Пыль над Мос-Эйсли (гет)

После того как Утто, пошатываясь и икая, удалился оформлять сделку с нотариусом Хатта (кровавая подпись, три копии и залог левой почки Утто на случай невыплаты), в мастерской наступила та особенная тишина, которая бывает только перед бурей. Или перед тем, как Джа-Джа съест что-то несвежее.

Анакин стоял над «Метельщицей», сжимая в руке гаечный ключ с таким выражением лица, будто ключ был виноват в том, что ему, Анакину, девять лет и он уже должен выигрывать гонку, чтобы не стать удобрением для сарлакка. Пальцы сами собой выстукивали дробь по металлу — нервная привычка, которую он подцепил от Кита Баная. Кит, когда нервничал, выбивал зубами «Имперский марш» — правда, тогда, когда ещё был с зубами.

— Если ты ещё раз сожмёшь этот ключ, парень, он превратится в чёрную дыру, — раздался хриплый голос от двери. Кит Банай вошёл, прихрамывая на левую ногу — старый перелом, который не сросся должным образом после аварии. Он нёс подмышкой ящик с инструментами и бутылку какого-то мутного пойла, пахнущего смесью озона и мочи банты. — Держи. Это тебе. Не пить, а протирать контакты. Хотя если выпьешь, то тебе будет всё равно на гонку.

— Я не пью, — машинально ответил Анакин, принимая ящик. — Мне ещё двигатель настраивать.

— Вот и славно. — Кит плюхнулся на табурет, который жалобно скрипнул под его весом. — А где твоя новая знакомая? Девочка в белом. Принцесса, переодетая в служанку?

— Она не принцесса, — слишком быстро сказал Анакин. — Она… просто пассажирка.

— Ага. И я — хатт на диете. — Кит отхлебнул из бутылки, поморщился и вытер рот рукавом. — Слушай, парень, я видел таких. У неё взгляд собственницы. Не королевы — собственницы. Такие либо командуют армиями, либо убивают во сне. И то и другое — весело. — Он хохотнул, и хохот перешёл в кашель. — Тьфу, эта дрянь даже горло жжёт. А я думал, что уже ничем не проймёшь после той отравы, которую мне подсунули на Кореллии.

— Тебе подсунули отраву? — Анакин отвлёкся от двигателя. Истории Кита были всегда с налётом чёрного юмора и трупного запаха.

— А то! Я тогда выиграл гонку, а организаторы — ганки — не захотели платить. Подмешали в тоник для регенерации какой-то дерьмовой кислоты. Думали, я сдохну тихо в углу. А я выпил эту гадость, и у меня, парень, такое началось… — он мечтательно закатил глаза. — Три дня я сидел в туалете. Но выжил. И деньги забрал. Потому что когда ганк видит человека, который семь часов подряд не вылезает из кабинки с криками «я всё равно выиграю, сволочи», он понимает: с этим связываться опасно.

Анакин хихикнул. Потом представил себе эту картину и заржал в голос — впервые за последние сутки.

— Ты чего ржёшь? — обиделся Кит. — Это была суровая битва. Моя задница до сих пор вспоминает те времена с содроганием. — Он поднял бутылку. — За выживание! И за то, чтобы твоя задница завтра не взлетела на воздух вместе с «Метельщицей».

— Спасибо, — сказал Анакин, вытирая слёзы смеха. — Ты как всегда поднимаешь настроение.

— Это моя работа. — Кит отставил бутылку и вдруг стал серьёзным. — А теперь слушай сюда, щенок. Я принёс не только пойло. Я принёс тебе кое-что, что вытащит тебя из ущелья живым.

Он открыл ящик. Внутри, на бархатной подкладке (когда-то бархатной, а теперь похожей на обивку гроба), лежал небольшой цилиндр из матового металла с потёртыми контактами. Анакин ахнул.

— Это же… импульсный форсажный ускоритель от «Эклиптики»? Но их запретили после того, как в гонке на Маласторе сгорело пол пилотов!

— Запретили, потому что они работают, — подмигнул Кит. — Этот красавец выдаёт 120% перегрузки на десять секунд. Правда, потом он превращается в пепел. И двигатель — тоже. Но тебе хватит ровно на один рывок. Когда будешь обходить Себульбу на пятом круге — жми на кнопку, молись всем богам, включая гунганского, и не вздумай чихать. Иначе от тебя останется пятно на скале, которое будут показывать туристам как «Памятник одному самоубийце».

Анакин взял ускоритель дрожащими руками. Он был тёплым — как живой. Или как только что вынутый из тела имплантат.

— Кит… зачем тебе это? Ты же знаешь, что Утто запрещает модификации.

— Утто — жадный мешок с гнилыми потрохами. — Кит сплюнул на пол. — Только не говори ему, что я так сказал. А то он урежет мне жалованье. А мне ещё нужно покупать бальзам для задницы. После той кислоты… сам понимаешь.

— Ты неисправим, — вздохнул Анакин, пряча ускоритель в голенище сапога. — Спасибо. Я не подведу.

— Знаю. А теперь иди, поешь чего-нибудь. Мать твоя приготовила какой-то суп. Пахнет сомнительно, но лучше, чем то, что я пью.

Анакин кивнул и вышел из гаража. В воздухе висела пыль, смешанная с запахом разогретого металла и далёких выхлопов. Над Мос-Эйсли зажглись первые звёзды — точнее, первые огни рекламных голограмм, которые рекламировали «Самых красивых твилечек в галактике» и «Доступные имплантаты для любого кошелька». Анакин привык не обращать на них внимания, но сегодня почему-то прочитал вывеску про твилек и покраснел. Ему было девять, но мастерская Утто — не место для ханжей. Он уже знал, что такое «усилитель груди» и «экспресс-смена пола за два кредита». Технически он знал. Эмоционально — ещё нет.

В каморке, которую они с мамой называли «домом» (одна комната, два топчана, плита и вечно текущий душ), Шми Скайуокер мешала ложкой в кастрюле. Суп был жидкий, с парой кусочков синтетического мяса и какой-то зеленью, которую Шми выращивала в горшке под фитолампой — единственной роскоши, которую Утто разрешал.

— Эни, садись. — Шми повернулась к нему. В её глазах была усталость, которую не скроешь ни одним супом, но сегодня к усталости примешивалось что-то новое. Надежда. — Я слышала, ты будешь гоняться завтра.

— Утто согласился. Если выиграю — мы свободны. — Анакин сел на табурет. — Мам, я выиграю.

— Я знаю. — Она погладила его по голове. — Но если нет… Эни, не рискуй жизнью ради меня. Я переживу. А ты…

— Не говори так, — перебил он. — Я не переживу, если ты останешься здесь. Ради тебя я готов проехать сквозь огонь. Буквально. Там на трассе есть участок с лавой.

— Плохая шутка, — вздохнула Шми, но в голосе прозвучала улыбка. — Ладно. Ешь. И расскажи мне о той девушке. О пассажирке.

Анакин взял ложку и уткнулся в тарелку.

— Ничего особенного. У неё красивые глаза. И она не смотрит на меня как на раба.

— Только как на мальчика?

— Мам!

— Что? Я твоя мать. Я имею право на неуместные вопросы. — Шми села напротив. — Она из знати, да? Я чувствую. По осанке. И по тому, как она держит ложку, когда никто не видит.

— Откуда ты…

— Я рабыня, а не слепая. — Шми усмехнулась. — Мы, рабы, видим больше, чем свободные. Потому что нам нельзя смотреть в глаза хозяевам — вот мы и смотрим по сторонам. Она из знати. И она на тебя посмотрела. По-настоящему.

Анакин поперхнулся супом.

— Мам, пожалуйста. Мне девять. Ей четырнадцать. Мы…

— …всего лишь двое детей, которые встретились в дерьмовом месте в дерьмовое время. — Шми закончила за него. — Я не говорю о свадьбе, Эни. Я говорю о том, что ты впервые за много лет улыбнулся не из вежливости. Это стоит того, чтобы выжить завтра. А теперь ешь, иди спать. Завтра в семь утра — техосмотр. Утто будет орать. Себульба будет угрожать. Ты будешь делать вид, что тебе страшно. И выиграешь.

Анакин послушно доел суп, вылизал тарелку и лёг на топчан. Сквозь тонкую стену доносился храп Утто — тот спал в соседней комнате, потому что было лень тащиться в свою квартиру. Храп звучал как работа старого, раздолбанного компрессора: всхлипы, свисты, и время от времени — влажное «пффф», означавшее, что тогрута выпустил газы. Анакин насчитал двенадцать таких «пффф» за минуту. Рекорд Утто был семнадцать. Видимо, сегодня он был спокоен.

Перед сном Анакин достал из тайника фигурку джедая, вырезанную из обломка дроида. Она была кривой, с непропорциональными руками, но держала световой меч из стержня для пайки. Он поставил фигурку на подоконник, чтобы она смотрела на звёзды (которых из-за пыли было почти не видно), и прошептал:

— Завтра, джедай. Завтра я буду как ты. Свободный.

И заснул.