В чулане нашёлся папа (джен)

Он всегда знал, что там что-то есть.

Не то чтобы прямо знал — скорее чувствовал. Родители были темой, которой не было. Другие дети говорили «мама сказала» или «папа купил», и это было как воздух — само собой, непримечательно. У Гарри этого воздуха не было, и пустота была заметной — такой, какую начинаешь замечать только тогда, когда понимаешь: что-то должно быть.

Тётя Петуния говорила про аварию. Один раз, в ответ на прямой вопрос, когда Гарри был маленьким. Больше — ни слова.

Дядя Вернон говорил: не будем об этом.

Дадли не говорил ничего, потому что ему было всё равно.

Гарри спрашивал Джеймса понемногу. Сначала — просто, издалека. Бывают ли у волшебников обычные аварии. Джеймс ответил осторожно: бывает всякое. Потом Гарри спросил, можно ли волшебнику погибнуть в обычной аварии, как человеку. Джеймс помолчал и ответил: вообще — да, хотя это было бы странно.

— Мне сказали, мои родители погибли в аварии, — сказал Гарри наконец прямо. — Но тётя никогда не говорила, как. И имён не называла.

Тишина на той стороне была долгой.

— Гарри. — Джеймс говорил медленно. — Твой день рождения когда?

— Тридцать первого июля.

— Какого года?

Гарри сказал.

Ещё тишина.

— Слушай, — Джеймс говорил очень аккуратно теперь, — ты можешь достать старую газету? Самую старую, какую найдёшь в доме?

— Зачем?

— Хочу кое-что проверить.

Гарри подумал. Дядя Вернон складывал газеты в коридоре в шатком столбике. Иногда они стояли там месяцами. Но туда надо было выйти из чулана, а чулан был закрыт.

— Я не могу выйти. Закрыто.

— Когда выпустят — достанешь?

— Ну... да.

* * *

Выпустили его через день. Он сразу пошёл к столбику. Газеты там были разные — дядя Вернон не выбрасывал, особенно со статьями про политику. Гарри нашёл самую нижнюю — она примялась и пожелтела немного по краям. Третье ноября, 1981.

Он принёс её в чулан. Спрятал под матрас. Ждал.

Связь пришла через пять дней — дождь начался под вечер, луна была почти полная.

— Я нашёл, — сказал Гарри. — Газета от третьего ноября восемьдесят первого.

Очень долгое молчание.

— Прочитай мне, что там написано. Всё, что видишь на первой полосе.

Гарри читал медленно — некоторые слова были длинные, некоторые он не знал. Биржа. Парламент. Что-то про зарубежье. Джеймс слушал, не перебивал. Потом:

— На других страницах посмотри. Что-нибудь про Годрикову впадину.

— Что это?

— Деревня. Маленькая.

Гарри стал листать. Страницы прилипли — аккуратно разлепил. На четвёртой, сбоку, нашёл маленькую заметку. Мелкая, как будто её туда засунули, потому что не знали куда.

Прочитал вслух. Медленно, запинаясь:

— «Годрикова впадина. Третьего ноября в деревне подтверждена гибель двух местных жителей в результате пожара, предположительно вызванного неисправностью газового оборудования. Маленький ребёнок, обнаруженный на месте трагедии, передан под опеку родственников». И всё. Больше ничего.

Тишина.

— Адрес есть?

— Нет. Только название.

— Дата?

— Тут написано: «в ночь с тридцать первого октября».

Ещё тишина. Длинная. Гарри ждал. Ромбик по своей паутине куда-то полез.

— Джеймс? — позвал Гарри.

— Тут. — Голос у него был странный. Тихий и какой-то плоский. — Слушай, Гарри. Мне надо тебе кое-что сказать. Только ты не пугайся.

— Хорошо, — сказал Гарри. И сразу начал немного бояться.

— Я живу в Годриковой впадине. У меня есть жена — Лили. И у нас есть сын. Маленький, ему недавно исполнился год. Он родился тридцать первого июля.

Гарри не сразу понял. Потом понял немного. Потом понял больше, и это было неудобное понимание — оно приходило кусками, как пазл, и кусков было много, и они не очень хотели складываться.

— То есть, — сказал он осторожно, — ты хочешь сказать, что...

— Да.

— Что ты мой...

— Да. Похоже на то.

Гарри смотрел на газету.

— Но тогда ты... — Он не договорил.

— В заметке написано третье ноября. У меня сейчас конец октября. — Джеймс говорил ровно. Слишком ровно. — Значит, у меня есть несколько дней.

— До того, как тебя...

— Да.

Гарри не знал, что говорить. Ему было почти восемь лет, и у него никогда не было отца, и вот оказалось — был, и отец живой, и через несколько дней умрёт, и это было слишком много всего сразу для чулана под лестницей в ночь с дождём.

— Это нечестно, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Это очень нечестно.

— Знаю, Гарри.

Глаза у него защипало. Он моргнул. Не плакать в чулане было принципом, выработанным годами, и он не плакал — просто моргал быстро и смотрел на Ромбика, пока не прошло.

— Можно что-нибудь сделать? — спросил он. Голос всё-таки немного сел. — Ну, вот мы разговариваем, значит, что-то же можно, раз это вообще работает?

— Поэтому я и сказал тебе. — Пауза. — Если эта связь работает — значит, может, можно изменить. Но нам нужно понять, что случилось. Кто. Почему. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Расскажи мне всё, что знаешь. Что слышал, что видел. Что тётя говорила, когда думала, что ты не слышишь. Всё, даже ерунду.

— Я не знаю много, — честно сказал Гарри. — Я мало чего знаю вообще.

— Ничего. Нам хватит.

Гарри подумал. Попытался вспомнить. Аварии никакой не было — это он чувствовал давно, потому что тётя Петуния морщилась от слова «авария» как-то не так, как морщатся, когда говорят правду, а иначе. Был один раз подслушанный разговор — тётя и дядя на кухне, ночью, он случайно проснулся. Что-то про «этих людей», «их войну» и «мы тут вообще ни при чём». И ещё имя — длинное. Он не запомнил его точно, но оно было похоже на что-то нехорошее. Так обычно говорят о вещах, которых боятся.

Он начал рассказывать. Сбивчиво, не по порядку. Джеймс слушал, переспрашивал, что-то записывал.

Связь начала трещать где-то на середине. Гарри говорил быстрее.

— Джеймс, то имя, которое я слышал — длинное, там было много букв, я не запомнил, там было что-то вроде «Вол» в начале или...

— Попробуй ещё раз.

— Ну... Вол... Вол что-то... — Сильный треск. — Джеймс!

— ...слушай, не доверяй, — голос пробивался с трудом, — людям, которые говорят, что знают лучше тебя, что для тебя лучше. Ни одному. Дамблдор — хороший человек, но он думает, что знает, как надо, и это не всегда —

Треск.

— Джеймс!

— ...в полнолуние, следующее... — и ещё что-то — и «Лили» — и всё.

Тишина. Шипение. Белый шум.

Гарри крутил ручку долго. Царапинку почти стёр — давил сильнее, чем надо. Частота не возвращалась.

Он поставил приёмник на коробку. Лёг на матрас. Смотрел на Ромбика.

За окном шёл дождь. За стеной дядя Вернон храпел. Полнолуние было ещё через три недели — Гарри посчитал, хотя считал он медленно и пришлось считать дважды, потому что сбился.

Три недели.

Он достал книгу по артефакторике. Открыл на странице со схемами, которую рассматривал уже раз пять. Прочитал подпись по слогам.

Не понял. Но закрывать не стал.