Книга 1. Лафейсон, брат Одинсона (джен)

Спустя несколько тихих минут, Лафейсон наконец решается поделиться с мальчиком своими мыслями. Он берёт себя в руки и произносит:

— Знаешь, Барни... — Голос Локи звучит хрипло. — А ведь у меня тоже нет мамы... уже нет.

Мальчик поднимает головку с груди мага и с выражением грусти и удивлённого сочувствия смотрит на него.

— Королева Фригга, — тихо выдыхает он.

— Да.

— А папа? Ведь твой папа — король Один, да? Где он?

— Вообще, Один не мой биологический отец, — грустно усмехается Локи. — Впрочем, и Фригга мне не родная мама. — Он вздыхает.

Лафейсон уже выпустил Барни из объятий, и теперь мальчик и молодой мужчина вновь сидели друг напротив друга на полу. В глазах ребёнка теперь читалось явное удивление. Ну, конечно, ведь никто из асгардцев (не считая разве что Хеймдалля) до сих пор даже не подозревал о том, что Локи не родной, а приёмный сын Одина.

Может, Лафейсону и сейчас стоило бы держать язык за зубами. Но орган вкуса сегодня явно не на его стороне. Да и кому ещё можно выговориться, как не этому неожиданному собеседнику, маленькому, но не по годам серьёзному? А выговориться порой очень хочется. Тем более, быть может, так Локи хоть чуть-чуть, хоть ненадолго сможет отвлечь ребёнка от его собственного горя.

— Да... Один подобрал меня младенцем. Я — ледяной великан из Ётунхейма.

Локи с подозрением косится на Барни. Но на лице мальчика не отображается ни страха, ни отвращения, ни ненависти. Лишь удивление и лёгкое сочувствие.

— Впрочем, думаю я могу называть Фриггу... и Одина своими родителями. Ведь они растили меня, заботились обо мне... как могли. Мои отношения с ними не всегда можно было назвать утешительными. Но всё же... Должно быть, как это не удивительно, они любили меня. И, вероятно, я тоже сохранил в душе тёплое отношение не только к маме, но и к отцу. По крайней мере, теперь, когда и его не стало, я испытываю сожаление в большей степени, нежели удовлетворение.

— Не стало... — глухо повторяет Барни. — Так... король Один тоже умер?

На секунду губы Локи сжимаются в непроизвольном нервном порыве. Он кивает.

— Но... но как же мы теперь? — Голос ребёнка звучит совсем уж не по-детски отчаянно. — Когда мама говорила, что всё плохо, папа всегда отвечал ей: "Не переживай, ведь с нами Один Всеотец. С ним Асгард никогда не падёт. Мы все под его защитой". А теперь короля Одина нет. И, кажется, теперь всё совсем плохо, верно?

— Верно, — сознаётся Локи. — Для асов настали тяжёлые времена... Но поверь, Барни, и запомни на всю жизнь: без горя не бывает радости, как, впрочем, и наоборот. Боль лишь закаляет нас, опасности сплочают, трудности делают сильными. — Лафейсон не улыбался, он говорил серьёзно. — Я ни за что не пожелал бы тебе страданий, но понимаю: тебе уже пришлось несладко. Ты многое пережил, особенно для такого маленького мальчика. Ты очень смелый мальчишка, честно. И я верю, что ты сможешь с достоинством перенести все испытания, даже если судьба окажется чересчур жестока.

Магу оставалось лишь надеяться, что он не запугал бедного малыша до смерти. Но Барни смотрел на трикстера внимательно и серьёзно. Малыш не стал спорить со словами старшего, лишь покачал головой. Кого-то боль действительно закаляет, других она ломает, а некоторые привыкли её не замечать. Асы разные. Нельзя сравнивать их всех между собой. Так говорила ему мама.

— А насчёт Одина не переживай, — продолжил Лафейсон. — Он попал в Вальхаллу и, верно, уже пирует там, поглядывая на нас свысока... А мы не пропадём. Мой брат Тор достоин стать новым царём. — К своему собственному удивлению, Локи понял, что говорит вполне искренне. — Не сомневайся, он сможет защитить асгардцев, сможет найти нам новый дом. Тор сильный, он справится. А мы ему поможем. Ведь правда?

— Да. Да, конечно, — серьёзно отвечает Барни.

— Ты молодец, — кивнул Локи. — И, знаешь, что, я не привык просить прощения, но... извини, что так напугал тебя тигром.

Малыш слабо улыбается.

— Нет-нет, это было весело, правда. Жалко только, что мама не может посмотреть на эту красоту. Ей очень нравилась магия.

— Она была волшебницей? — тихо спросил Локи.

Трикстер не знал, как правильно себя вести. Но ему вдруг подумалось: должно быть, мальчик будет рад выговориться, рассказать что-нибудь о матери. Тем более, быть может, она была великой колдуньей. В таком случае как раз в стиле мага излишний раз предостеречься и узнать: что смогло погубить волшебницу, и может ли это быть опасным для самого Локи.

— Нет, мама не умела колдовать, только интересовалась волшебством. Но она всё равно была самой лучшей.

Да, наверное, Лафейсон частенько был эгоистом. Но теперь, когда Барни заговорил и в глазах ребёнка заплескалась неизмеримая нежность, Локи просто не смог сдержать печальную улыбку. Его болезненно умиляла любовь ребёнка к ушедшей матери. Вероятно, от того, что он и сам вспоминал о Фригге именно с таким блеском в глазах.

— Она, наверное, была очень красивой, да? — спросил маг первое, что пришло ему в голову и, к счастью, не прогадал.

— Да, — расплылся в улыбке Барни. — На праздниках все гости были в восторге, потому что мама очень красивая и очень хорошо танцует. У неё были такие красивые, длинные золотые волосы с кудряшками, как у принцессы, и самые добрые глаза... И мне все говорили, что я похож на маму, — Барни вздохнул. — Она была очень весёлая, всегда рассказывала интересные и смешные сказки... Я, конечно, уже большой был, но мама всё равно пела мне вечером колыбельные. У неё очень красиво получалось. И она пекла очень вкусные пироги, и вкусно пахла чем-то сладким и... и... — Голос Барни стал прерывистым. Мальчик несколько раз глубоко вдохнул, успокаиваясь. И тихо закончил: — И я её очень-очень любил.

— Нет, — неожиданно холодно прервал Лафейсон.

— Что? — опешил Барни.

— Нет. Даже не думай говорить такое.

— О чём вы? — непонимающе, с обидой в голосе повторил ребёнок.

— О твоей матери. Не смей говорить: "Я её любил". — Барни нахмурился, но не успел начать спорить; Локи продолжал: — Не говори так, потому что, поверь мне, ты её не любил. Ты её любишь. Любишь сейчас, а не когда-то там давно. Не говори так, будто твоя мама осталась в прошлом. Двигаться вперёд нужно всегда, но некоторые вещи нельзя забывать ни при каких обстоятельствах. И твоя мама тоже не любила тебя. Она тебя любит. И сейчас она наблюдает за тобой из чертогов Вальхаллы, оберегает тебя и, я уверен, гордится.

Барни внимательно посмотрел на Локи, но затем покачал головой.

— Не обманывай меня, пожалуйста, — тихо произнёс он. — Моя мама не была воином. Она тяжело заболела. А у нас не было знакомых целителей. Мы сделали всё, что было возможно, но... этого было мало... — Мальчик сглотнул. А затем продолжил резко, почти с вызовом: — Мама не попала в Вальхаллу, потому что она не была воином и умерла не в бою.

Но Локи услышал в этом вызове затаившуюся где-то глубоко в душе ребёнка отчаянную надежду.

— Знаешь, Барни... вот ты, например, сказал, что твоя мама рассказывала тебе сказки. Но ведь то, что она говорила — это неправда, всего лишь вымысел. И, взять хоть меня, я читал скандинавские мифы из мидгардской литературы. Там написано, что я превратился в кобылицу и родил Слейпнира.

Брови малыша поползли вверх. Он с недоверием уставился на мага.

— Это чистая правда, — кивнул Локи. — То-есть, не то, что я родил жеребёнка, разумеется! — поспешил исправиться он. — А то, что про данный вымышленный инцидент целая глава в книге написана, хоть это и чушь полнейшая. А ещё в мифологии этих бестолковых мидгардцев было написано, что меня привязали к скале (Локи предусмотрительно опустил фразу "кишками собственного сына") и подвесили надо мной ядовитую змею. Но, как ты сам можешь видеть, я здесь, жив и здоров.

Барни кивнул. Он, чуть хмурясь, внимательно слушал трикстера, пытаясь понять: причём же здесь его мама.

— Так вот, к чему это я, — продолжал маг. — Знаешь ли ты, откуда пошли предания о Вальхалле? — Барни помотал головой. — Очень зря. Потому что иногда самое важное кроется в деталях. Вальхалла — обитель умерших богов, погибших асов действительно существует. Но описание её, предложенное теми же мидгардцами во всё той же скандинавской мифологии: гигантский зал с мечами, где каждый день насмерть сражаются встретившие смерть храбрых воины — скучное, бессмысленное. Не хотел бы я оказаться в столь отталкивающем месте. На бесконечную бойню может позарится разве что мой братец, да и то вряд ли.

Локи презрительно фыркнул, но затем продолжил почти с благоговением:

— Только вот Вальхалла, настоящая Вальхалла — это совсем другое. Это необъятный, непостижимый, чудесный мир, в каком сбываются все самые сокровенные мечты, в котором любой сможет обрести своё счастье, и куда попадают действительно лишь достойные. Но, чтобы стать достойным сыном Вальхаллы, вовсе не обязательно умирать мучеником. Вполне достаточно прожить честную жизнь, совершая благородные поступки. Путь в Вальхаллу будет открыт всем, кто обладал чистым сердцем и не запятнал свою честь порочными деяниями. А я уверен: твоя мама была чиста сердцем. Ведь она воспитала такого замечательного мальчишку.

Локи улыбнулся. Барни смотрел на полуётуна большими глазами и не мог поверить собственным ушам.

— Это... это правда?! Значит... значит, моя мама... мама, она... она там... Ты уверен? — Локи ещё раз улыбнулся и кивнул. — Это же так здорово! Это же... Мама, мамочка, я тебя люблю, слышишь?

Барни улыбался сквозь выступившие слёзы. А затем прошептал что-то так тихо, что Локи, несмотря на отличный слух, не удалось его расслышать.

— Но откуда ты всё это знаешь? — уже вполне спокойно, с живым интересом спросил мальчик. — И почему тогда придумали эти легенды?

— Сложный вопрос, но вполне справедливый. Надо признаться, я теперь уже не смогу вспомнить наверняка, откуда я черпал информацию. Но можешь не сомневаться в истинности моих слов. В юности, слушая рассказы Одина о Вальхалле, куда попадают воины, погибшие от вражеской руки, я смотрел на восхищённого брата и думал: "Тор — наивный идиот. А мне ни в коем случае нельзя погибнуть в бою. Ведь оказаться в этой нескончаемой, залитой кровью Вальхалле — самое ужасное, что может случиться после смерти". В то же время я понимал, что не хочу попасть и в мрачный, пустынный, холодный Хельхейм.

Кстати, теперь, после того как они порядком разозлили сестричку, путь в Хельхейм Лафейсону был заказан... Но об этом можно будет подумать и позже. Сейчас Локи продолжал рассказывать внимательно слушающему его мальчику про свои изыскания.

— Затем я подумал: "Что станется с бравыми воинами, побеждающими всех своих противников, и, в итоге, мирно покидающими мир живых на старости лет? Ведь нечестно, чтобы им пришлось страдать и прозябать в Хельхейме в награду за свою силу и доблесть". И наконец я задумался: "А что станет с мамой? Безусловно, Фригга несравненная воительница, но она точно не пожелает провести вечность в кровавых боях. И, уж конечно, Один не допустит, чтобы его жена оказалась в Хельхейме". В таком случае ребром вставал вопрос: "Отчего доблестным, могущественным, полубожественным асам причитается такое неумолимое и безжалостное посмертие?".

Барни с задумчивым видом покачал головой. Локи сделал паузу, собираясь с мыслями, и продолжил:

— И тогда я понял, что, верно, Один что-то скрывает. И, как понимаешь, не ошибся. О, я несколько недель безвылазно провёл в библиотеке, перерыл и сверил десятки старинных книг, куда более древних, чем вся мидгардская литература вместе взятая. Их тексты пестрили разногласиями и только сбивали с толку. Но наконец, я нашёл книгу, написанную на древнем альвхеймском. В отличие от братца, я внимательно занимался на уроках, и потому имел представление об этом языке. Именно в этой книге была описана Вальхалла. Несомненно, настоящая, поскольку описание, представленное на страницах этого древнего артефакта, наконец было целостным и не противоречило самому себе. Я убедился, что каждое последующее упоминание Вальхаллы в других произведениях, во-первых, увидело мир куда позже альвхеймского, а, во-вторых, имеет с ним некоторые сходства и переплетения. Так, все легенды о Вальхалле были сложены на основе книги из Альвхейма, но сильно перевраны.

— Вот это ты, конечно... зануда, — по-доброму хмыкнул Барни.

— Да. Стоп, что?! — Локи удивлённо и обиженно заморгал. Он хотел было оскорбиться, но не смог: Барни улыбался так по-простому и по-дружески, что обидеться не представлялось возможным. — Ну, эм, возможно?

— А всё-таки зачем они всё переврали? И неужели Один не знал правды?

— Нет, этот старый лис всё знал, я не сомневаюсь, — усмехнулся Локи. — А многие сказатели легенд перевирали их из-за того, что писали по памяти или по чьим-то заинтересовавшим их рассказам, из-за трудностей перевода на другой язык, из-за противоречивых исходных данных и по другим причинам в таком же роде... Я думаю, что Один и другие, подобные ему, прикрывались лицемерной маской "ради всеобщего блага" и не рассказывали асам всей правды ради собственной выгоды. Сам посуди, какому правителю нужны спокойные, рассудительные, самодостаточные, мирные подданные? Нет, им нужны бездумные, безвольные воины, с радостью готовые пожертвовать собой ради их великого царя... Оттуда и пошли эти нелепые легенды для дурачков про то, что настоящий ас обязательно должен умереть в бою, чтобы попасть в Вальхаллу.

— Вот это да. Такое ощущение, что я прослушал урок истории, — похвалил Барни.

— Не, такого в школе не расскажут, — улыбнулся Локи.

— И зачем только эти школы придумали? — подхватил мальчишка.

— Не скажи, порой на уроках ты можешь узнать что-то действительно новое и полезное. Впрочем, лично я предпочёл бы заниматься самостоятельно, без контакта с гнилым обществом "золотого" Асгарда.

Барни как-то оценивающе посмотрел на мага.

— Тебя дразнили, — неожиданно выдал он. — Может, даже издевались.

— С чего ты это взял? — опешил Локи.

— Ты слишком умный, чересчур худой для аса, наверное, в детстве был не по годам маленьким, часто витаешь в облаках и, как мне кажется, слишком чувствительный. Обычно таким приходится не сладко, — просто ответил мальчик.

Локи молчал. Как так получилось, что буквально через час после знакомства с ним, незнакомый мальчишка выложил всю подноготную детства полуётуна? Неужели, по нему всё так легко читается? А ещё бог лжи, называется.

— Что ж... не знаю, обрадую я тебя или огорчу, но... боюсь, ты прав, — сознался трикстер.

Невольно вспомнились ежедневные, ставшие привычными насмешки, глумливые фразочки, грубые толчки в бок, презрительные взгляды, ехидное перешёптывание...

— Мне жаль, — произнёс Барни, понимающе кивая.

Локи поджал губы и безразлично дёрнул плечами.

А затем всплыл в памяти оглушающий, жестокий смех окруживших его мальчишек. Лафейсон поёжился от воспоминаний.

* * *

Ребята, на несколько лет старше самого Локи, а, может быть, просто крупнее щуплого ребёнка, обступили его со всех сторон. Они решили проучить "зазнайку, ябеду, маменькиного сыночка" и прижали бедолагу к стене, перекрыв все возможные пути к отступлению.

Маленький Локи тогда ещё не обладал достаточной магической и, уж тем более, физической силой, чтобы противостоять обидчикам. А потому с дрожащими губами терпел откровенные издёвки.

В какой-то момент молчать стало просто невыносимо, и маленький ас, уже обладающий острым умом, ловко и иронично поставил их всех на место. На несколько секунд воцарилась звенящая тишина…

Что всё-таки стоило промолчать, Локи понял, когда его вдруг резко схватили за руку и дёрнули на пол. Несколько минут мальчишки пинали (не со всей силы, ведь проблемы никому не нужны) асгардского бога. А затем бросили его лежать на полу, разбитого и униженного.

* * *

— Да, в детстве мне порой приходилось невесело, — задумчиво кивнул Лафейсон. — Какое-то время я ходил в обыкновенную асгардскую школу. Я не кичился происхождением, и мои одноклассники понятия не имели, кто мои родители. Уж не знаю, за что меня невзлюбили...

— Среди одноклассников, особенно в начальной школе, часто находится жертва. Тот, кто будет отличаться от всех. И не важно, в худшую сторону или в лучшую, — серьёзно заключил Барни.

— Похоже, ты снова прав.

* * *

Мальчишки, издевавшиеся над Локи, действительно не знали, что он является их принцем. Царские особы вообще-то редко общались с обыкновенными крестьянскими детьми. Обучаться Локи должен был у лучших целителей, великих воинов, сильнейших магов и просто у мудрейших из асов вместе с Тором, который был старше брата всего на несколько лет. Но Одину внезапно пришла в голову мысль отправить своих сыновей в простую деревенскую школу. Хотя бы на полгода. Чтобы принцы увидели простую жизнь за пределами золотого дворца, узнали свой народ.

Общительный, яркий, весёлый и активный двенадцатилетний Тор легко влился в незнакомый коллектив и быстро нашёл новых друзей. А вот его скромному, тихому, хрупкому десятилетнему брату, отправленному в другой класс, повезло меньше.

Локи никому не рассказывал о том, что происходит в школе. Он не хотел расстраивать маму, боялся разочаровать отца. Это было бы слабостью.

Но в тот злосчастный день он не выдержал… Стоило видеть лицо Тора, когда поздним вечером заплаканный и не пытающийся скрыть свои синяки младший брат, который прятался в своей комнате весь день, вдруг появился в дверях его покоев.

Ту ночь братья провели вместе, в одной кровати. Совсем как в раннем детстве, когда Локи ещё не выделили отдельную комнату.

Тор утешал младшего брата, гладил его по волосам, успокаивал. А потом, когда Локи не выдержал и, уткнувшись брату в плечо, рассказал вообще всё, Тор хмурился и бранил Локи за то, что тот молчал раньше.

Брат сказал, что отомстит злым мальчишкам и поставит их на место.

А когда Локи, сопящий у брата под боком, совсем уже проваливался в сон, он почувствовал лёгкий поцелуй в макушку и услышал тихий, серьёзный шёпот: "Спи спокойно, братишка. Обещаю, я всегда буду рядом, всегда буду тебя защищать".

И Локи, сгорая от разливающегося по всему телу уютного, родного тепла, поверил. И уснул крепким, спокойным сном.

... ... ...

На следующий день Тор посоветовал брату остаться дома. Он сам сказал родителем, что Локи плохо себя чувствует и не пойдёт на занятия. В отличие от известного проказника Локи, его "кристально чистому" старшему брату поверили безоговорочно.

Фригга хотела пойти к младшему сыну, чтобы поухаживать за бедняжкой, но Тор, понимая, что брат не хочет, чтобы кто-нибудь видел его слабым и побитым (синяки ещё не прошли, а все кофты с длинными рукавами по нелепому совпадению оказались выстираны и развешены в саду), убедил маму, что Локи сейчас спит и не стоит его тревожить.

С утра Тор был необычно тихим. Днём, к ужасу Фригги, вернулся растрёпанный, с фингалом под глазом и разбитой губой. (Но, кажется, он был вполне доволен собой.) Всё тем же днём из школы пришёл учитель и серьёзно, хоть и не без трепета, беседовал с Одином. А вечером уже сам Всеотец вызвал Тора на серьёзный разговор.

Юный громовержец стойко выдержал выговор и ответил Одину лишь: "Извини, отец, но я не мог поступить иначе. Я не буду просить прощения ни перед одним мальчишкой, который от меня получил. Поверь, им досталось по заслугам". После такой дерзости Тор был на неделю заперт под домашний арест.

А на следующий день выяснилось, что принцев исключают из школы. Тора за массовую драку, а Локи, просто потому что он показался причастным к этому беспорядку. Маленький маг был в восторге. Но, заметив притихшего брата, погрустнел.

— Тор, а как же ты? Ведь в твоём классе у тебя были друзья…

Старший Одинсон угрюмо посмотрел на брата, но затем вдруг тепло улыбнулся.

— С друзьями я могу и вне школы поиграть. К тому же их у меня много. А ты, братик, у меня один. И, если бы можно было вернуть время назад, я всё равно пошёл бы и надавал тем идиотам, которые тебя обижали, — уверенно заявил он.

Локи просиял.

* * *

Лафейсон встретился с понимающе-сочувствующим взглядом Барни и улыбнулся.

— Да, в детстве, когда я ещё не умел постоять за себя, многие пытались меня задеть... Но лишь до того момента, пока не знакомились с моим старшим братиком. — Локи усмехнулся с какой-то несвойственной ему нежностью. — Ты только Тору не говори! — спохватился он.

— Что не говорить? Что ты его любишь? — улыбнулся мальчишка.

— Я превращу тебя в жабу, — смущённо проворчал маг, и Барни опять тихонько рассмеялся.

— А ты умеешь?

— Тора однажды превратил.

— Не может быть!

— Ему было пятнадцать, мне тринадцать. Поспорили о чём-то, теперь уж не упомню... Зато как Тор, запертый в банку, без умолку квакал два часа подряд, помню отлично. — Губы трикстера тронула ностальгическая улыбка.

— И тебя не наказали? — удивился мальчик.

— Я сказал Тору, что, если он пожалуется родителям, я превращу его в таракана и выброшу в окно. Этот дуралей поверил, — хмыкнул маг. — Правда, мама всё равно узнала, — посерьёзнел он. — Она всегда всё узнавала. Всё. Как бы я не пытался скрыть... Тайное всегда становится явным. Глупое мидгардское выражение. Глупое, необоснованное, иррациональное. Но оно работает. Иногда правда открывается на следующий день. Иногда спустя несколько лет. Но тайное всегда становится явным... Что ж, хоть в чём-то с этой отсталой расой можно согласиться, — небрежно заключил Локи, будто переводя тему.

Они помолчали.

— Так тебя в итоге наказали?

— Что? А. Нет. — Трикстер улыбнулся. — Мама пожурила меня, конечно, немного. Но отцу ничего не сказала. И с Тором она нас помирила.

— Какая она была хорошая...

— Да, очень.

Асы замолчали. Они думали о своих матерях. Безусловно, каждый из них думал, что его мама была самой лучшей. И, несомненно, оба они были правы.

— Знаешь, Барни, — заговорил наконец маг. — Вот, что я хотел спросить: ты так хорошо знаешь про школу и... сопутствующие не самые приятные моменты, — Локи вздохнул. — Скажи честно, тебя обижали? Конечно, я уже никак не могу на это повлиять, — нахмурился Лафейсон. — Но я во всяком случае могу выслушать тебя. Так ведь и должны поступать... — Локи замялся, — приятели... Ну, или же я могу прикончить твоих обидчиков. Ты только намекни.

Барни удивлённо поднял брови. Но похоже его новый знакомый не шутил. Впрочем, сознавать, что кто-то готов пойти ради тебя на преступление, это очень даже приятно. Хоть и странно, конечно.

— Спасибо за... предложение. На самом деле, я выгляжу младше своего возраста. Почти все так говорят. Но меня никогда не дразнили. У меня был очень хороший класс, — Барни заулыбался. — У меня была куча друзей... Но я хорошо знаю про жестокость в школе, — Мальчик вздохнул. — Один раз я увидел, как ребята постарше били какого-то малыша. Конечно, я вступился. И мне тоже досталось. Но папа... — Внезапно Барни запнулся и побледнел. — Папа... сказал, что я молодец и поступил, как настоящий воин, — едва слышно закончил он.

Локи нахмурился и почему-то стал похож на недовольную серую дождевую тучу тоскливой осенью. Он ведь уже догадался, что что-то ещё не так. И опять это проигнорировал.

— Барни, — серьёзно заговорил он. — Можешь мне не врать, я уже понял. Глупо было пытаться это скрыть. Слушай, я знаю, тебе очень тяжело, но... если обсудить это, будет гораздо легче, поверь. Я тоже проходил через нечто подобное. Может быть, разговор об этом поможет тебе избежать страшных ошибок... Я не хочу, чтобы кто-то ещё ступил на мой путь...

— Я не понимаю, о чём ты, — глухо отрезал мальчик.

— Барни, — Локи тяжело вздохнул. — Я понимаю: после смерти матери твои отношения с отцом ухудшились, да? — Ребёнок побледнел ещё сильнее. — Он забросил тебя? Стал пить?

— Прекрати, — хрипло попросил малыш.

— Я представляю, как тебе трудно. И не желаю издеваться, поверь. Но я знаю, если ты всё расскажешь, тебе будет легче. Возможно, я даже смогу тебе помочь.

— С чего вы решили, что мне нужна помощь?

Барни, сидевший на полу, вскочил на ноги. Голос мальчишки звучал резко, а в его глазах опять стояли слёзы. Локи тоже поднялся.

— Ты рассказывал о матери, но почти ничего не сказал об отце. Ты разгуливаешь по коридору совсем один, в то время как остальные асгардские дети сидят в обнимку со своими родителями...

— Прошу вас, хватит, — едва слышно выговорил малыш.

— И, наконец, случайно упомянув об отце ты стал сам не свой... Я хочу помочь тебе. Он на тебя кричит? — Лицо мальчика перекосилось. — Бьёт тебя?..

— Заткнитесь! — вдруг заорал Барни. Локи вздрогнул. — Вы понятия не имеете о чём говорите! У меня был самый лучший папа в мире! Только... только... Теперь и его тоже нет.

Взгляд Барни стал пустым. А Лафейсона будто молния шарахнула. Он тоже побледнел.

С каких это пор бог коварства стал настолько профессиональным лгуном, что обманул сам себя?

— Прости, — пролепетал Локи.

— Нет. Это вы меня простите, ваше высочество. Я не хотел на вас кричать, — безэмоционально проговорил ребёнок. — Я, наверное, пойду. Мне уже пора.

И Барни отвесил детский, но вполне церемониальный поклон. Маг чуть не застонал.

Около часа назад ему было абсолютно плевать на этого ребёнка. Сколь многое может измениться за столь короткий срок. Сейчас он почему-то чувствовал себя ответственным за этого одинокого, брошенного мальчишку. И самое необыкновенное заключалось в том, что чувство ответственности не было противно трикстеру. Он искренне хотел помочь малышу, защитить его, утешить.

А теперь он чувствовал ещё и вину. Как можно было так ошибиться? Он задел самые святые чувства маленького аса, можно сказать, осквернил память о его покойном отце. Если бы кто-то посмел сказать нечто подобное про Фриггу... Локи бы, верно, убил глупца.

Отныне же глупцом был он сам... Барни развернулся и медленно побрёл по коридору вперёд. Что же он натворил?!

— Барни! Стой, прошу тебя!

Маг схватил ребёнка за руку. Он думал, что мальчик начнёт вырываться, но Барни безвольно замер.

— Пожалуйста, прости. Я идиот, я... Из-за моих собственных отношений с отцом я совершенно не подумал о том, что всё может быть ещё хуже, чем кажется. Я не хотел оскорбить твои чувства, клянусь. Я бы опять сказал, что беседа отвлечёт тебя и поможет, но этого слишком мало. Конечно, я уже ничего не могу изменить. И ты, разумеется, можешь ничего не рассказывать мне, это твоё полное право. Но я всё-таки принц. Я обязан заботиться о благополучии моего народа. И я не могу допустить, чтобы шестилетний ребёнок находился на корабле совершенно один и, в итоге, умер от голода или ещё от чего-нибудь…

— Мне десять, — равнодушно перебил Барни.

— Десять? — опешил Локи.

— Что, будете смеяться над тем, что десятилетний пацан ревел, как девчонка? — дерзко спросил мальчишка.

— Не говори ерунды. Во-первых, не как девчонка. И я знаю одну девушку-воительницу, которую бы очень оскорбила эта фраза. Во-вторых, зачастую слёзы ошибочно принимают за слабость. Однако же именно слёзы, слёзы настоящей, истинной утраты позволяют нам нравственно расти, становится выше самих себя. А, в-третьих, тебе ведь в сто раз меньше лет, чем мне, ты ещё совсем малыш.

— Нет. Вы не правы, я уже совсем не малыш, — тихо, уже беззлобно перебил Барни.

— Да, ты снова прав. Я забываюсь. Ты уже далеко не ребёнок, это очевидно. Слишком многое тебе пришлось... впрочем, извини. Но я чту твою силу духа и восхищаюсь тобой. Однако же, скажи, разве я могу, разве имею право оставить тебя одного?

Барни мнётся. Но, кажется, он больше не злиться. Гнев быстро овладел маленьким асом и также быстро оставил его.

— Я не один, — наконец отвечает мальчик.

Затем он снова присаживается на пол. Локи осторожно, неуверенно опускается рядом с ним. Барни не против. Наоборот, он вдруг пододвигается ближе к магу и слегка прижимается к нему, уютно устраиваясь у Локи под боком. На секунду трикстер чувствует себя обескураженным.

Вообще, Лафейсон считает себя нетактильным. Он не любит прикосновений. А может быть, он опять пытается обмануть самого себя, чтобы утешить своё одиночество? Во всяком случае, маг не гонит Барни. Даже напротив, ребёнок ощущается приятным, уютным, правильным теплом.

— Прости, — тихо говорит мальчик. — Ты ведь правда не знал... Мне ведь можно обращаться к вам на ты? — уточняет он.

— Ты уже обращался ко мне на ты, и не раз, — пожимает плечами Локи.

— Извините, я иногда забываюсь.

— Нет, что ты, я не имею ничего против. Наоборот, мне приятно, что ты не считаешь меня стариком.

— Ну какой же из тебя старик? — улыбнулся Барни.

— Тысячелетний. Глупый и ворчливый...

— О, и ещё хвастливый, — радуется мальчишка.

— Эй! Я ведь обижусь.

— Что вы, дедушка, я ничего такого про вас не говорил. Вы ведь старенький, слух уже не тот, подводит вас. Вот вам всякое и мерещиться, — смеётся Барни.

Локи улыбается. Забавный всё-таки этот мальчишка. Так и не скажешь, что сирота... Они сидят в тишине ещё какое-то время. Им это нравится. Иногда бывает хорошо просто сидеть рядом, в тепле.

Но вдруг в голове мага что-то щёлкает, и Локи с ужасом начинает осознавать.

Безусловно, Барни — незаурядный ребёнок, с задатками великого и мудрого воина и трагичной судьбой. Мальчишка понравился Локи, заинтересовал его. Нет смысла это отрицать. Однако, если подумать, во что маг ввязался, — мурашки по коже.

Десятилетний мальчик, круглая сирота, который, похоже, теперь будет считать его, Локи, своим другом и заступником. Причём небезосновательно. Вот это он влип. Сходил, что называется, в душ… Нет, ну не то чтобы Локи был так уж против... Хотя кого он пытается обмануть? Он против! Ещё как против!

Он сам ещё молод, он не готов к такой ответственности. Он не хочет, в конце концов, тратить свои лучшие годы (да, где-то глубоко в душе Локи всё ещё надеялся, что то, что предстоит пережить ему в будущем, можно будет назвать его лучшими годами) на воспитание какого-то ребёнка.

Трикстер начинает нервничать. Да, было отрадно пообщаться с этим маленьким асом. Локи вспомнил некоторые приятные моменты из своей биографии, получил возможность хоть чуть-чуть выговориться, знатно потренировался и смог по-новому взглянуть на старые вещи. Но ведь пора и честь знать. Он вообще-то искал прохладный душ, а не тёплые отношения с детьми-сиротами.

Тут магу становится стыдно. Лафейсон действительно получил положительные эмоции от знакомства с Барни, а что он сам сделал для малыша? Конечно, трикстер ничего ему не должен, но всё-таки... Эх, Бёр бы побрал в нём эту геройскую жилку! Как бы Локи не старался быть злодеем, нет-нет, да и проявиться в нём что-нибудь героически-патетическое.

Да, пафосу магу не занимать, и это не так уж вовсе и плохо: узурпатор и "бог, тупые вы создания" для успеха в своих начинаниях не может не обладать некоторой склонностью к патетике. Но вот врождённая, а, быть может, приобретённая под влиянием примера братца — извечного победителя — предрасположенность к геройствованию, которую Локи так старался выкорчевать из своей души (и уже было думал, что у него получилось) могла немало отравить ему жизнь.

На самом деле, Лафейсон хотел, чтобы его считали героем. Впрочем, это знали уже практически все. Но вот почти никто даже не задумывался о том, что Локи и вправду хотел им быть. Он всегда хотел не просто считаться, но и быть героем. Для любимой мамы, для строгого отца, для непобедимого старшего брата, для своего народа (разве теперь асгардцев можно назвать его народом?), для самого себя.

А, в итоге, стать героем получилось разве что лишь в глазах матери. Хотя нет, и она была разочарована. Просто Фригга единственная смогла понять. Смогла простить... А после была убита, не без его, Локи, вины. (Ох, он ведь хотел никогда более не думать об этом!)

Локи чуть не застонал. Только за это, за его отношение к убийству матери, он заслуживал смерти. Но трикстер ведь представить не мог, что брошенная им тёмному эльфу от отчаяния и надежды на освобождение фраза про то, по какой лестнице лучше наступать, может привести к гибели его матери от руки Малекита.

Нет, не быть Локи героем. Даже для себя самого. Особенно для себя самого.

Локи чуть повернул голову и с грустью посмотрел на светловолосого мальчика, уткнувшегося в его плечо. Не быть ётуну и предателю героем... Но, быть может, стоит попытаться?

А что Локи может сделать для этого бойкого, иногда дерзкого, но такого ещё маленького и настолько уже одинокого мальчишки? Разве может опальный принц заменить этому ребёнку отца? Захотел бы этого сам Барни? Смог бы Локи? Справился бы трикстер с подобной ответственностью?

Нет. Нет-нет-нет. Не этого Локи хотел. Лафейсон и сам не был уверен, что знает, чего ищет, но, по крайней мере, точно не этого. Скорее уж, даже чего-то противоположного. Маг никому не признается, конечно, но он, пожалуй, был бы не против, если бы кто-то о нём заботился, оберегал бы его, любил... Да и не просто кто-то, на самом деле, а кое-кто вполне конкретный.

Хотя бы ненадолго Локи хотел почувствовать себя вновь под защитой. Он хотел знать, что не одинок. Что есть те, кому на него не плевать. Тот, кому не плевать. Тот единственный, кому, Локи очень хочет, чтобы было не наплевать.

А вот сам Локи не хотел ни о ком заботиться. Должно быть, это звучит очень эгоистично. И пусть, Лафейсон — эгоцентричный самолюб. Но единственный, о ком маг был бы не против заботиться, совершенно в этом не нуждается. Напротив, сейчас он презирает Локи и не подпустит к себе и на метр.

Ну не хочет трикстер брать на себя ответственность за этого ребёнка. Вообще-то Локи уже план себе на жизнь дальнейшую составил. И там не было пункта "забота о сиротках". Ему идти пора, душ искать. Потом ещё жизнь свою пропащую налаживать. Засиделся он тут с этим мальчишкой.

Но просто встать и уйти, и бросить здесь это ребёнка в одиночестве... Это какой же скотиной надо быть? Это предательство Локи доверившегося ему маленького мальчика будет почти таким же страшным, как предательство Всеотца по отношению к самому Лафейсону. Нет, повторять ошибки Одина маг уж точно не намерен. Не для того он его в дом престарелых сплавлял.

Но как же правильно поступить? Как выйти из сложившейся ситуации? Быть может, попробовать подпихнуть ребёнка Тору? Громовержец образумился, взял себя в руки, повзрослел. К тому же, братец теперь король и должен заботиться о своём (нашем, подавись, Тор) народе. Он не сможет отказать в помощи беззащитному сиротке. Да это, кстати говоря, помимо прочего, отличный повод ещё раз поговорить с братом и даже, возможно, шанс доказать: не такой уж он, Локи, пропащий.

Только вот, есть в этом гениальном плане небольшое "но". Если Тора заставить заботиться об этом ребёнке, воспитывать его, как своего сына, как нового младшего брата... Да Локи же изведётся весь, с ума сойдёт! И, того и гляди, прирежет Барни ночью кинжалом. Ну, чтоб не повадно было чужих старших братьев уводить. Нда, дилемма... А делать-то теперь что?

Стоп. Локи бы хлопнул себя рукой по лбу, если бы на этой самой руке не устроился со всем удобством его недавний знакомый. Барни ведь сказал, что-то про то, что он не один. И как это вылетело у мага из головы? Накатила волна облегчения. Как бы Локи не симпатизировал мальчишке, нянчиться с ребёнком до самого его совершеннолетия Лафейсону явно не хотелось.

Отлично, значит для успокоения непонятно с чего вдруг разыгравшейся совести достаточно будет найти того самого родственника или друга малыша, о котором он говорил, и передать ребёнка ему. И можно будет наконец-таки, со спокойным сердцем отправиться по своим делам.

Нет, не то чтобы, Локи так уж рвался поскорее избавиться от мальчика. Но он не привык общаться с детьми. А этот и вовсе был ребёнком особенным, может даже, немного странным. К тому же маг уже пережил один из своих кратковременных приступов, потом устроил целое волшебное представление, исчерпав почти всю свою магию на ближайшее время, и вымотался в бою с иллюзией тигра. Так что теперь бог обмана не то чтобы устал, но слегка притомился. А также он всё ещё хотел найти треклятый душ.

В частности, напрягало Локи и то, что сейчас, раз он был не один, ему приходилось следить за своими действиями, своими словами, даже за своими непослушными мыслями, что доставляло некоторый дискомфорт. Тем более, если учесть, что диалог вести приходилось не с обычным ребёнком, а с обездоленным сиротой.

Поэтому-то Локи и решил, что пора бы уж, наконец, прощаться. Осталось только как-то осторожно выведать у мальчишки, куда же его можно сплавить.

— Так ты... — заговорил Локи, — ты сказал, что не один, верно?

Барни, очевидно, уже вознамерившийся уснуть на плече у своего новоявленного друга, приоткрыл на секунду глаза, затем снова закрыл их.

— Да, — просто ответил он.

— Но... Ну и кто же тот счастливчик, которому повезло дружить с таким мальчишкой? — почти совсем искренне поинтересовался маг.

— Мы не просто дружим. Я её люблю.

— Ты... кхм... Что?!

Локи чуть не поперхнулся. Одного малолетнего обездоленного ему, видите ли, было мало. Теперь к нему добавляется его таинственная возлюбленная. Супер. Просто класс.

Если бы это был друг, он мог бы быть любого возраста, он мог бы по совместительству являться другом погибшего отца, братом покойной матери. Но возлюбленная... Либо мальчишка совсем не в себе и выбрал себе в спутницы какую-нибудь валькирию, что слишком маловероятно, либо теперь Локи придётся отвечать сразу за двоих десятилетних детей.

— Я люблю Дису, — уверенно повторил Барни.

— Угу... — пробормотал разбитый трикстер. — А, может быть, ты... хочешь мне о ней рассказать?

Кажется, это прозвучало жалко. Барни пожал плечами. Но затем всё-таки заговорил.

— В детстве, ну то есть, когда я был ещё младше и когда мама была ещё здорова... мы всё время с ней ссорились. Не с мамой, конечно. С Дисой. Она ведь старше, сильнее была, поэтому мне постоянно доставалось.

Локи удивлённо вздёрнул брови, но промолчал. Это же насколько возлюбленная мальчишки должна быть старше, чтобы ему от неё доставалось?

— А ещё мы не могли поделить папу с мамой, — продолжал Барни. — Я хотел, чтобы мама рассказывала мне сказки, играла со мной; а она хотела, чтобы мама выбирала с ней наряды и разговаривала о каких-то взрослых вещах для девочек. Я хотел, чтобы папа со мной тренировался, а она хотела кататься с ним на лошадях. И... я уже и не помню, почему мы так часто ссорились, — Мальчик повёл плечами. — Ведь папа с мамой нас обоих любили.

Почему они делят родителей? У девчонки своих нет? Только не это. Пожалуйста, только не это.

Барни меж тем продолжал:

— А потом мама заболела и... и всё. Через месяц мы были уже одни. Но папа... он старался делать вид, что всё хорошо. Он продолжал работать на полях, приносил нам что-нибудь вкусное, рассказывал весёлые истории, катался на лошадях с нами обоими, тренировался со мной... А Диса уже не была против, наоборот, она сидела, смотрела, хвалила меня и иногда тоже пыталась сражаться. Она ведь старше, у неё получалось не хуже, чем у меня. Но и я тоже стал старше. Я понял, что нельзя завидовать и обижаться, потому что... потому что... она теперь стала мамой.

У неё ребёнок? Как? От кого? От этого мальчика? Невозможно! Ему только сейчас десять, тогда было ещё меньше. Он, пожалуй, и знать-то не должен, откуда дети берутся.

У асов считается, что период юности оканчивается, когда исполняется сто двадцать один год. А по-настоящему зрелыми они и вовсе становятся лишь к тысяче годам. Например, верховные боги могут быть коронованы на престол только после истечения этого срока.

И хотя Локи считал себя достаточно взрослым и в пятьсот лет, и в сотню, и даже в далёкие пятнадцать, сейчас, с высоты прожитых десяти веков, магу казалось, что, несмотря на то что он, разумеется, всегда являлся гениальным дарованием, тогда, давно, он был просто мальчишкой.

Десятилетнего Барни же можно было и вовсе считать младенцем. Можно было бы, если бы Локи не помнил так хорошо себя в свои десять лет... Впрочем, это воспоминание, напротив, лишь только явственнее доказывало, что десять лет — возраст ребёнка, даже не способного за себя постоять.

С другой стороны, этот мальчишка в свои десять лишился матери, отца, своего дома, всего Асгарда... А теперь, как ни в чём не бывало, смеялся, восторгался магией, веселился... Но уж не Локи осуждать малыша. Никому не осудить его. Ведь он — дитя. И это великий подвиг и большое счастье, что мальчик остался в своём уме, и что он, как всякий другой ребёнок способен испытывать искреннюю радость от всяких мелочей.

На самом деле, это даже волшебно. И, может быть, именно это притягивает Локи, не позволяет ему так просто уйти. Этот яркий пример, эта наивная надежда на то, что, несмотря на всё пережитое, ещё можно всё спасти, всё восстановить... Ещё можно жить и быть счастливым, и радоваться глупостям, как маленький ребёнок.

И, быть может, именно поэтому Локи не может видеть слёзы этого мальчика, не может вынести его пустой взгляд и глухой, безжизненный голос. И Локи кажется, что он обязан спасти мальчишку. Будто это может спасти его самого.

— Она стала мамой, говоришь? Что это значит? — догадался уточнить маг.

— Ну, — Барни слегка смешался. — Понимаешь... Диса была как мама. Она готовила нам еду, убирала дом. Я тоже старался ей помогать. Она делала со мной уроки, читала мне книжки, пела колыбельные... хотя я и был уже большой, конечно... В общем, Диса стала другой, я это сразу как-то понял... Но, наверное, и я сам тоже стал другим... А папа... папа старался быть прежним, но я видел, что он становился очень грустным, когда не знал, что я на него смотрю.

Убирала дом, готовила еду... Сколько же лет девочке? Быть может, вернее будет сказать, девушке? И что всё-таки сталось с отцом ребёнка? Давно ли он остался в одиночестве?

— Но что же случилось с твоим папой? И почему ты плакал, когда думал о матери, но всё же вспоминал о ней с радостью, а об отце, которого так же любишь, упоминать не хотел?

Выпалив это, Локи пожалел, сообразив, что такие слова, должно быть, верх бестактности. К тому же, наверняка у мальчишки были причины. Возможно, они с отцом поссорились прямо перед смертью последнего, и теперь Барни просто не мог об этом думать или ещё что в этом роде.

Но, к счастью, маленький ас не стал злиться и обижаться. Он только тяжело вздохнул и заговорил:

— Просто... мама умерла уже давно. И это больно, конечно, до сих пор. Но я уже привык. И я верю, особенно после твоего рассказа, но и до него я тоже верил, что с мамой всё хорошо. И... было грустно, конечно, порой, но мы с папой и Дисой продолжали жить. Почти что как раньше. И... и всё было почти совсем хорошо... — Губы Барни задрожали, но он не плакал. — До вчерашнего дня.

Слова ребёнка раздались громом. Ну, конечно. Это ведь так очевидно, так просто, так логично. А он просто идиот. Идиот...

А Барни между тем, не замечая подрагивающих губ и скрывающегося голоса, продолжал свой страшный рассказ.

— Когда началась битва, мы случайно разделились. Я оказался с Дисой, а папа... папа пошёл сражаться вместе с настоящими воинами, чтобы защитить нас... А потом ты прилетел на этом корабле. Ты нас спас, — сказал Барни серьёзно; а в грустных глазах его, обращённых на трикстера, плескалась благодарность, даже любовь. — Мы с Дисой оказались как раз рядом с кораблём, и толпа втолкнула нас на него. Я думал, что мы спасены, радовался. И даже сначала не понял, что папы с нами нет...

Барни сглотнул. Сейчас он выглядел совсем как взрослый. И ничего детского не оставалось в этом десятилетнем мальчике.

— Вчера мы были очень испуганы и устали. Мы ничего не понимали, по крайней мере я. Не знаю, что думала Диса, но мне казалось, что папа где-то здесь, где-то на корабле. Я даже не думал за него бояться. Мы зашли в одну из кают с другими асами. Мы никого не знали. Многие плакали... А мы просто уснули на полу: кто-то хороший дал нам плед, и Диса спела мне колыбельную, тихо-тихо.

Барни вздохнул. Ему было тяжело продолжать, но и остановиться он уже не мог.

— И только сегодня с утра, когда мы проснулись среди незнакомых асов, я вдруг понял: а что если папы уже нет, что если он так и не попал на корабль? Я не стал говорить это Дисе, я только попросил её отпустить меня погулять по кораблю. Она согласилась с радостью. Мне кажется, ей хотелось поплакать, но она не хотела, чтобы я это понял. А я долго-долго ходил везде и заглядывал во все каюты, потому что... я искал папу. Я думал, может быть, он жив, может быть, он где-то здесь, тоже ищет нас... Но везде было много грустных асов, а папы... папы нигде не было. Я его так и не нашёл.

Барни дёрнул плечами почти так же, как и Локи, вспомнивший о мальчишках, которые над ним издевались.

— Знаешь, почему я заплакал, когда мы столкнулись, и я упал? Не потому, что я упал, конечно. А потому что я наконец ясно понял: больше никто не заступится за меня, когда меня кто-нибудь толкнёт, больше никто не протянет мне руку, когда я упаду, больше никто не защитит и не поддержит меня... больше у меня нет папы... А потом, когда мы говорили и я вспомнил про маму, я заплакал не из-за неё. Из-за неё я уже много раз плакал и перестал. Я заплакал, потому что, когда вспомнил о её смерти, тут же подумал и о том, что папы у меня теперь тоже нет... А говорить я об этом не хотел, потому что... потому что я всё думал: а вдруг папа жив? Если бы я заговорил о том, что он умер... значит я бы окончательно поверил в это. А я не хотел в это верить. Я хотел надеяться.

Теперь Локи явственно чувствовал боль ребёнка. А ведь раньше он и не догадывался, что на его глазах умерла самая большая, самая великая детская надежда.

— Я, это как-то странно, но я... не привык к этому, понимаешь? — продолжал объяснять свои чувства Барни. — Мама долго болела и умерла. И я мог этого ждать, никто не говорил мне, но я догадывался... А папа... папа был с нами ещё вчера. Ещё несколько дней назад всё было хорошо. Мы играли в настольную игру, когда услышали объявление о том, что Хела теперь королева. И мы подумать не могли, что случится после этого... — Внезапно интонация Барни как-то изменилась. — А теперь я думаю ещё вот что, — серьёзно произнёс он. — Когда мама умерла, Диса стала для меня новой мамой; и теперь, когда папы нет, я думаю, нет, я знаю, что должен стать для неё папой. Конечно, я ещё маленький, но... я должен, и у меня получится. Ради неё, получится... Ты мне веришь?

— Верю, — хрипло произнёс Локи. — Диса — это ведь твоя старшая сестра, да?

Барни кивнул. Что ж, сейчас это и так уже было очевидно. И как он не догадался сразу? Возлюбленная... Кто про что, а вшивый про баню. Это забавное недопонимание и мидгардская глупая поговорка знатно бы позабавили трикстера; только вот теперь ему было отнюдь не до смеха.

— А сколько лет твоей сестре?

— Ей 117.

Локи облегчённо выдохнул. Слава норнам, девочку уже вполне можно считать взрослой. От сердца немного отлегло. Лафейсон может вернуть ребёнка его старшей сестре без зазрения совести и не беспокоиться о том, что он бросил двух маленьких, несамостоятельных, не способных позаботится о себе детей на верную смерть.

— Получается, ты ушёл из вашей каюты с самого утра? — уточнил маг.

— Ну, на самом деле, я не совсем понимаю, когда в космосе утро, — смутился Барни.

— Да, разумеется, я не подумал... Лично я определяю асгардское время с помощью магии. Кстати, как ни удивительно, время асов совпадает со временем в Мидгарде. Да и в принципе наше понятие о времени совпадает с представителями мидгардцев. Это значительно упрощает некоторые вещи... Впрочем, не о том... Ты ушёл как только проснулся? — Мальчик кивнул. — Что ж, сейчас уже... около четырёх. Скорее всего, ты ушёл из вашей каюты несколько часов назад. В таком случае, твоя сестрёнка, должно быть, уже очень о тебе тревожится.

— Ты так думаешь? — забеспокоился Барни. — Я вовсе не хочу, чтобы она волновалась... Я и вправду уже давно её бросил. Наверное, мне стоит поскорее идти к ней.

— Давай я тебя провожу.

— Нет-нет! Не обижайся, пожалуйста, просто Диса очень стеснительная. И одновременно гордая — не любит жаловаться. Она расстроится, если узнает, что я всё тебе рассказал... А я не хочу её огорчать.

— Что ж, ладно, хорошо, — Локи надеялся, что его голос прозвучал вполне естественно и повседневно. Он ведь вроде сам хотел поскорее распрощаться с мальчишкой, но теперь, когда тот собрался уходить, Лафейсон вдруг почувствовал какую-то пустоту.

Когда мальчик уйдёт, Локи останется один. Совсем один.

— Спасибо, — вдруг тепло произнёс Барни.

— За что? — совершенно искренне опешил маг.

— Ну, во-первых, ты ведь спас нас, когда прилетел. А, во-вторых... как ты и говорил, мне правда стало легче, когда я всё тебе рассказал. Это странно, но... мне гораздо легче. И я как будто даже больше не боюсь. Всё ведь будет хорошо, правда?

— Конечно. Конечно, у тебя всё будет хорошо. И у тебя, и у твоей сестры, и у всех остальных асов. Мы с Тором позаботится об этом. Обещаю.

Локи обещает вполне искренне. Он сейчас готов пообещать этому ребёнку вообще всё что угодно. И это, наверное, странно. Но не в данный момент. В эту секунду важно лишь то, что Барни улыбается, что малыш верит: всё ещё может быть хорошо.

А раз всё будет хорошо у Барни, быть может, и у Локи есть ещё шанс на жизнь?