В чулане нашёлся папа (джен)

Паука звали Ромбик.

Гарри сам его так назвал — недели три назад, когда того занесло неизвестно откуда в угол за трубой. Паук был небольшой, серый, и сети его выглядели криво, как будто он и сам не понимал, чего строит. Дурслям он был не нужен — в чулан они заходили редко. Гарри давал ему мух, когда ловил, и разговаривал иногда. Вслух. Просто так, потому что больше разговаривать было не с кем.

Так и жили.

Потом нашёлся радиоприёмник.

Он лежал на полке, засунутый за коробки с чем-то, что тётя Петуния когда-то купила, потом забыла, потом переставила, потом снова забыла. Бежевый. Пыльный. С одной погнутой антенной и ручкой настройки — если крутить медленно, щёлкала, если быстро, только шуршала. Гарри покрутил и так и эдак. Минут пять просто сидел и щёлкал, потому что в чулане больше нечего было делать.

Это был второй день взаперти. Закрыли его за то, что он... честно говоря, за что именно, он уже не помнил. Дадли что-то сломал. Это как-то стало виной Гарри. В принципе, обычная история.

Приёмник он поначалу считал сломанным. Потыкал кнопки — одна вообще не нажималась. Повертел антенну. Поставил на коробку, потом снял, потом снова поставил. А потом нашёл нужное положение — антенна под углом, левее, — и из маленького динамика пошло шипение. Живое такое. Как будто кто-то дышит в трубку.

Гарри замер.

Потом из шипения проступил голос. Мужской, с хрипотцой. Говорил что-то неразборчивое — то ли цифры, то ли буквы, — потом замолчал. Помехи. И снова:

— ...алло? Есть кто на связи?

Гарри уронил приёмник.

Тот брякнул о матрас, не разбился. Гарри подождал, пока сердце перестанет биться так быстро, потом осторожно поднял и засунул под матрас. Лёг сверху. Лежал очень тихо — как умеет лежать только тот, кто много раз притворялся, что его нет.

Голос не вернулся.

Потом Гарри подумал, что надо было ответить. Потом подумал, что вдруг дядя Вернон услышит. Потом долго смотрел на Ромбика и думал вообще ни о чём.

* * *

Следующий раз был через месяц — или около того. Гарри не очень хорошо считал время, пока сидел в чулане. Закрыли его за то, что у соседки из сада пропала кошка. Откуда им взбрело в голову, что это Гарри, он не понимал — он к этой кошке вообще не подходил, та его сама не любила. Но объяснять было бесполезно.

Он достал приёмник. Долго настраивал — царапинка, которую он сделал ногтем на корпусе, немного стёрлась. Пробовал на память. Ошибся. Попробовал ещё раз.

Голос.

— ...тестирую частоту. Есть помехи, интересно. Очень интересно, откуда —

— Привет, — сказал Гарри. Очень тихо. На выдохе.

Тишина.

— Привет, — ответил голос. Удивлённо, но не злобно. — Ты кто такой?

— Гарри.

— Просто Гарри?

— Гарри Поттер. А ты кто?

— Джеймс. — Пауза. — Слушай, Гарри. Ты откуда вещаешь?

— Не вещаю. Я просто... тут сижу. В чулане.

— В чулане.

— Ну да.

— Хорошо. — Он не уточнял, что именно хорошо. — У тебя стандартная рация или что-то другое?

Гарри посмотрел на приёмник. Бежевый. Один раз ремонтированный синей изолентой. Погнутая антенна.

— Не знаю, — честно сказал он. — Просто старая штука. Я нашёл.

Джеймс что-то неразборчиво сказал, явно не для Гарри — что-то про сигнал и нестандартную полосу. Потом вернулся:

— Ладно. Гарри. Ты где находишься?

— Дома.

— А дом где?

— На Тисовой улице, четыре.

— А это...

— Литтл Уингинг. Суррей.

Долгая пауза.

— Понятно, — сказал Джеймс наконец. — Слушай, а тебе сколько лет?

— Семь. Скоро восемь.

— Хорошо. Гарри, ты сейчас дома один?

— Нет. Дядя и тётя там. За стеной. Я в чулане закрыт.

— Тебя закрыли в чулане.

— Ну да. За кошку.

— ...за какую кошку?

И Гарри рассказал про кошку. Минут на десять. Джеймс слушал, иногда вставлял что-то вроде «угу» или «понятно». Кажется, записывал — слышно было, как что-то скрипит, карандаш, наверное.

Когда Гарри дорассказал до конца, Джеймс помолчал и спросил:

— Ты сейчас в порядке? Физически?

Гарри не сразу понял, что он имеет в виду.

— В порядке. Просто скучно.

— Понятно. — Ещё пауза. — Ну и... поговорим, раз всё равно скучно.

Они говорили. Ну, то есть — когда могли.

Частота ловилась не каждый раз, и Гарри не сразу разобрался, от чего это зависит. Поначалу думал — от антенны. Потом решил, что от батареек, хотя у приёмника, кажется, и батареек не было, он непонятно от чего вообще работал. Джеймс объяснял про луну и грозы, Гарри говорил: а, понял, — хотя не очень понимал. Просто стал замечать: в грозу — лучше. В полнолуние — тоже. Запомнил, не зная зачем.

Они разговаривали про всякое. Джеймс спрашивал про школу. Гарри рассказывал — учительница Миллер, у неё есть усы, это не такое частое явление; двойка по истории, потому что он перепутал даты; Дадли, который на той неделе уселся на портфель и сломал его. Джеймс слушал внимательно — серьёзнее, чем Гарри ожидал. Взрослые обычно слушали вполуха и потом говорили что-то бодрое и бессмысленное типа «ничего, справишься». Джеймс такого не говорил. Он уточнял иногда, молчал иногда, смеялся иногда.

— А у тебя есть собака? — спросил Гарри однажды.

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

— Просто. Я бы хотел собаку. Тётя не разрешает.

— Из-за аллергии?

— Не знаю. Она просто не разрешает. — Пауза. — А кот?

— Нет. У меня есть сова.

— Сова?

— Ну, сова. Они удобны для почты.

Гарри подумал об этом. Сова для почты? Странноватая идея.

— Как её зовут?

— Эффи. Жена назвала.

— У тебя есть жена?

— Есть. — Голос у него стал чуть другим. Мягче, что ли. — Лили. Рыжая. Очень умная и периодически смотрит на меня как на законченного идиота.

— Она права?

Пауза. Потом Джеймс засмеялся. По-настоящему, не вежливо.

* * *

— Почти всегда, — сказал он.

Про то, что он волшебник, Гарри узнал постепенно. Не в один момент.

Джеймс спросил однажды, бывает ли так, что происходят странные вещи — как будто само собой, когда очень злишься или пугаешься. Гарри ответил не сразу. Потому что это было то, о чём не говорят. Тётя Петуния произносила «ненормально» таким голосом, каким говорят про что-то плохое, и Гарри привык считать это чем-то плохим.

— Ну... бывало, — сказал он осторожно. — Тётя меня однажды постригла почти под ноль. А к утру всё выросло обратно. Она очень злилась. И ещё — однажды Дадли за мной гнался, и я как-то оказался на крыше школы. Не знаю, как вообще.

— Это не совпадение, — сказал Джеймс.

Гарри помолчал.

— Это плохо?

— Нет. — Твёрдо. — Это вообще не плохо. Это значит — ты волшебник, Гарри. У тебя магические способности. Это нормально, это не болезнь, не поломка. Просто ты из... другой части мира, вернее сказать. Есть скрытая часть, где живут волшебники.

— И ты там живёшь?

— И я.

— И на метле летаешь?

— Летаю.

— Настоящей? Не игрушечной?

— Настоящей метлой, да. Только специальной.

— А она... — Гарри остановился. — А она как работает? Ты просто садишься, и она летит?

— Примерно. Там чуть сложнее, но в целом да.

— Здорово, — сказал Гарри. И подумал ещё. — Джеймс, а волшебники едят пиццу?

Пауза.

— Едят, — сказал Джеймс. — Почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно. Я думал, может, у вас другая еда.

— Почему другая?

— Ну... волшебная.

Джеймс немного помолчал.

— Гарри, я сегодня на обед ел яичницу. Она была вполне обычная.

— Понятно. — Гарри кивнул, хотя тот не мог видеть. — Просто хотел знать.

* * *

Книга появилась в дырке в стене — той, где выпал кирпич с левой стороны, Гарри сам про неё сказал. Джеймс попросил место, которое существует «в обоих временах». Эту фразу Гарри не понял, переспросил. Джеймс объяснил что-то про то, что они говорят не просто из разных мест, а из разных... времён. Гарри сказал: а. Подумал. — То есть ты не сейчас, да? — и Джеймс ответил: правильно, не сейчас. Гарри ещё немного подумал, уставившись в паутину Ромбика, и сказал: понял. Хотя, если честно, не очень.

Книга оказалась маленькой, с твёрдым потрёпанным переплётом. На обложке ничего, внутри на первой странице от руки: «Основы артефакторики для самостоятельного изучения». И ниже, другим почерком — «Гарри». Просто имя.

Он прочитал первые две страницы и не понял почти ничего.

— Я получил книгу, — сообщил он при следующем сеансе.

— Хорошо. Как она тебе?

— Я не понимаю слова.

— Какие?

— Ну... — Гарри перелистнул. — «Потенциал волшебника формируется в соответствии с врождёнными предрасположенностями и усиливается направленной концентрацией». Это что значит?

Пауза.

— Это значит: у каждого своя магия, и ею можно учиться управлять.

— А зачем тогда написано не так?

— Традиция, — сказал Джеймс серьёзно.

Гарри посмотрел на следующую страницу. Там было много схем со стрелочками. Схемы он любил — их хотя бы можно рассматривать, не зная слов.

— Тут нарисованы штуки.

— Артефакты. Предметы с волшебным зарядом внутри. Это семейная тема, если честно. Поттеры этим занимались поколениями.

— А я Поттер.

— Поэтому и прислал.

Гарри прислонился спиной к трубе.

— Джеймс, а ты Джеймс Поттер?

— Да.

— Значит, мы родственники, наверное?

Долгая пауза.

— Наверное, — сказал Джеймс осторожно.

— Классно, — сказал Гарри. — У меня вообще никаких нет. Ну, кроме дяди Вернона. Но он не считается.

Джеймс что-то ответил тихо — может, не для Гарри: мальчик, ты понятия не имеешь.

— Что? — переспросил Гарри.

— Ничего. Читай книгу.

* * *

Он читал. Медленно. Некоторые страницы по нескольку раз. Схемы начал срисовывать в тетрадку — обычную школьную, потому что другой не было. Подписи к схемам разбирал по словам, спрашивал у Джеймса, что означает «канализация потока» или почему здесь нарисованы спирали, а не прямые линии.

Джеймс отвечал. Всегда. Даже на самые дурацкие вопросы.

Иногда они занимались долго — пока гроза, пока луна на нужном месте. Иногда связь была плохой, слова через слово, и Гарри переспрашивал, а Джеймс терпеливо повторял. Один раз Гарри на полуслове уснул прямо с приёмником в руках — устал, был длинный день, — и проснулся в четыре утра от тишины. Пустое шипение. Гроза давно ушла.

Он сунул приёмник под матрас и снова заснул.

Он всегда знал, что там что-то есть.

Не то чтобы прямо знал — скорее чувствовал. Родители были темой, которой не было. Другие дети говорили «мама сказала» или «папа купил», и это было как воздух — само собой, непримечательно. У Гарри этого воздуха не было, и пустота была заметной — такой, какую начинаешь замечать только тогда, когда понимаешь: что-то должно быть.

Тётя Петуния говорила про аварию. Один раз, в ответ на прямой вопрос, когда Гарри был маленьким. Больше — ни слова.

Дядя Вернон говорил: не будем об этом.

Дадли не говорил ничего, потому что ему было всё равно.

Гарри спрашивал Джеймса понемногу. Сначала — просто, издалека. Бывают ли у волшебников обычные аварии. Джеймс ответил осторожно: бывает всякое. Потом Гарри спросил, можно ли волшебнику погибнуть в обычной аварии, как человеку. Джеймс помолчал и ответил: вообще — да, хотя это было бы странно.

— Мне сказали, мои родители погибли в аварии, — сказал Гарри наконец прямо. — Но тётя никогда не говорила, как. И имён не называла.

Тишина на той стороне была долгой.

— Гарри. — Джеймс говорил медленно. — Твой день рождения когда?

— Тридцать первого июля.

— Какого года?

Гарри сказал.

Ещё тишина.

— Слушай, — Джеймс говорил очень аккуратно теперь, — ты можешь достать старую газету? Самую старую, какую найдёшь в доме?

— Зачем?

— Хочу кое-что проверить.

Гарри подумал. Дядя Вернон складывал газеты в коридоре в шатком столбике. Иногда они стояли там месяцами. Но туда надо было выйти из чулана, а чулан был закрыт.

— Я не могу выйти. Закрыто.

— Когда выпустят — достанешь?

— Ну... да.

* * *

Выпустили его через день. Он сразу пошёл к столбику. Газеты там были разные — дядя Вернон не выбрасывал, особенно со статьями про политику. Гарри нашёл самую нижнюю — она примялась и пожелтела немного по краям. Третье ноября, 1981.

Он принёс её в чулан. Спрятал под матрас. Ждал.

Связь пришла через пять дней — дождь начался под вечер, луна была почти полная.

— Я нашёл, — сказал Гарри. — Газета от третьего ноября восемьдесят первого.

Очень долгое молчание.

— Прочитай мне, что там написано. Всё, что видишь на первой полосе.

Гарри читал медленно — некоторые слова были длинные, некоторые он не знал. Биржа. Парламент. Что-то про зарубежье. Джеймс слушал, не перебивал. Потом:

— На других страницах посмотри. Что-нибудь про Годрикову впадину.

— Что это?

— Деревня. Маленькая.

Гарри стал листать. Страницы прилипли — аккуратно разлепил. На четвёртой, сбоку, нашёл маленькую заметку. Мелкая, как будто её туда засунули, потому что не знали куда.

Прочитал вслух. Медленно, запинаясь:

— «Годрикова впадина. Третьего ноября в деревне подтверждена гибель двух местных жителей в результате пожара, предположительно вызванного неисправностью газового оборудования. Маленький ребёнок, обнаруженный на месте трагедии, передан под опеку родственников». И всё. Больше ничего.

Тишина.

— Адрес есть?

— Нет. Только название.

— Дата?

— Тут написано: «в ночь с тридцать первого октября».

Ещё тишина. Длинная. Гарри ждал. Ромбик по своей паутине куда-то полез.

— Джеймс? — позвал Гарри.

— Тут. — Голос у него был странный. Тихий и какой-то плоский. — Слушай, Гарри. Мне надо тебе кое-что сказать. Только ты не пугайся.

— Хорошо, — сказал Гарри. И сразу начал немного бояться.

— Я живу в Годриковой впадине. У меня есть жена — Лили. И у нас есть сын. Маленький, ему недавно исполнился год. Он родился тридцать первого июля.

Гарри не сразу понял. Потом понял немного. Потом понял больше, и это было неудобное понимание — оно приходило кусками, как пазл, и кусков было много, и они не очень хотели складываться.

— То есть, — сказал он осторожно, — ты хочешь сказать, что...

— Да.

— Что ты мой...

— Да. Похоже на то.

Гарри смотрел на газету.

— Но тогда ты... — Он не договорил.

— В заметке написано третье ноября. У меня сейчас конец октября. — Джеймс говорил ровно. Слишком ровно. — Значит, у меня есть несколько дней.

— До того, как тебя...

— Да.

Гарри не знал, что говорить. Ему было почти восемь лет, и у него никогда не было отца, и вот оказалось — был, и отец живой, и через несколько дней умрёт, и это было слишком много всего сразу для чулана под лестницей в ночь с дождём.

— Это нечестно, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Это очень нечестно.

— Знаю, Гарри.

Глаза у него защипало. Он моргнул. Не плакать в чулане было принципом, выработанным годами, и он не плакал — просто моргал быстро и смотрел на Ромбика, пока не прошло.

— Можно что-нибудь сделать? — спросил он. Голос всё-таки немного сел. — Ну, вот мы разговариваем, значит, что-то же можно, раз это вообще работает?

— Поэтому я и сказал тебе. — Пауза. — Если эта связь работает — значит, может, можно изменить. Но нам нужно понять, что случилось. Кто. Почему. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Расскажи мне всё, что знаешь. Что слышал, что видел. Что тётя говорила, когда думала, что ты не слышишь. Всё, даже ерунду.

— Я не знаю много, — честно сказал Гарри. — Я мало чего знаю вообще.

— Ничего. Нам хватит.

Гарри подумал. Попытался вспомнить. Аварии никакой не было — это он чувствовал давно, потому что тётя Петуния морщилась от слова «авария» как-то не так, как морщатся, когда говорят правду, а иначе. Был один раз подслушанный разговор — тётя и дядя на кухне, ночью, он случайно проснулся. Что-то про «этих людей», «их войну» и «мы тут вообще ни при чём». И ещё имя — длинное. Он не запомнил его точно, но оно было похоже на что-то нехорошее. Так обычно говорят о вещах, которых боятся.

Он начал рассказывать. Сбивчиво, не по порядку. Джеймс слушал, переспрашивал, что-то записывал.

Связь начала трещать где-то на середине. Гарри говорил быстрее.

— Джеймс, то имя, которое я слышал — длинное, там было много букв, я не запомнил, там было что-то вроде «Вол» в начале или...

— Попробуй ещё раз.

— Ну... Вол... Вол что-то... — Сильный треск. — Джеймс!

— ...слушай, не доверяй, — голос пробивался с трудом, — людям, которые говорят, что знают лучше тебя, что для тебя лучше. Ни одному. Дамблдор — хороший человек, но он думает, что знает, как надо, и это не всегда —

Треск.

— Джеймс!

— ...в полнолуние, следующее... — и ещё что-то — и «Лили» — и всё.

Тишина. Шипение. Белый шум.

Гарри крутил ручку долго. Царапинку почти стёр — давил сильнее, чем надо. Частота не возвращалась.

Он поставил приёмник на коробку. Лёг на матрас. Смотрел на Ромбика.

За окном шёл дождь. За стеной дядя Вернон храпел. Полнолуние было ещё через три недели — Гарри посчитал, хотя считал он медленно и пришлось считать дважды, потому что сбился.

Три недели.

Он достал книгу по артефакторике. Открыл на странице со схемами, которую рассматривал уже раз пять. Прочитал подпись по слогам.

Не понял. Но закрывать не стал.

Три недели Гарри считал по-разному. Сначала по дням — зачёркивал чёрточки на обратной стороне тетрадки, по одной в день, хотя иногда забывал зачеркнуть вечером и зачёркивал утром, и потом не был уверен, правильно ли считает вообще. Потом бросил чёрточки и стал считать по занятиям.

Занятия — слово, которое он придумал сам. В книге по артефакторике была страница с упражнениями, и текст там был попроще, чем в других местах, как будто писали для кого-то помоложе. Суть сводилась к тому, что нужно взять предмет, любой, и попробовать его почувствовать. Не просто подержать — именно почувствовать. Как он лежит в пространстве, к чему тянется или от чего отталкивается.

Гарри взял карандаш.

Сидел с ним двадцать минут. Не чувствовал ничего, кроме карандаша.

На третий раз карандаш медленно, очень медленно скатился к краю коробки и упал. Сам. Гарри не двигался.

Он записал в тетрадку дату и короткую строчку:

Карандаш упал сам.

И подчеркнул.

Через неделю уже мог сдвигать карандаш примерно в ту сторону, куда хотел. Примерно — потому что иногда промахивался. Иногда карандаш вообще не двигался и просто лежал с видом полной безучастности. Но в целом получалось.

Ромбик за это время сплёл новую часть паутины, в другом углу. Как будто расширился.

* * *

Полнолуние пришло в воскресенье. Гарри это знал, потому что за три дня начал смотреть в окошко — маленькое, под самым потолком, в него было видно только небо и кусок крыши соседнего дома. Луна росла. Он следил.

В воскресенье ночью начался дождь. Сначала тихий, потом сильнее. Гарри сидел с приёмником в руках уже с одиннадцати, хотя никто его не запирал — просто сказал тёте Петунии, что хочет рано лечь. Она посмотрела на него с тем своим выражением, которое означало: «ты опять что-то задумал», — но проверять не стала.

Частота нашлась почти сразу.

— Гарри. — Голос у Джеймса был другим. Не плохим, не испуганным — просто другим. Быстрым. Как у человека, у которого за три недели произошло много всего и он не знает, с чего начать.

— Я здесь, — сказал Гарри.

— Хорошо. Слушай. У нас мало времени, я не знаю, сколько продержится связь. У нас новости.

— Хорошие?

Пауза.

— Может быть. Смотря как считать. Мы нашли, кто предатель. Тот, кто нас сдаёт.

Гарри молчал. Про предателя он знал только то, что Джеймс упоминал — что в их кругу есть кто-то, кто работает на другую сторону. Кто докладывает тому человеку с длинным именем. Три недели назад связь оборвалась раньше, чем Джеймс успел объяснить.

— Кто? — спросил Гарри.

— Питер. — Джеймс выговорил это коротко. Как будто слово было неприятным на вкус. — Питер Петтигрю. Он был моим другом. Я... ладно. Неважно сейчас. Важно то, что мы это знаем. Мы меняем Хранителя Тайны. Лили придумала, как сделать без огласки. Питер не будет знать, куда мы переехали.

— Значит, вас не найдут?

— Значит, в ту ночь нас не будет в Годриковой впадине. Уедем раньше.

Дождь за окошком усилился. Гарри слушал, как вода бьёт по крыше, и думал — вернее, пытался думать, — что значит «нас не найдут».

Что значит — Джеймс останется жив. Что значит — Лили останется жива. Что значит — у него будут родители.

— Это хорошие новости, — сказал он наконец.

— Да. — Джеймс помолчал. — Гарри. Ты понимаешь, что... — Он не закончил.

— Что?

— Если мы выживем. Если всё получится. — Медленно, осторожно. — Ты не попадёшь к Дурслям. Ты вырастешь по-другому. Ты понимаешь, что это значит?

Гарри понял. Не сразу, но понял.

Если Джеймс и Лили выживут — этого Гарри, который сидит сейчас в чулане с приёмником, который знает Ромбика по имени и умеет немного двигать карандаши, — этого Гарри не будет. Будет другой. Тот, который рос с родителями, у которого была нормальная комната, и, наверное, собственный велосипед, и дни рождения с тортом.

— Понимаю, — сказал он.

— И ты всё равно...

— Да.

Пауза.

— Ты даже не подумал.

— Я думал, — сказал Гарри. — Три недели думал, пока ждал полнолуния. Просто ответ там один.

Джеймс долго молчал. Дождь. Приёмник тихо шипел под голос.

— Гарри. Ты хороший парень. Я не имею права это говорить, потому что я тебя почти не знаю. Но ты хороший парень.

— Ты тоже, — сказал Гарри. — Ну, в смысле. Ты нормальный.

Это получилось смешно, и Джеймс засмеялся — негромко, скорее выдохнул смех.

— Нормальный, — повторил он. — Ладно. Принято.

* * *

Потом они говорили про детали. Про то, что Джеймс сделал за три недели — не только про Питера. Ещё написал письмо, оставил у надёжного человека, с инструкциями на случай, если что-то всё-таки пойдёт не так. Ещё купил что-то у артефактора, Гарри не совсем понял, что — какую-то защиту. Лили сделала несколько зелий, которые тоже непонятно что значили, Джеймс объяснял быстро, и Гарри не успевал за терминами.

И пока они говорили, Гарри вдруг заметил кое-что.

Карандаш.

Тот коричневый карандаш без резинки, который он оставлял на коробке для занятий, — он лежал не там, где Гарри его оставил. Левее. Совсем немного, сантиметра на два, но Гарри точно помнил, что клал его по центру коробки, потому что специально так делал каждый раз. По центру.

А теперь — левее.

Гарри его не двигал. Точно не двигал.

— Джеймс, — сказал он, перебив на полуслове что-то про Дамблдора.

— Что?

— У меня тут карандаш сдвинулся.

Пауза.

— В смысле?

— Я его оставил по центру. Теперь левее. Я его не трогал.

Долгое молчание. Потом Джеймс сказал тихо:

— Это, может, уже начинается.

— Что начинается?

— Изменения. Гарри, если мы меняем прошлое — ну то есть твоё прошлое — это не происходит мгновенно. Это расходится. Как круги по воде. Мелочи меняются раньше, потом крупное.

Гарри смотрел на карандаш.

— То есть уже что-то изменилось?

— Похоже.

— Что именно?

— Не знаю. — Честно. — Это не видно отсюда. Ты там, ты и смотри.

* * *

Гарри стал смотреть.

Странное занятие — сидеть в собственном чулане и искать в нём что-то не то. Он знал этот чулан наизусть. Трещина на левой стене, которую называл про себя «молнией», хотя она была больше похожа на реку. Пятно на потолке в правом углу. Труба, которая гудела по ночам раз в неделю. Три коробки с дядиным хламом — он знал, что в каждой, потому что давно тихо залез и проверил от скуки. Матрас. Книга под матрасом. Тетрадка. Ромбик.

Всё было на месте.

Коробки на месте.

Ромбик на месте.

Трещина-молния...

Гарри прищурился.

Трещина была немного другой.

Не сильно. Почти незаметно. Просто один маленький отросток, который шёл вправо, — Гарри мог поклясться, что раньше он шёл влево. Маленький, с мизинец, отросток. Но он точно шёл влево, Гарри смотрел на него тысячу раз, это была та часть трещины, которая делала её похожей на реку с притоком.

А теперь — вправо.

— Джеймс.

— Я слышу.

— Тут трещина на стене изменилась.

Молчание.

— Это точно?

— Почти. Ну. Я её долго рассматривал. Она другая.

Дождь стих немного. Луна — Гарри скосил глаза — была видна сквозь тучи, почти полная, и свет от неё падал в окошко узкой полосой, прямо на коробку с карандашом.

— Гарри, — сказал Джеймс, и голос у него стал каким-то сосредоточенным, — ты как себя чувствуешь?

— Нормально. А что?

— Просто спрашиваю.

— Нет, не просто.

Пауза.

— Нет, не просто, — согласился Джеймс. — Слушай. Я не знаю, как это работает. Никто не знает, это территория, куда никто не заходил. Но теоретически... если меняется прошлое, то ты — ну, этот ты, который сейчас в чулане — ты не исчезаешь в один момент. Ты постепенно становишься другим. Как будто одна версия тебя медленно сменяет другую.

— Как сон, — сказал Гарри.

— Наверное. Может, как сон.

Гарри подумал про другого Гарри — который сейчас, наверное, спит в нормальной кровати в нормальной комнате, у которого есть отец и мать и своя сова, может быть.

Тот Гарри не знает про Ромбика. Не знает про книгу по артефакторике. Не умеет двигать карандаш. Умеет что-то другое.

— Джеймс.

— Да.

— Ты его научишь? Ну, того Гарри. Тоже. Всему этому.

Долгое молчание.

— Да, — сказал Джеймс тихо. — Обещаю.

* * *

Связь начала трещать ближе к часу ночи.

Они успели поговорить ещё немного — про всякое, ни про что важное, просто говорили. Джеймс рассказал, что Эффи клюнула Питера, когда тот в последний раз пришёл в дом, как будто чувствовала. Гарри рассказал, что карандаш вчера полетел в сторону, которую он не хотел, и попал в стену. Джеймс сказал — нормально, точность приходит позже. Гарри спросил, умеет ли тот Джеймс, который жив и с семьёй, — умеет ли он без палочки. Джеймс ответил — немного, чуть лучше, чем Гарри, но ненамного.

Помехи стали чаще.

— ...слышишь меня?

— Слышу. Плохо, но слышу.

— Гарри. Нам осталось... — Треск. — ...несколько дней. После этого... — Снова треск, длинный, — ...может, уже не выйдет. Если изменения пойдут быстрее.

— Я знаю.

— Ты... — И пауза, долгая, и Гарри не знал, это помехи или Джеймс просто молчит, — ...ты помнишь тот разговор, первый? Когда я спросил, в порядке ли ты?

— Помню.

— Ты сказал — в порядке, просто скучно.

— Ну, так и было.

— Гарри. Ты был нормально? Все эти годы, с Дурслями?

Гарри хотел сказать «нормально» — по привычке, потому что всегда так говорил. Потом подумал, что Джеймс заслуживает честного ответа.

— Ну... не очень. Нормально в смысле живой и всё такое. Но не очень.

Долгая пауза.

— Прости, — сказал Джеймс. Тихо. Почти неслышно за помехами.

— Ты не виноват.

— Я должен был... — Треск. — ...должен был придумать что-то на случай, если...

— Ты не знал.

— Знал бы — придумал бы.

— Ну вот теперь и придумаешь, — сказал Гарри. — Для того Гарри. Придумай что-нибудь. На случай если.

Молчание. Помехи. И потом — очень тихо:

— Обязательно.

* * *

Связь оборвалась в час тридцать.

Гарри покрутил ручку ещё минут пять. Потом понял — нет смысла, гроза ушла и луна скрылась, — и положил приёмник на коробку.

Сидел.

Смотрел на трещину.

Она точно была другой. Отросток шёл вправо, определённо вправо, и даже казалось, что он немного длиннее, чем час назад. Может, показалось. Может, нет.

Ромбик сидел в своём углу.

— Ромбик, — сказал Гарри.

Паук не ответил. Пауки не отвечают, это было известно.

— Ты всё равно будешь тут. Когда я... ну. Тебя же никто не трогает.

Ромбик сидел. Может, спал.

Гарри лёг на матрас. Поставил приёмник рядом, аккуратно. Положил руку рядом с ним.

Рука выглядела обычно. Четыре пальца и большой, ногти немного грязные, потому что тётя Петуния дала сегодня полоть грядки. Обычная рука.

Он смотрел на неё долго.

Потом за стеной скрипнуло — дядя Вернон ходил в туалет, это было слышно всегда. Потом тишина.

Гарри не спал.

Думал про того Гарри — другого. Как тот выглядит. Наверное, похоже. Наверное, те же очки, те же вихры, которые не причёсываются. Только взгляд другой, может. Более спокойный. Не такой, который привык каждую секунду знать, где выход.

И тут — Гарри даже не сразу понял, что это такое, — тихо, очень тихо, как будто сквозь несколько стен и несколько лет, — что-то.

Не голос. Не совсем голос. Скорее интонация голоса. Женская. Тёплая. Как будто кто-то говорит очень тихо где-то совсем рядом, и разобрать слова не получается, но понятно — говорят кому-то хорошему, говорят ласково.

Гарри сел.

Тишина.

Ничего. Дом. Ночь.

Он ждал ещё. Прислушивался так, что в ушах начало звенеть. Ничего.

Только Ромбик в своём углу, только трещина с отростком вправо, только приёмник рядом — тёплый ещё, от рук.

Гарри лёг обратно. Накрылся тем, что было вместо одеяла. Книга под матрасом лежала там, где всегда — прямоугольный твёрдый угол в районе плеча.

Он закрыл глаза.

Где-то очень далеко, на расстоянии, которое нельзя измерить в километрах, в конце октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года человек по имени Джеймс Поттер сидел с рацией в руках и смотрел в окно. За окном был сад. В саду темно и немного дождя. Рядом, в другой комнате, спала Лили, и слышно было, как она дышит.

Он сидел и смотрел в сад.

И не знал — никто не знал, — правильно ли всё вышло.

Просто сидел.

И ждал.