Змеиное наследие Василиска (джен)

В доме на Тисовой улице запахло смертью.

Не той — далекой и абстрактной, о которой говорят в новостях. А настоящей, приземленной — сладковатой, тошнотворной, исходящей от четырех дохлых крыс, аккуратно разложенных на ковре, который тетя Петунья драила щеткой каждую субботу.

Гарри стоял на нижней ступеньке лестницы, вцепившись в перила так, что побелели костяшки. Он смотрел на дядю Вернона, трясущего ружьем в одной руке и мертвым грызуном в другой, и понимал одну простую, леденящую вещь: если он сейчас не скажет что-то, если не сделает что-то — Вернон выстрелит.

Не от злости. От страха.

— Это… это не я, — прошептал Гарри, и его голос прозвучал чужим, шипящим на согласных.

— ЛЖЕШЬ! — заревел Вернон, и капельки слюны разлетелись по чисто выбритому подбородку. — Эти твари… они пришли за тобой! Они чувствуют тебя! Что ты… ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ В ЭТОМ ДОМЕ?!

Тетя Петунья мелко крестилась, хотя никогда не была религиозна. Дадли, забыв о своем весе и неповоротливости, отступал к выходу, нащупывая ручку входной двери. Его маленькие свинячьи глазки были расширены до предела. Он смотрел не на крыс. Он смотрел на Гарри.

— Мам… — прошептал Дадли дрожащим голосом. — Мам, у него глаза… они как у змеи.

Тишина. Гнетущая, звенящая тишина, в которой даже мухи за окном, казалось, затаили дыхание.

Петунья медленно, очень медленно повернула голову и уставилась на Гарри. Ее лицо побледнело настолько, что веснушки стали похожи на кляксы грязи. Она пригляделась. К щелевидным зрачкам. К бледной, почти полупрозрачной коже. К легкому мерцанию на шее — там, где чешуйчатый узор начал проступать выше ворота старой футболки.

— Господи… — выдохнула она. Это не было молитвой. Это был приговор.

И тут Гарри услышал это.

Новый голос. Не шипение из-под пола, не шепот змей в стенах. Голос изнутри. Холодный, древний, текучий, как ртуть. Он шел не от разума — откуда-то глубже. Из позвоночника. Из самой крови.

«Не позволь. Они увидят твой страх. И тогда — конец.»

Гарри вздрогнул. Он не знал, чей это голос. Его собственный, но… не совсем. Или часть его, спавшая шестнадцать лет, наконец проснулась.

Вернон сделал шаг вперед. Ружье смотрело Гарри в грудь.

— Ты покинешь этот дом, — сказал дядя, и его голос был странно спокоен. Тем страшнее. — Ты уйдешь сейчас. И больше никогда не вернешься. Мы не будем вызывать полицию. Мы не будем никому звонить. Мы просто… уничтожим все, что напоминает о тебе.

— Вернон… — начала Петунья, но он оборвал ее взмахом ружья.

— Молчи! Я принял решение!

Гарри чувствовал, как в груди поднимается что-то темное. Не гнев. Нет. Что-то более древнее. Обида на пятнадцать лет заточения в чулане. Горечь от каждой пощечины, каждого тычка, каждого "ненормального", брошенного в его сторону. Все это, спрессованное годами, теперь сворачивалось в тугую, холодную пружину где-то в солнечном сплетении.

— Я не уйду, — сказал Гарри. И его голос… он изменился. Стал ниже. В нем появилась вибрация, похожая на змеиное шипение. — Меня привели сюда. Вы не можете просто вышвырнуть меня, как мусор.

— Ошибаешься, мальчишка! — Вернон взвел курок. Щелчок показался оглушительным.

В тот же миг что-то произошло.

Гарри не контролировал это. Его тело дернулось, словно от удара током. Позвоночник выгнулся дугой, и из-под лопаток, разрывая тонкую ткань футболки, вырвались два длинных, гибких отростка. Нет. Не крылья. Не руки. Что-то среднее — тонкие, костистые, покрытые мелкой, переливающейся чешуей. Они беспомощно повисли вдоль тела, дергаясь в такт его прерывистому дыханию.

Футболка упала на пол клочьями.

Петунья закричала. Пронзительно, тонко, как сирена. Дадли рухнул на пол, пытаясь отползти спиной вперед, и наткнулся на тумбочку. Вернон опустил ружье. Его челюсть отвисла, глаза вылезли из орбит. Он смотрел на существо, стоящее перед ним. Существо с лицом его племянника и телом, которое больше не было человеческим.

— ААААААААА! — заорал Вернон, пятясь к стене. Ружье выпало из его рук с глухим стуком.

Гарри смотрел на свои… придатки. Он чувствовал их. Как чувствует палец или ногу. Они были частью его. Слабыми сейчас, но живыми.

«Первый шаг», — прошептал внутренний голос. «Ты принял их страх. Теперь прими себя. »

И тогда шипение из-под пола стало громче. Оно слилось в единый хор, ликующий и пугающий.

Ссс… Король показывает себя… Ссс… Слуги приветствуют… Ссс…

Гарри медленно поднял голову и посмотрел на Дурслей. Его щелевидные зрачки сузились еще сильнее. Чешуя на груди вспыхнула холодным серебряным светом в лучах заходящего солнца.

— Вы хотели избавиться от меня? — спросил он. Теперь в его голосе отчетливо слышалось шипение, переливающееся, гипнотическое. — Слишком поздно.

Он шагнул вперед. Один шаг. Босой ступней на паркет.

Вернон попытался поднять ружье, но пальцы не слушались. Петунья сползла по стенке на пол, закрыв лицо руками. Дадли тихо скулил, свернувшись калачиком у двери.

Гарри наклонил голову, рассматривая их. Когда-то эти люди были его самыми большими страхами. Теперь они дрожали перед ним, как кролики перед удавом.

Это не приносило радости. Но приносило… власть.

И это было страшнее всего.

За окном солнце окончательно село. В комнате стало темно. А из всех углов, щелей, из-под плинтусов и из вентиляционных решеток доносилось одно и то же:

Ссс… Принц… Ссс… Принц проснулся…