

Софья замерла возле двери в коридор, удобнее перехватив ведро с уже мутной водой, но тут замерла, услышав:

— Вертихвостка твоя фея! Ты об этом знал, эльф доморощенный?

-Думаешь, на том фестивале она к тебе клеилась из-за того, что ей твоя мазня понравилась? Хах! Да чтоб ты знал, она всем парням глазки строила, чтобы те проголосовали за её ущербный проект!

— И вышло! Поступила же! С Виком в аквапарк «Мермэй» обещала сходить! И всем что-то! А бригаде нашей и самому Нику вообще поцелуй торчит!

— Не мели чепуху, — непривычно для себя твёрдо отозвался Денис.

Младшая Ильина приоткрыла дверь и в узкую щёлочку наблюдала: какое у Данилова лицо. Абсолютно равнодушное. Он не верил им. И Софья оценила это. Но и напряглась, когда самый рослый из задир перехватил Дениса как безвольное тряпичное пугало и встряхнул так, что солома бы полетела…

— Погоди-погоди, бро! Мы же тебе как пацаны пацану хотим глаза открыть. — тут долговязый достал из кармана телефон и, обнимая Дениса «как бы по-свойски» за шею, хоть Данилов отчаянно брыкался, буквально заставил его смотреть.

Девушка напрягла желваки, услышав собственный насмешливый голос. Она тогда не знала, что её снимают!

— Я — София Ивановна Ильина! Торжественно клянусь: за то, что если вы, мальчики, проголосуете за меня, я… Подарю поцелуй каждому из вас!

Тут Ильина отмерла и вылетела в коридор, бойко растолкав толпу мальчишек, обступивших несколько потерянного Дениса, и отпихнула от друга двухметрового задиру.

— Заткнись, балабол, пока я тебя в железного дровосека не превратила! — огрызнулась позеленевшая от злости Ильина, погрозив ведром в руках.

— А что, скажешь не так?! — не отступал долговязый. — Признайся своему дружку!

— А знаешь, почему она от тебя до сих пор не отлипла? — подзуживал Дениску ещё кто-то. — Потому что у тебя дружбан в «Битве Магов» работает, а она давно в этот цирк рвётся! Мы не поленились — связались с её одноклассниками из Сочи! Сонечка у них тоже ой как много крови выпила!

Девушка настороженно обернулась к Данилову, чтобы увидеть его смятение.

— А я разве вам должна? — старалась не потерять лицо Соня. И у неё это получилось. Но глаза так шало блестели! — Мы же ещё в Сочи рассчитались, разве нет? Или у вас склероз?

Хулиганы, было, подготовили губы, чтобы «взыскать положенное». Но от этих слов выстроившиеся чуть ли не гуськом перед девушкой (как перед корытом с водой в жару) и Денис растерянно переглянулись. О чём это она? А Софья лишь самодовольно ухмыльнулась: настал её черёд предъявлять доказательства.

— Сейчас-сейчас! — деловито осадила она пылких юнцов, быстро пролистывая галерею. — Во! Нашла! — она развернула экран к недоумевающим зрителям.

— Ну и что? Да, помню, ты провела нас на ту голубятню… Но при чём тут?!..

— А ты глаза разуй! — перебила нахально Соня, суя Нику телефон прямо под нос. — А это что?!

— Ну, голубки у нас изо рта пьют! — ответили чуть ли не хором мальчишки.

И Денис едва сдержал смех. Да, он всё понял.

— Чмок-чмок, пташка! — послышался нежный голосок самого Ника на видео.

— Я же не обещала лобзать каждого лично. Чай не Пасха! — гаденько захихикала Софья, как она всегда делала, подначивая старшую сестрицу, зная, что она уж точно ей ничего не сделает. — И Вику передайте, что мы забились сходить в «Мермэй», да его, вот же незадача, переименовали месяц назад в «Царство Водяного» — это же совсем другое дело!

И «коллекторы», ни солоно хлебавши, отступили, кажется, не до конца осознав как круто их одурачили.

А Данилов с Ильиной остались наедине. Софья непривычно несмело подняла взгляд на друга. Денис смотрел на неё так, как никогда не смотрел…

— Вот, — отводя взор в сторону, Денис достаёт из кармана пузырёк с растворителем. — Капни на тряпку, только сначала перчатки надень. А я пойду соседний класс мыть.

И вот он уже развернулся к ней спиной. Прошёл метра два. Такой… Гордый. Далёкий. Софья сперва привычно подумала: «Ну, значит, так тому и быть. Забуду, как всегда... Идём дальше», но…

Уже приоткрыв дверь в кабинет химии, младшая Ильина вдруг… Подрывается!

Она обнимает парня со спины и сжимает так сильно, словно хочет, чтобы он буквально выплюнул застрявшую в горле обиду, как попавшую не в то горло вишнёвую косточку. И, кажется, впервые в своей жизни произносит:

— Прости меня.

Денис даже начинает кашлять от неожиданности и того, что Соня стиснула его уж очень крепко.

— Я… Я… — хочет начать Ильина, но не может. Прямо как Марья при виде камеры.

— Схитрила. Я понял, — отзывается Денис. Ему очень хочется накрыть её холодные ладони своими тёплыми. Ощутить и подавить мелкое дрожание в них. Но юноша сдерживается.

— Выходит, помогли голуби, — отзывается девушка со смешком, шмыгая носом.

Но все прочие слова, как назло, будто связываются в её глотке в тугой комок, который она не может ни проглотить, ни выплюнуть. Чувствуя, что ещё немного, и она — вот стыдобень-то! — расплачется, девушка требовательно выпаливает:

— Ну, обними же меня, остолбень! Ты же видишь, как мне не просто!

— А мне показалось, ты хотела извиниться, — тяжко вздохнул юноша.

И, мягко расцепив стиснувшее его кольцо рук, он медленно поворачивается лицом к девушке, но смотрит поверх неё, боясь встретиться с ней взглядами. Иначе точно растает. Денис осторожно обнимает её за плечи, кладёт подбородок на её макушку. И нежно гладит по спине.

Софье так много хочется сказать Денису. Что она не обманывала. Его не обманывала. Что она никогда не встречала мальчика, похожего на него. И умного, и доброго, и понимающего. И храброго! Ей, правда, интересно с ним и ей, правда…

— Нравятся твои картины, — хриплым голосом произносит девушка совершенно искренне. — Мне всё твоё нравится. Просто потому что это твоё.

— Может быть, я мазохист, но с тобой у меня та же фигня, — говорит он всё ещё сдержанно. Вернее, пытается всеми силами таким казаться. И радуется, что у него нет хвоста, который мог бы радостно вилять от ласковых прикосновений и слов подруги.

Она робко отстраняется от него, поднимает взгляд. Денис берёт её за руку, осторожно осматривается по сторонам: не наблюдает ли кто за ними, чтобы потом хорошенько почесать языками.

И уводит в класс, плотно прикрыв за собой дверь.

— Так что там с «Битвой магов»? — спрашивает Данилов серьёзно, скрестив руки на груди. — Я думал тебе Марья и Светлана Тихоновна запрещают такое смотреть. "Это же грех", разве нет?

— Ты точно сперва это хочешь узнать? — попыталась, было, отвертеться Софья, но тщетно:

— Сонь. — обрывает её Денис со вздохом. — Если я, правда, не твой болванчик, а парень — будь со мной честной! Не юли!

Софья опешила на миг: она не привыкла быть полностью честной даже с самыми близкими. Ведь если бы они знали обо всех её проделках… Ой, что бы тут было! Домашний арест лет до тридцати — точно! Или монастырь! Хотя нет. Мама пожалела бы монахинь, у которых и без взбалмошной Софьюшки искушений предостаточно.

Но Денис и так мирился со многим, с чем не обязан.

И он точно заслужил награды за свою стойкость.

Поэтому младшая Ильина вдруг лукаво поджимает губы, что Данилов как-то теряется, отступает назад — к открытому окну, когда она наступает прямо к нему. Но быстро берёт себя в руки. И Софью тоже, когда она, сложив губы трубочкой, потянулась к его губам.

— Стой-стой-стой! — поспешил осадить её юноша. — Ты, между прочим, сейчас опять торгуешься! Не выйдет! Говорю же: давай по-честному!

— И ничего я не торгуюсь! — отозвалась Соня, хотя признавала, что Денис зрит в корень. — Я просто хочу тебя поблагодарить!

— Да не уже ли? Не надо меня этим ни благодарить, ни подкупать! — возразил пылкий художник.

— Я не пойму, я что, тебе не нравлюсь?! — уже по-настоящему возмущается девушка. Да другой бы уже!..

Но Денис непреклонно и смущённо выпаливает:

— Да ты не представляешь: насколько ты мне нравишься! Вот настолько, что я себе на горло наступаю сейчас: я тоже не каменный! Но правильно — целовать, когда просто хочешь целовать! А не как какой-то бонус послушному щенку!

И Софья вновь поджимает губы. С досадой.

Ладно. Она расскажет. Как есть.

Она цокает языком. Поправляет растрепавшиеся распущенные волосы за раскрасневшиеся уши. И снова достаёт телефон. Садится на подоконник, а Денис — рядом с ней. Ильина быстро пролистывает галерею, но Данилов успевает разглядеть среди множества фото одно повторяющееся лицо. Мужское.

Нет, парень не ревнует. Но напрягается. Что она опять удумала?

Соня находит и включает видео. Фрагмент одного из выпусков «Битвы магов». Пока шло интро и предисловие от ведущего, девушка объясняла:

— Я во всю эту чушню не верю, ты не подумай.

Денис кивнул, ведь он тоже не верил, а его друг просто был стилистом на шоу: создавал «конкурсантам» соответствующие и притягивающие к экрану зрителей образы. Ведь всякая ерунда всё же должна быть привлекательной, чтоб её покупали, заключил Денис.

— Просто как-то у подружки на ночёвке включили, чтобы поржать, а тут…

— Встречайте!

Девушка скоро пихнула парня в бок, когда послышался зычный голос комментатора.

— Наш следующий участник — победитель пятого сезона «Битвы магов» и, возможно, финалист десятой — Белый маг Светозар!

Лицо этого Светозара засветилось под лучом софита крупным планом. Данилов опешил снова, недоумённо сморщившись.

— Ага, — подтверждает его догадку Софья, выразительно блеснув глазами. — Скажи, похож?

Художник поставил видео на паузу и аккуратно забрал телефон из рук девушки, чтобы получше рассмотреть. Он достал свой мобильный и стал пролистывать свои фотографии: те, которые делал летом в Сочи. Когда был в гостях в доме Ильиных, и Марья вытаскивала пухлый семейный альбом, чтобы «познакомить» юношу с их родителями. И показать, как Соня похожа на молодую маму, а она сама — на отца. Фото двадцатилетней давности были немного пожелтевшие, но не засвеченные, поэтому лица на них были видны очень чётко.

— Точь-в-точь. — шокировано выдохнул Данилов. — Даже очками это не скрыть. Н-но… Что с того? — попытался он рассуждать логично. — Мало ли похожих людей? Посмотри на актёров в некоторых сериалах… К тому же, твоему отцу полтинник, а этому — не больше тридцати!

— А ты послушай дальше! — не унималась Софья. — Да он же в интервью своих папанькино детство описывает! И детдом, и мамашу-кукушку! Даже ту историю, когда его старшаки в шкафу заперли, а он их потом к матрасам ночью пришил!

— Да с кем в то время такого не бывало! — справедливо парировал юноша.

— А история как он чуть дом на колесах у приёмной бабки-хипповки чуть не сжёг? А как он по лесам с отшельником прятался и выживал, когда убежал от мамки? Это батя только нам рассказывал! Только жене и дочерям! Журналюги это раскопать не могли.

— Но должно же быть этому разумное объяснение, — вглядываясь в экран, отозвался Денис.

— Вот и я о том же! — активно закивала Софьюшка. — Хочу лично с ним встретиться и разузнать: почему у этого моложавого хлыща папанькина морда лица и откуда у него эта инфа!

— А почему ты Марье об этом не сказала?

Девушка лишь цокнула языком:

— Думалось мне, она бы и не дослушала, а портупеей отцовской, как грозилась, отчихвостила. Знаешь, как её от этих экстра-олухов триггерит? У нас же бабуленция деда оттого и бросила, что ей там кто-то что-то нагадал, и она в ту языческую секту убежала!

— Это когда Илья Иваныч по службе с места на место переезжал, Галина Калиновна с ними сошлась? Как их там? «Священный народ»? — припомнил Денис. — И дядю Ваню тогда ещё маленького увела с собой. Так, вроде, Светлана Тихоновна рассказывала. И что Илья Иваныч искал их по всей стране, а в итоге нашёл сына в детдоме.

— Ну, да-да! А от бабуленции след простыл! Видать, на волке в лес ускакала! — отозвалась Софья с раздражением и сарказмом. — К «священному» ветру, солнышку, травушке-муравушке, русалкам, лешим и прочей чушне… Ну, ты знаешь!

— Вообще-то, я толкинист, а не придурок. Да и в самом Средиземье!..

— Да знаю я! — прервала Софья «ой всё»-жестом намечающуюся лекцию. — Я об этом три дня назад слушала два с лишним часа! — она по-доброму рассмеялась, вспоминая словесные баталии «ботаников». — Так что, проводишь ли меня в Мордор, о храбрый хоббит?

— Раз такова моя миссия, — с улыбкой отозвался юноша и всё же решился аккуратно приобнять младшую Ильину. А она и не против. Она мягко улыбается ему, безмолвно благодаря за поддержку, и наклоняет голову, чтобы положить её на его плечо.

Но вдруг они оба вздрогнули — даже чуть не свалились с подоконника! — от дикого окрика с улицы и обернулись:

— Варвара Ильинична!!! Вас тут какой-то полковник Добрынин спрашивает!!! С цветами!!!

Директриса стояла прямо под окном. По-праздничному элегантная и строгая в своём «парадном» серо-серебристом брючном костюме, расшитом узором, похожим на птичье оперение. Действительно, сова. Однако, ни прозвище, ни подчеркивающий его наряд, совсем не делали Варвару Ильиничну комичной, как это бывает с другими. Она всё равно оставалась «леди-совершенством» отечественного разлива. С длинной льняной косой так изящно заплетённой, что глаз отвести нельзя.

Но сейчас Соня смотрела не на красоту директрисы, а на того, кто уверенно к ней приближался, вооружившись большим букетом нежной сирени.

— Откуда вылез этот медведь?! — сквозь зубы процедила Ильина. — Только не говори, что это и есть тот самый «статный дядька»!

— Он самый, — изумился реакции подруги Денис, узнав в госте Михаила Никитича. — А ты откуда его знаешь?

В ответ Софья сверкнула на юношу своими тёмно-зелёными очами и соскочила с подоконника, вылетела из класса словно пуля. Данилову только и оставалось, что со всех ног бежать за ней. Опять.

— Ты опять ничего не объясняешь! — подхватив девушку под локоть, шикнул на неё Денис несколько раздражённо. — Так нельзя!

Младшая Ильина оскалилась, но не на него, а на свои воспоминания. О том, как отец отзывался об этом полковнике Добрынине.

— Дениска, этот человек — интриган и гордец! Полковник-уголовник! — прошипела девушка, выдернув свою руку из хватки парня. — Это из-за него слух пошёл, что родители — коррупционеры и «оборотни»! Хотя у самого рыло в пушку! Да что там — в пушку! В де!.. — но договорить она не успела, потому что Денис зажал ей рот. Потому что Соня практически перешла на крик.

— Допустим! — не стал перечить юноша, хотя первое впечатление о полковнике не давало поверить услышанному до конца. — А сейчас ты что хочешь сделать?

— Говоришь, он в Варвару Ильиничну вкрашился? — шало усмехнувшись, отозвалась Ильина. — Так я ей расскажу: какой он «герой»!

И с этими словами она вновь кинулась бежать! А ещё Марью называла импульсивной дурындой! Денису только и оставалось догонять. Он такими темпами спринтером станет! Да что там спринт! В пятиборье сможет участвовать с такой-то тренировкой!

А Софья бежит и бежит, расталкивая локтями мальчишек в костюмах скоморохов.

Её буквально гнала паника! И злость! И паника!

Вот спина директрисы прямо перед ней! Нужно отвлечь Совушкину от этого мужика с сиренью! И!..

Тут — как в старой-доброй комедии — случается «домино».

Мчащийся за младшей Ивановной Денис (привычно) спотыкается, летит вперед — врезается ей в спину и валится вместе с ней, попутно роняя и директрису, а та — подошедшего к ней и не успевшего и слова вымолвить Михаила Никитича. А Добрынин плюхается на спину (в новой кожаной куртке) прямо на асфальт, раскрашенный, как оказалось, не до конца засохшим граффити. Но зато приобнимая (разумеется, чисто инстинктивно!) так удобно лежащую на его широкой груди прекрасную женщину. С неземными серо-небесными глазами так по-девичьи растерянно и удивлённо — ещё бы! — глядящих на него.

Михаил Никитич приподнимает голову, чтобы поверх головы Варвары Ильиничны посмотреть на того, из-за кого ему так свезло. И видит знакомое лицо — своего «свата-художника».

Варвара Ильинична тоже как будто приходит в себя и мрачнеет, её очи становятся похожи на серое грозовое небо, сверкающее молниями. Она приподнимается и хочет обернуться, но:

— Ай-яй!!! — вскрикивает полковник и как будто бы машинально вновь крепко прижимает директрису к своей груди, накрывая её голову душистой сиренью, что женщина чётко слышит его учащённое сердцебиение. Такое знакомое.

И этого мгновения хватает, чтобы Данилов на удивление ловко подскочил на ноги и, подхватив свою растрёпанную (занавешенную длинными чёрными волосами) подругу, убежал прочь, растворяясь в нарядно разодетой толпе школьников и взрослых.

-Что такое?! Где болит? Ребро? — спрашивает директриса встревоженно, боясь пошевелиться, чтобы не причинить полковнику ещё больший дискомфорт, а он сквозь кряхтение усмехается и отвечает:

— Да тут… Твоё колено…

— Ах, прости! — смущённо сообразив, отзывается женщина и убирает свою ногу с больного мужского места.

Она аккуратно встаёт, не отрывая взволнованный взгляд от его как будто слишком довольной физиономии. А он ещё мгновение смотрит на неё снизу вверх, любуясь. Её стройными ножками, лебединым станом и царственным лицом, обрамленным выбившимися из косы волнистыми льняными прядями. Ещё и солнце так подсветило эту женщину, что она как будто засияла неземным — звёздным — свечением.

И Михаил Никитич зачем-то говорит Варваре Ильиничне об этом, на что она отвечает уже ровно, но с какой-то лукавой едва заметной улыбкой:

— Это Вы головой треснулись, вот у Вас перед глазами пятна и плывут.

— Как же ты холодна, жёнушка, — тихо усмехается Добрынин, что его вряд ли кто слышал. Но Варвара с осторожностью озирается, чтобы убедиться в этом.

Совушкина хочет помочь ему — ему! Двухметровому и почти стокилограммовому дяденьке! — подняться. Но Добрынин принимает её руку лишь для того, чтобы ощутить: какая она нежная и тёплая. И для того, чтобы убедиться, что на безымянном пальце есть обручальное кольцо. Есть.

То самое. Которое сам Добрынин подарил ещё двадцатилетней Варварушке. Двадцать с лишним лет назад. На их фиктивную свадьбу.

— Это Вам, Варварушка, — приятным баритоном достаточно ласково произносит полковник, протягивая директрисе, пожалуй, чудом не смявшийся букет. — Я ведь правильно помню, Вам нравится сирень?

— Не слишком ли Вы фамильярны, товарищ полковник? — отозвалась директриса отстранённо, но цветы приняла.

А ещё отметила оставшуюся при Михаиле Никитиче с давних пор интересную особенность его голоса и его органики: на удивление, он не звучал нахально и вёл себя очень даже тактично и сдержано. Но в каких-то мелочах нет-нет, да промелькнёт какая-то претенциозность. Но претенциозность достойная. Достойная настоящего мужчины.

— Уж простите мне это, — отвечает он с мягкой усмешкой. — Просто я тут давеча голову зашиб. Счастье, знаете, свалилось на меня такое, что опомниться не могу.

Варвара Ильинична смотрит на него снизу вверх своими глазищами. Было в них что-то таинственное и даже угрожающее. Мол, не стоит переходить черту.

Добрынин хмыкает, вспоминая, их первую встречу и ровно такой же взгляд. И надо ли говорить, что тогда никто не зашёл за рамки дозволенного? Они даже не целовались. Да и виделись всего раза три-четыре. И разумеется, не смогли узнать друг друга получше. Просто в итоге каждый получил, что хотел. Варенька сбежала из-под опеки авторитарной (и даже жестокой) приёмной матери, вооружившись свидетельством о браке и статусом «замужней» женщины (хотя, настоящей женщиной она тогда ещё стать не успела). А Михаил Никитич смог без лишней головной боли скоро усыновить осиротевшего десятилетнего Федю.

Но сейчас Варвара Ильинична недоумевала: почему этот уже полковник снова пришёл к ней. И оттого инстинктивно напряглась. Как птица, чувствующая нутром, что её хотят подстрелить.

Но нужно сохранить лицо. Лицо беспристрастной и держащей всё под контролем директрисы. С которой можно разговаривать только на «Вы» (или лучше на «Ваше Величество», но времена не те, как ни жаль).

Ах, точно. Она же директриса школы. Вот оно что.

— Так чего вы хотели? Ребёнка пристроить? Обычно этим жёны занимаются.

Но Михаил Никитич твёрдо отсекает, и Варвара на мгновение почему-то чувствует облегчение:

— Я не женат. Да и мой оболтус уже переросток. — добавляет он с добрым смешком.

— Тогда зачем? — спрашивает с ещё большим подозрением Варвара Ильинична. И полковник это понимает и принимает, даже поддерживает.

И отвечает по-армейски чётко:

— Я узнал, что у вас тут учится дочка моих давних друзей. Ильина Софья Ивановна.

И в доказательство выуживает из внутреннего кармана куртки фотографию. Пожелтевшую, местами подклеенную скотчем. На фото моложавый Михаил Никитич. Да, это точно он. Варвара помнит его таким. Одной рукой Добрынин прижимает к себе гитару, а другой — по-братски приобнимает такого же молодого Ивана Ильича, а над ними, встав на лавку позади, высится тоненькая Василиса. «Рожки» ставит. И Василиса эта — точь-в-точь своя младшая дочь.

— Это та, которая сирота, — говорит Варвара с едва заметной трещиной в голосе, читая надпись на обороте, выведенную явно мужской рукой: «Моему названному брату на долгую память, 1 мая 1997 года»

— Да, знаю. Такова уж наша судьба служивая. — пожимает Михаил Никитич плечами. В каждом движении читается сдержанная досада. Кажется, ему действительно жаль. — Вот, зашёл узнать: как она поживает. Может, помощь нужна.

— Это из-за недавней драки?

Добрынин даже несколько опешил:

— Так Вы в курсе.

— Конечно. — ровно отвечает она, но вместе с тем задумчиво отводит взгляд. — Что я, побои от падения не отличу.

Снова прозвучала эта неутешительная трещина в голосе. Другой бы не обратил на неё никакого внимания. Но Добрынин же на то и полицейский, чтобы примечать не самое очевидное.

Полковник словно читал её как открытую книгу, и Варвара это осознавала. Но почему-то не могла понять, почему её это не раздражает.

— Вы ещё и испачкались, — вдруг деловито замечает директриса, косясь на цветные пятна на широкой спине чёрной кожаной куртки. — Нужно скорее стереть полиуретановую краску, пока она окончательно не высохла. Пойдёмте, в художественном классе есть нужный реагент.

Добрынин кивает и уже готов последовать за Варварой Ильиничной хоть куда. Но ещё он помнит о младшей Ильиной. Женщина считывает его немой вопрос и, высмотрев в толпе одну из самых бойких учениц, подзывает к себе:

— Настасья! Подойди!

— Да, м… мадам! — отзывается смешливая шестнадцатилетняя девчушка с ясными глазами и двумя длинными светлыми косичками.

Михаил Никитич смерил ту профессиональным взглядом и понял, что эта Настасья ну очень похожа на свою директрису.

— Будь добра, найди Ильину. Скажи, что друг семьи пришёл её навестить. Мы будем ждать в мастерской.

— «Мы»? — изогнув чёрную бровь, с улыбкой переспросил Добрынин. На что девчушка коротко хихикнула, поджимая губы, а Совушкина отозвалась достаточно холодно и даже самодовольно:

— Конечно. Вряд ли Вы разбираетесь в растворителях, только материал испортите.

— Так что Вам без Варвары Ильинишны никуда теперь, — не удержалась Настасья, давя улыбку. В ответ на это полковник по-дружески подмигнул девчушке, а директриса строго-гневно зыркнула, словно метнула молнию, но Настасья уже убежала прочь — искать непутёвую одноклассницу.

До мастерской мужчина и женщина шли стремительно и молча. Но при этом Михаил Никитич, косясь на Варварушку, не мог не отметить, как она аккуратно прижимает к себе сирень. И прячет в нежные гроздья сдержанную улыбку. Одними уголками губ. Возможно, другой эту улыбку даже не заметит.

В коридорах полным-полно учеников, которым не особо-то хочется участвовать в праздничной кутерьме. Но под полярным взором директрисы, они, как правило, приходили в движение и бежали искать себе хоть какое-то дело. Попутно (не совсем по-детски) шушукаясь за спинами полковника и директрисы.

— Пришли, проходите, — объявляет Варвара Ильинична, подходя к нужному кабинету. Они вдвоём входят, и женщина прикрывает дверь. — Раздевайся, — по-деловому велит она, и даже не тушуется, заметив какой-то чересчур озорной блеск в глазах полковника. — То есть куртку снимай.

— Я так и понял, — легко отзывается Добрынин, выполняя повеление.

Он даже повернулся к женщине спиной, чтобы не смущать, но с её стороны послышался только тяжкий вздох (с таким обычно ещё и глаза закатывают) и цоканье языком.

— Рубашка.

Добрынин выпускает полы рубашки и, сняв и её, видит нехилое розовое пятно в нижней части.

А Совушкина глядит на его обнажённую спину и глаз не может оторвать. Огромный цветной Змей-Горыныч пронзёный золотым крестообразным копьём и оплетающий извивающимися головами чернильно-окровавленное древко, ужасно знаком ей!

— Прикольный дракон. Где набивали?

От неожиданности Варвара и Добрынин оборачиваются как-то слишком резко. И видят в дверном проёме добродушно улыбающегося Дениса, а за ним несколько смущённую Софью.

— А, да это так, — отзывается Михаил Никитич с осторожностью: как бы не сказать ребёнку лишнего. Тем более при таком строгом педагоге, который прожигает полковника испытывающим взглядом. — Бурная молодость следы оставила.

А Варвара, посчитав, что тушуется ученица от полуобнажённого вида полковника, поспешила вытащить из шкафа рабочий художественный фартук — хорошо, что нашёлся такой, что был полковнику в пору. Михаил Никитич благодарно кивнул, отдал Варваре рубашку и поспешил одеться хоть во что-то.

А Софья всё это время глядела потупившимся взглядом куда-то в сторону. На копию статуи Давида. И сама чувствовала себя отчасти юным Давидом перед лицом, должно быть, великана Голиафа. И как бы Денис не убеждал подругу, что Добрынин больше похож на былинного богатыря, чем на воплощение гордыни и тщеславия, младшая Ильина оставалась при своём.

И стоящий на соседнем столике горшок с геранью так и соблазнял Софьюшку, словно безмолвно прямо-таки умолял: «я хочу летеееть! Лететь прямо в эту лживую мооордууу-уу! Помоги же мне!». И у девушки страсть как руки чесались помочь этой несчастной герани, уж так её воспитал папанька! Однако Денис держал эту страстную «руку помощи» в своей очень крепко.

Вообще, если бы не Денис, Соня бы ни в жизнь не явилась сюда.

Но он её каким-то образом убедил. Пока она жадно глотала воду, осушив чуть ли не половину кулера.

Юноша перегородил ей дорогу, чтобы она снова не убежала, и вполне резонно говорил:

— Допустим, он пришёл из-за тебя тоже, я не спорю. Но тогда тем более надо показаться! Как говорится, сам Бог велел!

— Ты сдурел?! Да я, если увижу этого медведя!.. — и Ильина злобно отвешивает подзатыльник кулеру, который отчего-то пожадничал налить ей ещё воды, хотя мог бы! — Дай циркуль! Пырну его! — говорит она с таким шалым взглядом, что Денису становится не по себе, но он по-мужски держится:

— Спокойно, Сонь, просто ты не на те кнопки жмёшь.

— Тоже мне, знаток кулеров. — язвит девушка, не зная куда деть распекающую её злость, глядя на то как спокойно Денис справляется с этим «Али Гусейном — человеком бассейном» недорезанным.

— Допустим, так, — продолжал не спорить Данилов, протягивая подруге полный пластиковый стаканчик. — Но ты попробуй успокоиться и подумай сама. Просто пей тихонько и думай. Говоришь, он давно ищет доказательства того, что Ильины живы?

Софья медленно пьёт, нервно сминая пластиковый стаканчик, и утвердительно кивает.

— Тогда, вполне вероятно, Добрынин пришёл на тебя посмотреть и убедиться в верности этой теории.

Софья посмотрела на него с удивлением, а потом с озарением. А ведь правда!

— Может быть, он тоже в курсе про «Мордор» и Светозара или знает ещё что-то, чего вы с Марьей не знаете? В конце концов, он московский полковник и… — рассуждает Данилов, а Ильина, понявшая ход его мысли продолжила:

— «Высоко сидит, далеко глядит». Тогда… Если я притворюсь несчастной сироткой-дурочкой, а он, возможно, захочет приблизить меня к себе, чтобы «выманить» родителей…

— Может быть, тогда дело сдвинется с мёртвой точки. — поддержал Денис. — Только вести такую игру очень рискованно.

— На жучки всё время придётся проверяться, — пробубнила, кивнув, девушка, но по лихорадочно блестящим глазам юноша понял, что она уже приняла решение и видит грядущую выгоду. — Ты же мне поможешь?

— С жучками? — неловко пытается пошутить Денис, но, видя, что ей совсем не до смеха, ласково гладит большим пальцем тыльную сторону её ладони в своей руке. — Я буду рядом.

И пока Варвара Ильинична и Денис подбирали подходящий и не столь убийственный реагент, «бедная сиротка» с МХАТовским запалом рыдала на плече полковника.

Наблюдавшая со стороны директриса даже распереживалась: не нужно ли звать медсестру с успокоительным: так натурально ученица надрывалась! Но сдержала себя. Не всем же быть нетающими айсбергами вроде самой Варвары Ильиничны.

А Михаил Никитич действительно ласково гладил девушку по волосам, пока она не выплакала всю выпитую от стресса воду.

Затем Добрынин принялся вспоминать разные забавные случаи из совместной с её родителями — тогда ещё милицейской — молодости.

И Софья заливисто смеялась над ними! Начала, конечно, скромно и наигранно, но чем дальше, тем искреннее. Надо же! Держи себя в руках, Сонечка, не смей поддаваться обаянию этого квадратного увальня!

Какие-то истории она слышала, какие-то нет, но не поверить в них не могла: так достоверно полковник передавал поведение Василисы и Ивана!

И про то, как Иван, сдавая нормы ГТО после бурной ночи-вечеринки с богатым южным застольем, набил шишек, пожалуй, столько же, сколько давеча выпил рюмок (а выпил он немало)! И про то, как Василиса однажды скрутила банду преступников одним лишь крепким рушником! И про то, как они втроём — не очень трезвые — горланили песни под окнами начальника отдела, когда тот почти уволил их за слишком свободную манеру ведения дел. Мягко говоря.

— Думается, князю Владимиру таких рулад не пели, как мы тогда Петровичу. Ничего его не брало! И тут Ивану это надоело, и он начал вместо дифирамб петь не-совсем-лексически-потребные частушки про то, как шеф жене изменяет с дояркой на сеновале. Точно вся округа слышала, потому-то Петрович и пере… Ой!.. — осёкся мужчина, словив на себе тяжёлый взор своей «Совушки». — Какие я непедагогичные вещи рассказываю… А ведь я сам преподаватель!

— Да? — явно скептически отзывается Варвара, изогнув изящную светлую бровь.

— Да. — пожимая плечами, просто отвечает Добрынин. — Занесло. Дурной пример заразителен, знаете ли. Да и мой творческий склад ума, а вместе с тем природный талант к языкам и обаятельная натура как-то вклинили меня в эту стезю. Мне не очень-то хотелось, но как-то попривык.

— Вы ещё забыли упомянуть свою чрезмерную скромность, — саркастично добавила Софья, сощурившись.

— Так на то она и скромность, — резонно подметил Михаил Никитич, стараясь не выдавать своего веселья. — А у тебя ещё и язык острый как у Ваньки, Софьюшка. — сказал он, задумчиво хмыкнув.

— Смотрите, не порежьтесь, — не сдерживается девчушка. Но Денис взглядом осаждает её: будь осторожна! — Тоже хотите сказать, что этот язык меня до добра не доведёт? Скорее, я окажусь там, где папанька сейчас? На дне морском.

Варвара Ильинична насторожилась, чувствуя, что разговор ушёл куда-то не туда. А ещё она прекрасно видит, как пальцы её ученицы бьёт мелкая дрожь. Вполне себе настоящая.

— Зачем же? — немного прокашлявшись, говорит полковник, отводя взгляд и задумчиво приглаживая усы. — Соображалка у тебя тоже, видать, Ванькина. С такой из любой беды выпутаешься.

Софья и Денис поняли: вот оно. Прощупывание.

Сейчас главное — быть максимально убедительной, а, значит, искренней. Поэтому младшая Ивановна выбирает, пожалуй, самую свою любимую и наиболее эффективную стратегию: «одна ложь и две правды».

— Только никакая хитрость ему не помогла в тот раз… В таких авариях не выживают, я же своими глазами видела… — отозвалась девушка, проглатывая так кстати подкативший ком в горле. А потом горько хмыкнула, понимая, о чём ещё хочет спросить, но не может к тому подвести, мужчина. — Мне тогда было одиннадцать. И сестрица моя, конечно, пыталась накормить меня сказками, что родители, возможно, живы. Мне кажется, она сама в это поверила, но ведь нет никаких доказательств! Да и родители… Они бы подали знак. Они же не сволочи.

— А вдруг сестра права? — достаточно доверительно, но вкрадчиво, как-то по-медвежьи, произносит Михаил Никитич. — Вдруг Ваня с Василисушкой спаслись… Каким-то чудом.

Софья бескомпромиссно отрицательно покачала головой. Мол, нет. Не может быть. И всеми силами пыталась подавить раздражение. Да и ещё фикус в красивом и очень увесистом горшке так соблазнительно стоял прямо у девушки под рукой.

Ещё сильнее напряглась и Варвара, кажется, окончательно понявшая, для чего на самом деле пришёл этот полицейский.

— Михаил Никитич!.. — не громко, но весьма повелительно окликнула она Добрынина. — Ваша куртка в норме. Ни пятнышка. — с этими словами она легко бросила ему вещь, а он ловко поймал. — А вот рубашке уже ничто не поможет, — добавляет она без капли сожаления.

Добрынин посмотрел на Совушкину многозначительно, изогнув бровь.

— Хорошо, застегнусь плотнее, по самое горлышко, — хмыкает он. — Как Вы, Варварушка.

Директриса метает в него холодный и колючий — как наикрепчайший сибирский мороз — взгляд. По-настоящему царственный.

Но и сам Добрынин был не лыком шит.

Он накинул на себя куртку, выудил из-под неё фартук и, как обещал, застегнулся.

— Я Вас провожу, дядь Миш, — очень дружелюбно, что Денис даже опешил (да она же брешит — как дышит!), говорит Соня, соскакивая с подоконника. Нужно же доиграть роль.

И полковник благодарно кивает.

Уже у ворот школы, Добрынин вдруг говорит то, от чего Софья напрягается:

— Погоди, я хочу тебе кое-что вернуть.

Младшая Ивановна не понимает, но пытается сохранить своё глуповато-кукольное выражение лица. А полковник с какой-то горькой ухмылкой смотрит на массивный серебряный перстень на своей руке. И снимает его, протягивая Соне.

Ильина смотрит на перстень в своей ладони с изображением солнца и луны с некой… опаской? А вдруг там жучок? Как проверить? Вот был отдать эту штуку дяде Игорю — лучшему часовщику в Сочи и настоящему волшебнику по части любых механизмов и устройств!

А Добрынин снова достаёт старую фотографию и показывает девушке:

— Видишь? Вот он, на моей руке. Этот перстень твой дед подарил. Мне и твоему отцу такой же. Мы с Ванькой эти перстни носили в знак нашей братской клятвы... Ты знаешь, что я крёстный твоей старшей сестры? Как она, кстати?

Софья насторожилась. Но как же её распирало любопытство! Хорошо, что она не кошка…

— Дядь Миш, скажите мне, — вдруг спрашивает Ильина, прежде, чем может это осознать. И с интересом смотрит на полковника, пытаясь разгадать, насколько он искренен. — А почему Вы тогда с родителями двадцать лет не общались?

Добрынин как будто споткнулся. Что ответить?

— Михаил Никитич!

Окрик Варвары Ильиничны оказался для полковника по-настоящему спасительным.

Директриса совсем скоро оказалась рядом с мужчиной. Запыхавшаяся. И такая милая от разгорячённого румянца. И никакая напускная «студёность» не может скрыть этой действительно женственной живости. И всё-таки явного интереса к нему в её глазах. А своего интереса Добрынин никогда не скрывал от неё.

Однако сама Варвара оправдывала себя только любопытством. К татуировке.

— Вы удостоверение забыли. — говорит Совушкина, протягивая пропажу владельцу.

— Ох, благодарствую! — похлопав по карманам, спохватился мужчина. — Я без него как Кощей без яйца!.. То есть… — он осёкся, поперхнувшись неловким смехом. — Хах, в смысле, в этой корочке моя жизнь и смерть. Спасибо, Варвара Ильинична. Вы меня словно от расстрела спасли! Ой, как наш шеф не любит таких вот лободырков!

А младшая Ивановна поспешила воспользоваться заминкой, чтобы беспалевно сбежать «с авансцены», бросив напоследок полковнику театрально-напевно:

— Пока, дядь Миш! Мне ещё Денису с уборкой помочь надо-о-о-о!

— Пока, Софьюшка-аа! — отзывается он ей вслед гулким басом.

Младшая Ильина слышит его раскатистый голос, когда заворачивает за угол и, запыхавшись, словно действительно убегала от медведя, прижимается к стене. Чуть-чуть выглядывая, чтобы увидеть, как полковник ещё о чем-то говорит с директрисой.

— Вот ты где! — слышит Соня и вздрагивает, когда чужая рука касается её плеча.

— Тьфу! Напугал! — говорит она, обернувшись к Денису. И Настасье, которая с непривычно серьёзным лицом обошла их и тоже украдкой выглянула из-за угла.

— Чего это она? — с хмурым непониманием кивает на одноклассницу Ильина, принимая из рук Данилова тару с минералкой.

— А ты? — со сдержанным беспокойством спрашивает Денис.

Софья всё ещё тяжело дышит. И с видом «а хрен его знает» пожимает плечами, прежде чем пригубить газировку и поморщиться от ядрёных пузырьков и донёсшееся до её ушей через гомон толпы задорное Добрынинское:

— Вот же егоза! Даже поцеловать себя в макушку не дала на прощание!

Да, Софья была плоть от плоти — Иван, хоть наружностью вылитая Василиса. Но улыбка-то белозубая — точно Ванькина! Да и нрав…

Хах, оказывается, Михаил Никитич скучал…

И да, он не разузнал того, за чем пришёл, но доволен и тем, что получил. Случившимся разговором. И, кажется, дружеским контактом. А ещё…

Мужчина несколько лукаво косится на директрису.

— Вы хотели что-то спросить, Варварушка? — произносит он с мягким кошачьим мурчанием.

А она почему-то говорит, то о чём думает, совсем позабыв про внутреннюю самоцензуру и даже, отчасти, приличия:

— Так где Вы набивали Ваше хтоническое чудище?

Вопрос был столь неожиданным, что глаза Добрынина на миг расширились в изумлении. Варвара же не могла не удержаться от едва заметной усмешки. Да, она явно перешла черту, но… Отступать почему-то не хотелось.

— Обычно такие тату обозначают борьбу с внутренними страстями, а у Вас он ещё и пронзённый. — она тоже лукаво щурится, наслаждаясь своим учёным тоном и тем, что Михаил Никитич смотрит на неё с ещё большим интересом и совсем не перебивает. Не ставит барьер перед ней. Хотя, мог бы. — Что же стало Вашим копьём?

— Хотите знать? Зачем? — вкрадчиво отзывается Михаил Никитич.

— Может быть, мне тоже нужно такое? — загадочно отводит взгляд Варвара Ильинична. Чтобы тут же его вернуть. Словно пустить стрелу, летящую и попавшую прямо в цель. — А ещё Вы мне должны как автору рисунка.

И Добрынин усмехается мягко в свои роскошные тёмные усы. Сражён.

— Чем примите расчёт? Как насчёт кофе? За ним-то попутно обсудим и наши страсти.

— Тогда Вам придётся подождать. У меня очень плотный график. И дочь.

— Ничего, я терпеливый. — отвечает Добрынин мягко. — Не зря же Настасьюшка сказала, что я без Вас, Варварушка, уже никуда. Передавайте ей мой привет.

— Передам.

На том и порешили. В конце концов, они два взрослых человека. Два красивых человека. Два одиноких человека. Испытывающие странный — почти мистический — взаимный интерес.

Вот что случилось в Москве за всего-то три-четыре дня. Но что же в Сочи?

А в Сочи шли дожди.

А в душе молодого идеального капитана метали молнии. Он вернулся в уже обжитый им гостевой домик весь облитый небесной водой. И отчуждением своей спесивой сослуживицы.

— Не пойму, что не так, — сдёргивая с себя вымокшую до нитки куртку, бубнил себе под нос Фёдор Сергеевич.

— Просто ты душнила, брат, вот Мариам тебя и избегает. Ей по сердцу такие беззаботные чуваки как я! — посмеивался вкатившийся вслед за другом Адамян. — Смирись, что не на всех девушек действуют твои рельефы, есть и те, кто предпочитает добрую-сдобную харизму!

Соловьёв хмыкнул.

Марья Ивановна не смотрела на Сокола волком. Не огрызалась. И не язвила. Она просто его избегала.

Стеллаж с книгами поставила, отгородившись от Фёдора Сергеевича (и от Адамяна тоже, но ведь она именно Фёдора видеть не хочет!). Да и в кабинете долго не задерживается: то на вызов убежит, то к начальству, то Трубникову с Ионовым помочь.

Конечно, и Соколу с Круглым приходилось бегать по городу, раскрывая дела. Ловить мартышку-клептоманку, раскрывать аферу со съёмными квартирами, искать пропавших курортниц по подпольным казино… Много что ещё.

Но и у Марьи дел было выше крыши, а от предложений Соловьёва помочь она всё равно отнекивалась. Поспешно убегая от него, как от какого-то чудовища. Как от Мико. Какая-то сконфуженная. Задумчивая. Смущённая отчего-то.

И начались эти побеги, между прочим, после того самого постановочного репортажа с ограблением! Вроде бы не случилось ничего особенного: всё прошло штатно, по заранее обговорённому сценарию. Старшая Ильина даже не стушевалась перед объективом камеры!

Но…

Что-то всё-таки произошло. Сокол не мог понять что именно, сколько бы ни пытался. Но с того дня в глазах Марьи он видел немой вопрос. К нему. Который она никак не решалась задать.

Всё это страсть как напрягало. И больше всего — это её выражение лица. Отведённые в сторону глаза, поджатые губы. И это её постоянное: «Нет, нет! Я сама! Вы мне не нужны»

«Вы мне не нужны» Как, на удивление, обидно звучало!

И это после всех тех нежных взглядов, которые она на него бросала, когда была курсантом академии МВД! Да-да! Сокол вспомнил и это тоже!

И один вечер, когда Фёдор, донельзя усталый, обняв плечи руками, буквально уснул за столом в аудитории.

В тот вечер он как ответственный преподаватель остался после занятий, чтобы получше подготовить конспекты грядущих лекций.

Фёдор Сергеевич помнит мягкие шаги своей тогда ещё студентки.

Марья пришла, потому что забыла свой рюкзак на скамье.

Она аккуратно касалась его плеча и пыталась разбудить преподавателя. Но Соловьёву так не хотелось открывать глаза и куда-то идти. Поэтому девушка накрыла его своим тёплым и чрезмерно большим оранжевым джемпером, поправляя вязанную ткань. Погладила усталую спину. И легко, думая, что Фёдор Сергеевич не запомнит, не почувствует сквозь сон, она поцеловала его пальцы. И убежала.

А на самом Фёдоре ещё долго оставался аромат кофе, которым был практически пропитан джемпер.

И как Сокол мог это забыть? Всё из-за суеты.

Вот и сейчас он суетится, раздеваясь.

Как-то так вышло, что, снимая футболку, он задел застёжку на наручных часах. Они расстегнулись и, соскользнув с руки, пролетели полметра и упали на пол. Прямо напротив двери в коморку. Фёдор Сергеевич цокнул языком, устало подошёл, наклонился, чтобы подобрать. И вдруг увидел маленькую дырочку в двери.

Идеальный капитан напрягся. Выпрямился. Обернулся на Глебушка.

— Вот Нарэк жук! — картинно раздулся от возмущения Круглый. Как будто он не в курсе и ни при чём. — За девочками в прошлом году подглядывал!

Фёдор дёрнул за ручку. Не открывается.

— Может, он через окно с улицы залезал? — пожал плечами Глеб. — С этого извращуги постпубертатного станется.

И Сокол, нутром чувствуя что-то неладное, кинулся на улицу. Забрался на яблоню. Залез в приоткрытое окно. Посветил телефоном и увидел взъерошенный диван. Валяющиеся на полу подушки и скомканный плед. Фёдор Сергеевич поспешил найти выключатель, зажёг свет и принялся вглядываться. Вроде бы, ничего подозрительного.

Значит, действительно — Нарэк?

Ох уж эти Адамяны, подумал с иронией Фёдор Сергеевич. И ведомый армейской привычкой к идеальному порядку принялся разгребать те самые диванные подушки.

И вот мужчина поднимает плед, чтобы свернуть его. И тут из мягких складок вываливается что-то маленькое, упругое и поблёскивающее. Резинка для волос. С небольшим пластиковым украшением в виде василька.

Сокол подбирает эту резинку. Рассматривает. И узнаёт сразу. Именно этой резинкой Марья Ивановна подвязала косу в тот самый первый вечер у Адамянов.

Капитан напрягает желваки. Внутри него явно идёт борьба.

Но в итоге Фёдор что-то решает для себя и прячет находку в карман брюк.

Подходит к двери, щёлкает затворённым шпингалетом. Входит в свою комнату. И просит Глеба принести замазку. И больше ничего не говорит.

Но шальная мысль о том, что теперь он имеет право отплатить Ильиной той же монетой, отныне его не отпускала.