Хроника необъявленной смерти (гет)

Дома все было… никак. Мирабель смотрела на знакомую этажерку у входной двери и не узнавала ее — она отвыкла, совсем отвыкла от того, каким был их дом. На кухне всегда была эта плитка? А холодильник разве был серым, а не белым?.. Ее не покидало ощущение, что она провалилась в какое-то зазеркалье, поменявшись местами со своим двойником по ту сторону зеркала, и поэтому вся ее жизнь так вывернулась…

— Что произошло? — абуэла вышла из гостиной, и Мирабель остро захотелось умереть на месте. Хульета резко шагнула вперед, заслоняя ее:

— Мама, все нормально. Ничего не говори сейчас Мире, пожалуйста.

— Значит…

— Мама. Я прошу тебя. Ничего не говори! — голос у мамы случайно взвился, и она осеклась. Мирабель осторожно вышла из-за ее плеча, обходя абуэлу, спиной чувствуя ее тяжелый, обвиняющий взгляд, и двинулась наверх. В комнату, где она столько лет жила. Где она писала Бруно сообщения, еще не зная, кто скрывается под ником Оскара. Где она говорила с ним по телефону. Где она отправила ему то сумасшедшее фото в нижнем белье, где она… Мирабель прислонилась лбом к двери, понимая, что свихнется, если окажется в этом склепе умершего прошлого.

Но куда ей идти?

Ее кровать — узкая, односпальная, привычно скрипнула, принимая ее вес. Мирабель легла поверх старого, пестрого покрывала, отложив очки на столик, краем уха слыша какой-то назойливый писк и жужжание. Спустя несколько секунд дошло, что это ее телефон, лежащий в сумке, которую она уронила у двери рядом с пакетом вещей, и Мирабель с трудом отлипла от кровати.

Это была Клара, и Мирабель уставилась на вызов, понимая, что не может говорить — у нее так свело челюсти, что даже все домкраты мира бы с этим не справились. Скинув звонок, она набрала короткое сообщение, что все нормально (а если еще тысячу раз сказать слово «панела», то во рту станет сладко), и она сегодня в университете не придет. И завтра тоже.

Снова упав на кровать, Мирабель машинально открыла Ватсапп, и замерла, глядя на их чат с Бруно. Последнее сообщение было две недели назад — зачем переписываться, если они видятся каждый день? Виделись.

Мирабель открыла чат… и закрыла, положив телефон рядом. Если она сейчас ему напишет — это будет все равно что плеснуть в свежую рану лаймовым соком. И солью присыпать. Останется только текилу найти.

В дверь коротко постучали — Мирабель вспомнила, что так обычно стучала мама.

— Сердце мое, к тебе можно? — раздался голос Хульеты, и Мирабель кивнула… забыв, что мама не умеет видеть сквозь стены. Не дождавшись ответа, она тихонько приоткрыла дверь и вошла в спальню. — Мирабель. Ох, доченька.

Мама села рядом с ней, погладив по голове, как в детстве, но это по прежнему не принесло облегчения.

— Я так скучаю по нему, — просипела Мирабель, и мама замерла, странно глядя на нее.

— Мира… ты можешь мне объяснить, как это все понимать? — осторожно спросила она. — Из-за чего вы поссорились? Почему вы расстались?

— Из-за полной ерунды. Я приготовила еду… нет. Я не знаю, что с проектом. Нет. Я не знаю, люблю ли я его достаточно сильно.

— О, Господи, — тихо произнесла мама, глядя на нее. — Мирабель…

— Не надо. Я знаю, что я виновата.

— Нет! Мирабель, ты… доченька, ты просто запуталась. Мира, любовь это же не соревнование!

— Нет. Просто я черная дыра, которая только поглощает, — Мирабель перекатилась на бок, упираясь носом в подушку, которая пахла домашним стиральным порошком. Мама погладила ее по спине и вышла из спальни.

Мирабель не столько проснулась, сколько выползла из черного болота, заменившего сон. Все вокруг было чужим и странным, непривычным, и она испуганно взмахнула рукой… а потом вспомнила. Она дома. Бруно в своей (уже не их) квартире. Они расстались. Ее мир рухнул, а тело… это тупое дурацкое тело продолжало жить, и хотело в туалет и есть. Мирабель рывком подняла себя с кровати и побрела в ванную, стараясь даже краем глаза не смотреть в зеркало. Она спустилась вниз, слыша запахи какой-то еды, и остановилась, глядя на семью, собравшуюся за столом. Пустой стул — там где когда-то давно сидел Бруно — ударил под дых, и Мирабель на ватных ногах вернулась обратно в спальню.

Снова рухнув на кровать, она взяла телефон: пять сообщений от Клары, пятьдесят сообщений в студенческом чате их группы, сообщения от Луизы и Исабеллы… Мирабель выключила телефон совсем и снова провалилась в болото.

Проснулась она от довольно ощутимого тычка в спину, и с трудом подняла голову, щурясь и моргая — над кроватью стоял Камило.

— Ты дура, или как? — довольно резко спросил он, и Мирабель попыталась снова лечь… но кузен довольно болезненно схватил ее за плечи и встряхнул. — Нехрен спать! Живо задницу подняла и пошла есть. Ты в курсе, что уже середина среды?

— Отстань, — выдавила Мирабель, падая обратно, и Камило плюхнулся на кровать, используя ее зад в качестве подставки под локоть. — Уйди.

— Уже бегу, аж сандалии роняю. Мира, хочешь самоубиться — так не дома, нам тут одержимые призраки нахрен не нужны, будешь еще по ночам завывать и греметь цепями.

— Какие, к черту, цепи? — Мирабель устало открыла глаза.

— А я откуда знаю? У всех призраков цепи на руках и ногах. Так вот, повторяю, хочешь красивенько убиться — вали нафиг из дома. Можешь в парке лечь и умирать от голода, а трепать нервы тете Хульете и маме я не дам. Живо встала и пошла есть! Или я притащу тарелку сюда и начну тебя кормить с ложечки. А я так злюсь, что зубы могу случайно выбить!

— Идиот, — Мирабель все-таки села, спихнув локоть Камило. — Мне плохо.

— А нам всем охренеть как хорошо! У нас прям праздник, песни и веселье со вчерашнего дня не прекращаются! Всем плохо.

Мирабель спустила ноги с кровати, и кое-как встала, неловко взмахнув руками. Камило, даже не подумав помочь, прошел вперед и рывком распахнул дверь:

— Шевелись. Я тебя за ручку вести не буду, а вот поджопник отвесить могу. Для ускорения.

— Иди в задницу, — огрызнулась Мирабель, слабо удивляясь, что оказывается может злиться. И удивляться тоже. Она медленно сползла по лестнице вниз, сталкиваясь с перепуганными лицами мамы и папы. Затопило привычное чувство вины — они пропустили работу из-за нее, да сколько можно причинять вред окружающим… И Камило снова ткнул ее в спину:

— За стол! Живо. Тетя Хульета, я же сказал, я ее приведу.

— Спасибо, Камилито, — произнесла мама. — Мира, тут суп… Санкочо. Поешь.

— Я не… — Мирабель попыталась сказать, что не голодна — потому что чувство голода и прям отшибло, но Камило ткнул ее под колени стулом и она шлепнулась на сиденье. — Зараза, больно же!

— Ой, какая жалость. Ложку взяла и вперед. А то зубы выбью.

— Камило! — потрясенно воскликнул папа, и кузен тут же вскинул руки:

— В смысле ложкой. Случайно. Потому что буду кормить мою дорогую кузину с зашкаливающей родственной любовью.

Злобно зыркнув на Камило, Мирабель взяла ложку. Первый глоток супа попросился обратно, а после второго желудок скрутила резкая вспышка голодного спазма, и она набросилась на несчастный суп с жадностью ягуара.

— Теперь можешь помыть посуду, — великодушно разрешил Камило, развалившись на соседнем стуле, и Мирабель с трудом — в шее что-то щелкало, как в поломанном механизме, — повернула к нему голову. — Что? Можно красиво прятать слезы в каплях воды. Очень романтичененько.

— Да ты заткнешься или нет? — прохрипела Мирабель, и Камило махнул рукой:

— И не подумаю. А когда посуду помоешь, можешь полы помыть. О, или нет, устрой стирку. Только руками. Я тебе как раз носки мои подкину.

— Ты охренел?! — Мирабель резко встряхнулась, понимая, что еще секунда — и она ему голову оторвет. — Я тебе что, обслуга?! Ох, черт.

Она замерла, разинув рот. В голове, затянутой мутным туманом, слабо забрезжил свет мысли.

— Мира, я вокруг тебя бегать и махать крыльями не буду, — жестко произнес Камило, наклонившись вперед. — Так что взяла себя в руки и прекращай разлагаться. Жизнь не кончилась. Мир не остановился. А если ты будешь такой же идиоткой, как и Мигель, я тебя сам лучше убью, все ясно?

— Какой Мигель? — растерянно спросила Мирабель, вообще потеряв нить рассуждений. Камило сердито цыкнул:

— Друг из футбольного клуба. Был. После расставания с девушкой сиганул из окна, теперь овощем лежит в коме.

— Я не собираюсь прыгать из окна! — разозлилась Мирабель, резко оттолкнувшись от стола и встав на ноги.

— Тогда иди и помой посуду! — Камило вскочил со стула, замерев напротив нее. — Или стены покрась, полочку какую-нибудь прибей, короче, делай хоть что-то, а не жалей себя, какая ты несчастная!

— Иди в задницу! — в сердцах выпалила Мирабель… и только тут до нее дошло, что родители все еще были на кухне, и просто молча следили за всем происходящим. Сглотнув, она покосилась в их сторону: мама и папа сидели, обнявшись, и смотрели… с надеждой?

— Извините, — пробормотала она, быстрым шагом покидая кухню. Камило, черти бы его взяли, этого лучшего кузена в мире, своими тычками и грубостью все-таки ее расшевелил. И… он был прав. Жизнь продолжалась. Вечно пролежать во сне не получится, даже при всем желании.

Мирабель вошла в свою спальню, стиснув зубы. На этой кровати она когда-то… Значит, к черту кровать. Эта комната хранит слишком много воспоминаний? Значит, к черту комнату.

Мирабель понятия не имела, откуда у нее взялись силы на перестановку, но с исступленной яростью передвинула стол к стене, а кровать к окну. Постояла перед шкафом, глядя на зеркало, и, вытащив из ящика стола наполовину засохшие краски для росписи по одежде, начала рисовать на стекле: цветы, лианы, завитушки, все что приходило в голову, сверху донизу, закрашивая свое отражение.

В комнате теперь ощутимо воняло красками, и она распахнула окно, растерянно глядя на рыжее предзакатное небо. День… закончился? Закончился. А она даже не подумала о Бруно… То есть, вот теперь подумала.

Мирабель машинально попыталась сесть на стул и чуть не свалилась мимо кровати на пол — перестановка, точно. Ступор, охвативший ее с утра вторника, постепенно уходил, и нужно было понять, как жить дальше.

Уснуть не получалось — то ли она выспалась, то ли организм решил перейти в новый режим, и вместо коматозного состояния перекинул ее в маниакальную стадию. Устроившись на полу, Мирабель с ожесточенным старанием резала покрывало с кровати на квадраты, чтобы потом сшить их в новом порядке. Как будто это поможет перестроить жизнь. Как будто.

Утром она, не обращая внимания на мамины взгляды и робкие папины попытки поговорить, ушла в университет, заново привыкая к автобусной остановке, к автобусу который ехал по другим улицам. Клара, разумеется, так просто ее не отпустила и в перерывах между парами все-таки узнала, что Мирабель рассталась с Бруно.

— Так, это же не наш код с салатом из ананасов? — тут же обеспокоенно уточнила Клара, и Мирабель уставилась на нее в замешательстве, пока в памяти не шевельнулось что-то из далекого прошлого.

— Вроде, мы договаривались про авокадо… — неуверенно протянула она и покачала головой. — Нет. Это не что-то такое.

— Он что, тоже ставил огонечки на сторисы какой-то другой женщины? — Клара гневно раздула ноздри — полгода назад она рассталась с Педро именно по этой причине (а также потому что та самая девица «с огонечками» прислала Педро целый пак своих интимных фото и отослала скрины самой Кларе). — Тогда пошел он к черту, мерзавец!..

— Нет, — Мирабель почувствовала глухую злость внутри. — Он просто… Меня любил.

— И? Ой. То есть, он тебя любит, а ты — нет? — переспросила Клара. — Ну тогда да, гаже нет ничего, чем ложиться в постель с тем, от кого тебя воротит.

— Я его тоже люблю. Только не так сильно, — признала Мирабель, понимая, что в качестве причины для расставания это объяснение звучит… странно. Если не сказать «идиотски». Клара, осекшись, покачала головой:

— Охренеть с тебя можно, Мирабель. То есть, вы друг друга любите, но расстались.

Мирабель пожала плечами, впервые чувствуя внутри кроме сосущего чувства вины слабую, очень дурацкую обиду — а ведь и правда, если Бруно так ее любил, то почему не попытался остановить? Почему не поговорил с ней, почему так легко и просто принял ее уход?.. Может, потому что его собственные силы тоже иссякли?..

В субботу Мирабель сидела в своей комнате и, как заведенная, сшивала квадраты покрывала разноцветными нитками. Это, почему-то, казалось самой важной задачей, и она даже сама себе не хотела признаваться, что напряженно вслушивается в каждый звук, доносившийся с улицы, задерживая дыхание всякий раз, как мимо дома проезжала машина. И вовсе он не приедет в субботу, он же сказал «выходные», то есть, может быть завтра. А может, отправит швейную машинку с курьером. Или оставит у дверей, позвонит и уйдет.

Мирабель вогнала себе иглу под ноготь, когда раздался звонок в дверь. Уронив каплю крови на покрывало, она быстро встала… и замерла, напряженно вслушиваясь в звуки снизу. Она услышала голос Бруно, не разбирая слов, и желудок свело каким-то болезненным спазмом, заставив ее чуть ли не согнуться пополам.

«Соберись, тряпка!» — жестко приказала себе Мирабель, заставляя сделать шаг. И еще один шаг. На деревянных ногах она спустилась по лестнице, и уставилась на стоявшую у входной двери швейную машинку в защитном кожухе, на который она сама еще давно клеила стикеры с бабочками. Из кухни донесся голос абуэлы: «Сынок, посмотри на меня…», и Мирабель вздрогнула, услышав спокойный и совсем чуть-чуть насмешливый ответ Бруно:

— Мама, не надо говорить со мной так, словно я уже на смертном одре лежу с завещанием в руке. Со мной все в порядке.

Мирабель сердито поджала губы, и, порывисто вскинув голову, вошла на кухню. Одного взгляда на Бруно — чуть сутулившегося, рассеянно растирающего предплечье, хватило, чтобы внутри все опять скрутило болью. Почему-то вспомнилось, как они, посмотрев какой-то средне-паршивый ужастик про оборотней, потом пытались игриво покусать друг друга, что почти перетекло в секс… и когда Бруно, захлебываясь смехом, попытался стащить с нее трусы зубами, Мирабель от смеха свалилась с дивана, и они оба в конце концов просто выли в голос от безумного хохота, лежа на том полу.

Черт возьми, ну и как говорить серьезно и спокойно с человеком, которого ты видел без одежды, и который видел без одежды тебя саму?!

Бруно молчал, глядя на нее, и Мирабель понятия не имела что сказать.

— Я привез машинку, — насмешливые нотки из его голоса пропали без следа. — И ткань. И вещи. Все, что… осталось.

— Спасибо, — ей точно не светила премия за красноречие в этом разговоре. А дурацкая обида снова шевельнулась внутри: почему так быстро и легко, почему это так просто для него…

— Как ты? — вырвалось у Мирабель прежде, чем она успела себя остановить, но Бруно словно не удивился:

— Хорошо. Кот совсем бодрячком, мы его даже из стационара домой выписали. Остальные пациенты тоже в порядке.

— Ты снова пропадаешь в своей клинике… — скорбно произнесла абуэла, и Бруно знакомо закатил глаза — Мирабель машинально улыбнулась ему, ловя отблеск ответной улыбки в его глазах… который тут же потух.

— Да, мама. Я люблю мою работу, и это не изменить.

На кухню заглянула Хульета, коротко улыбнувшись Бруно, и нарочито веселым голосом попросила абуэлу подойти в гостиную. Мирабель посторонилась, пропуская ее, и сообразила, что они теперь с Бруно остались наедине. На кухне. На той самой чертовой семейной кухне, где они целовались ночью, где она шепотом пела про то, что ее бедра не лгут.

Господи, а хватит ли у нее сил на то, чтобы провести косметический ремонт всего дома в одиночку?!

— У тебя кровь на пальце, — негромко сказал Бруно, и Мирабель, вздрогнув от неожиданности, уставилась на свою руку. И правда, укол от иглы продолжил кровить. — Нужно хотя бы перекисью водорода обработать.

— Ерунда. Шила и… ерунда, в общем, — Мирабель, сглотнув, спрятала руку за спину. — Бруно… прости.

Он чуть наклонил голову набок, привычным, знакомым до воя жестом.

— Ты меня тоже. Прости.

— За что?! — вырвалось у нее, и Бруно чуть пожал плечами:

— Если тебе стало плохо, значит, я сделал что-то не так. Не увидел чего-то важного. Чего-то, что стало последней каплей. И ты… не выдержала.

Мирабель задохнулась от жгучей, бессмысленной злости и обиды: он опять брал вину на себя, словно… словно она была непогрешимой, словно она была святой!

— Ты мог бы меня остановить! — бросила она, и Бруно слабо улыбнулся, стискивая предплечье:

— А потом останавливать тебя снова и снова? Милая, я ведь говорил, я не хочу, чтобы наши отношения превращались в адреналиновые качели. Знаешь, это… как медленная смерть. А я хочу, чтобы ты жила.

Мирабель бессильно сжала пальцы в кулаки, глядя на Бруно. Он был прав… и все-таки, было очень больно от этой его правоты. Особенно услышав это привычное «милая», вырвавшееся у него.

— Я тебя люблю, — она хотела крикнуть это во всю силу, но получилось только жалкое сипение. Бруно продолжал натянуто улыбаться, но она видела побелевшие костяшки его пальцев, стиснувших предплечье:

— Я тебя тоже. Поэтому лучше остановиться сейчас, пока это не стало ненавистью.

Мирабель замерла, опустив голову. Значит, она все-таки почти исчерпала всю любовь, которая была у Бруно, своим эгоизмом.

— Хорошо, — она смогла протолкнуть это коротенькое слово сквозь камни, забившие горло. Бруно двинулся к выходу, и Мирабель понимала, что надо отойти в сторону чтобы не столкнуться, чтобы не длить эту хронику необъявленной смерти, но не могла пошевелиться. Бруно поравнялся с ней, и в голове снова пронеслись тысячи обрывков воспоминаний из того, что было, впиваясь иглами под кожу.

— Все будет хорошо, — тихо сказал он, на секунду дотронувшись до ее плеча, и Мирабель кивнула. Она хотела надеяться, что у Бруно все будет хорошо.

Она продолжала стоять, слыша, как щелкнул замок входной двери. Она слышала голоса родителей, абуэлы, и когда Камило грубо предложил ей пойти постирать его носки, молча кивнула. По крайней мере, вонючие носки кузена точно не могли напомнить ей о Бруно, а значит, были вполне удачным вариантом для спасения собственной психики.

Поднявшись в спальню, Мирабель уставилась на покрывало, чувствуя глухую отупляющую злость. Как ни старайся, но эти новые швы, хоть и разноцветные, выглядят уродливыми шрамами, напоминающими о ее новой жизни. Мирабель схватила лоскуты, собираясь выкинуть их в мусорку… и остановилась. В голове, под злостью, под тупой болью, под бесконечной пустотой, вспыхнула искорка озарения.

Мирабель почти ненавидела себя за то, что использовала расставание с Бруно для творческого проекта, но идея в ее голове разрасталась, наливаясь красками.

Она провела за швейной машинкой все воскресенье, пропустила пары в понедельник, во вторник… Словно одержимая, она кромсала рулоны ткани на неаккуратные, уродливые лоскуты, сшивая их между собой швами наружу. Не все куски подходили друг другу идеально, и в этом была своя красота.

В среду она пришла в университет с пакетом, в котором лежал ее дипломный проект — за два месяца до предварительной сдачи. Сеньор Перес удивленно приподнял брови, услышав ее просьбу сдать проект досрочно, но кивнул, и Мирабель вытащила из пакета блузку, юбку и пиджак.

— Это… — сеньор Перес, осекшись, уставился на эти вещи. Блузка из разноцветных кусков ткани, с толстыми швами наружу, с дырками… и пришитой поверх самого широкого разреза на животе марлевого отреза с вышитым «Прости». Юбка, выглядевшая так, словно побывала в драке двух взбесившихся оцелотов, с пришитыми кусочками марли «Все будет хорошо». Лоскутный пиджак с огромным разрезом на спине, который скрепляла очередная полоска ткани «Я в порядке».

— Сеньорита Рохас… у все хорошо? — тихо спросил сеньор Перес, и Мирабель подняла пиджак:

— Я в порядке. Я… не смогу сдать выпускные экзамены.

Сеньор Перес молча смотрел на нее, и Мирабель отвела глаза в сторону.

— Я ставлю вам зачет. Пятерка. А что до экзаменов…Вы можете взять академический отпуск, — тихо сказал он. — На год. По… семейным обстоятельствам.

Мирабель чуть не расхохоталась: «по семейным обстоятельствам», Господи, насколько же точная формулировка!

— Сеньорита Рохас, если вам нужна помощь… — профессор растерянно смолк, снова глядя на юбку и пиджак. Мирабель, взяв себя в руки, покачала головой.

— Спасибо. Со мной все будет хорошо.

После беседы с деканом Мирабель вышла из университета, чувствуя себя воздушным шариком, которого оторвало от привязи. Она не могла оставаться в своем доме, не могла оставаться в своем родном городе, знакомом до последней улочки. Кажется, теперь Мирабель впервые полностью понимала стратегию Бруно — уйти как можно дальше, чтобы новые впечатления, новые запахи и виды напрочь погребли под собой прошлое. Но она вряд ли сможет волонтерить в джунглях Амазонки, спасать оцелотов и ухаживать за ламами.

За ужином Мирабель честно сказала семье, что взяла академический отпуск, и собирается куда-нибудь уехать.

— Господи. Вы с ним стали слишком похожи, — глухо произнесла абуэла, и мама еле слышно зашипела. Мирабель прислушалась к себе — не было ничего. Ни боли. Ни слез. Ни злости. Только выжженная пустошь.

— Мы же все-таки семья, — согласилась Мирабель, и папа устало опустил голову в ладонь. Камило, стиснув челюсти, покачал головой:

— Нахрен эту вашу любовь. Честно. Два… почти три года назад ты мне читала лекции про одеялки, а теперь сидишь как мумия. Мигель не приходит в себя и его собираются отключать от аппаратов. Да ну нахрен эту вашу любовь.

— Сынок… — заикнулась тетя Пепа, и Камило прищурился:

— Мам, я не говорю, что у вас с папой или у тети Хульеты с дядей Тином все плохо. Просто чем вот так мучиться, лучше я буду только встречаться. Не влюбляясь.

Мирабель заметила грустный взгляд Антонио, но сил на то, чтобы почувствовать вину у нее уже не было.