Забытый край (гет)

Спать на земле было непривычно.

Настил из листвы и сосновых игл под спальным одеялом делал поверхность мягче, но всё равно, я проснулась с болью во всём теле.

И всё же чувствовала себя на удивление отдохнувшей.

Накануне меня сморило, едва голова коснулась мягкой меховой подкладки. Я спала без сновидений, не просыпаясь и не шевелясь, судя по тому, что проснулась в той же позе, в какой и легла.

Теперь лежала с закрытыми глазами и прислушивалась к звукам лагеря. Где-то недалеко переговаривались азешцы — их гортанная речь всё ещё казалась мне грубой и чужой, но на сегодня мне хотелось понять, что они говорят и, может быть, иметь возможность им ответить. Если решусь, конечно.

Я перевернулась на спину и закрыла лицо руками. Воспоминания о собственной трусости и нерешительности вызвали во мне волну стыда и обиды. Ни одно из вчерашних событий не было результатом моих заслуг.

Отец велел выжить, и я выживала. Мальчик в клетке Драконьей Стражи сказал бежать — бежала. Люк позвал в лагерь — я пошла. И даже лёжа в тепле и относительной безопасности, я не была уверена в том, что мне делать дальше.

Всё решали за меня, а я лишь следовала.

Глухое, тянущее раздражение на саму себя наполнило грудь и пришлось стиснуть зубы до скрипа, чтоб не взвыть.

Я открыла глаза.

Надо мной серое предрассветное небо, с бледными разводами облаков. Слух уловил лёгкий шепоток ветра и шелест листьев. В воздухе витал запах дыма, смешанный с утренней прохладой.

Я села.

Несмотря на ранний час, в лагере уже кипела жизнь. Ещё вчера я успела заметить, что хоть в лагере и было установлено несколько шатров, большинство азешцев спали снаружи в таких же спальниках, как мой. Но сейчас множество тёмных коконов, ещё вчера устилавших землю, пропали.

Все уже занимались своими делами.

У костров суетились женщины, мужчины грузили повозки и собирали шатры. Несколько шумных мальчишек чистили лошадей. Всё двигалось, дышало, жило, и никто не обращал на меня внимания. Это странным образом успокаивало.

Сделала глубокий вдох. Выдох.

Мехтаб сказал, что если я хочу остаться, мне нужно научиться приносить пользу. А я хотела остаться.

Решительно выкарабкалась из спальника и попыталась свернуть его в рулон. Получилось у меня плохо. Это оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд. Рулон постоянно норовил развернуться и выглядел совсем не так аккуратно, как вчера, когда мне его вручили.

«Ещё научусь», — твёрдо решила я и выпрямилась.

Что дальше? Я стояла и озиралась по сторонам, не совсем понимая, с чего мне начать.

К мальчишкам у коновязи подошла высокая девушка и принялась их громко отчитывать. Правда, хоть она и старалась выглядеть строгой и пугающей, я кожей чувствовала её стремление заботиться о детишках.

Я горько усмехнулась. Как раз то, что мне нужно: кто-то, кто готов позаботиться о ещё одном потерянном ребёнке. Именно так я себя и ощущала.

Стоило огромных усилий заставить себя подойти к людям первой. И ещё больших усилий стоило первой начать разговор.

— Здравствуй, — мой голос дрогнул, и я запнулась, забыв, что именно хотела сказать дальше.

Трое мальчишек и девушка разом затихли и обернулись на меня. Их удивлённые взгляды заставили меня вспомнить, что возможно они даже не смогут понять андарийского. А азешского наречия я не знала.

Надежда почти угасла, когда на лице девушки отразилось озарение.

— О, — потянула она, — ты девушка Люка!

— Что? Нет, я не… — смущение, возмущение и ошарашенность смешались во мне в одно.

— Ну то есть, тебя он нашёл вчера в лесу, да? Да! Я знаю! Я всё тут знаю. Привет! Меня зовут Мина. Прямо как малую луну, всё верно! В честь неё и назвали. Веришь? Ага, да! Мило, правда?

Я не успела оправиться от первого шока, а девушка уже подскочила ко мне, подхватила под локоть и повела к кострам. Её звонкий голосок колокольчиком звенел у моего уха и ни на секунду не умолкал.

— Я тут лучше всех говорю на андарийском, представляешь?! Так что дядя всё равно наверняка мне поручит присмотреть за тобой. Не будем ждать и начнём уже сейчас, да?

Мой рот приоткрылся, чтоб ответить, но Мина, похоже, вполне справлялась с ответами на собственные вопросы и в одиночку.

— Да! А, кстати, это правда, что ты вчера совсем голая была? Холодно же! Как ты так? Хорошо, что дядя дал одежду, да? А это чьё? Ой, это же уруса, верно? Ого! А я думала, он с этим драным плащом никогда не расстаётся. Вообще, вкусы у него так себе. Слушай, а кто тебе одежду выбирал? Мне кажется, она тебе велика. Я потом подберу что-нибудь из своих платьев на замену, да? Хорошо? Вот держи, покушай, ашайа, ты такая худенькая!

Я всё пыталась переварить поток информации, который обрушился на меня от Мины, когда она усадила меня на чурку у костра и вручила миску с кашей.

Женщина, стоявшая на раздаче у котла, что-то сказала Мине на азешском и рассмеялась, моя новая знакомая обиженно защебетала в ответ. Почему-то мне показалось, что та женщина пошутила про разговорчивость моей новой знакомой.

— Спасибо, — произнесла я.

Мина улыбнулась так широко, что её глаза превратились в щёлочки.

— Ешь, ешь! Потом спасибо говорить будешь, ашайа. Правда вкусно, да? А я знаю! Хатира готовит лучше всех в караване!

Я улыбнулась и на этот раз благодарно кивнула уже Хатире. Каша пахла маслом и чем-то сладким — может, мёдом или сушёными фруктами. Горячая масса слегка обожгла язык, но от этого вкус стал только лучше.

Мина тем временем продолжала щебетать, но теперь я слушала не столько слова, сколько интонации. Она говорила о караване, о доме, о том, как хочет вернуться до наступления холодов. Говорила, что её мать родом из Андарры, поэтому она знает язык. Восторг, ворчание, любопытство, опасение, нетерпение и неугасающий энтузиазм — Мина искрилась эмоциями и заражала ими меня. А ещё она говорила так, будто мы знакомы сто лет, будто я не чужая, не опасная, не проклятая.

Просто девушка, которую нужно накормить.

— Ты какая-то грустная, — моя новая знакомая внезапно отвлеклась от щебетания и внимательно стала рассматривать меня. — Это пройдёт. Точно, да. У нас хорошо, ты привыкнешь.

— А если я не привыкну? — осторожно спросила я.

Мина наклонила голову, как птица, и вдруг рассмеялась.

— Ты хочешь привыкнуть. Это уже половина дела. Я знаю!

Она подмигнула, и я невольно улыбнулась в ответ. Мина была такой… живой. Непривычно, до головокружения живой. С ней мне показалось, что возможно всё. Что я смогу всё. Стоит только захотеть.

— Что мне делать? — я встретилась с девушкой взглядом.

— А что ты умеешь?

Наверное, это был первый вопрос, на который она правда ждала от меня ответа. А у меня его не было.

Что я могу? Ничего. Ничего, что могло пригодиться здесь. Я ответила первое, что пришло в голову:

— Читать.

— А языки знаешь?

— Ну… — я замялась, отец успел научить меня только одному языку. Но я никогда не думала, что эти знания мне пригодятся. — Знаю эбису.

— О! У нас есть несколько книг из Эбессинии. Дядя обычно ищет переводчиков уже в Кахети, но может, он даст книги тебе. Да?

— Да… — растерянно протянула я, не веря в то, что правда могу оказаться полезной.

— А теперь пойдём! Мне нужно помыть посуду, поможешь мне, да?

Мой мир изменился.

Раньше, всё своё время я проводила в тесной комнате, где главными развлечениями были книги, рассматривание облаков и сон. И прогулки в Стеклянный Сад, конечно. А теперь…

Караван просыпался до рассвета. Поначалу Мине приходилось будить меня, но совсем скоро я приноровилась к режиму и чаще просыпалась даже раньше подруги. Утро всегда было одинаковым: подъём, скатать спальник, убрать его и вещи в повозку. Потом бегом к Хатире и её подругам, ответственным за завтрак. Сначала мне давали самые простые поручения, вроде подай-принеси. Я бегала от повозок и ящиков к котлам, таская корзинки с овощами, бурдюки с водой и стопки посуды. А потом наблюдала, как они готовят. Хатира даже взяла надо мной руководство и постепенно учила готовить. Всего за пару дней я уже достаточно уверенно обращалась с ножом, чтобы мне доверили нарезку продуктов, и выучила несколько рецептов из арсенала своей наставницы.

После завтрака мы с Миной и ещё несколькими женщинами мыли посуду и прятали её по ящикам в повозках. К тому времени обычно мужчины уже успевали убрать шатры и запрячь лошадей. Караван отправлялся.

Я получила место в повозке с Миной и Хатирой. Они оказались родственницами: Хатира была то ли тёткой, то ли троюродной сестрой Мины. Вообще, в караване многие были родственниками, в какой-то момент я сдалась и перестала пытаться запомнить где чей брат, кто чья тётя, где чья жена. Мина смеялась над моей, как она это называла, недальновидностью и убеждала, что знать все эти связи полезно для торговли. Я так и не смогла понять, в чём именно польза, но спорить не стала.

В дороге азешцы тоже не бездельничали. Пока мы тряслись в повозке, Мина учила меня шить и вышивать, и большую часть времени мы тратили на починку одежды, вышивание поясов и бисероплетение. Периодически Хатира отправляла нас размять ноги и собрать трав. И хоть Мина старательно объясняла мне, как выглядит каждое нужное растение, я никак не успевала за потоком её слов и путалась в деталях. В итоге постоянно совершала ошибки и собирала не то. Я совсем отчаялась было справиться с этой задачей, пока на одном из привалов Мехтаб не вручил мне маленькую потрёпанную книжицу в мягком кожаном переплёте. Внутри были листы, исписанные ровным почерком на андарийском с описанием и рисунками растений.

Сжимая в руках этот подарок, я не могла найти слов, чтобы отблагодарить караванщика. Но, кажется, ему не нужны были слова. Он только улыбался, а его глаза превращались в щёлочки. Совсем как у Мины.

После получения шпаргалки, мои дела с поиском трав пошли на лад.

Правда, были и те, кому не нравились наши походы за травами. Стоило только сойти с повозки и направиться в лес, как за нами тут же увязывался кто-то из мужчин, охранявших караван.

Торговые караваны запада в основном охраняли группы наёмников, или солдаты Церкви, или королевств. Последнее, конечно, случалось только с самыми важными из торговцев. Так вот, азешцы и здесь отличались: в охрану не допускались чужие. Каждый из мужчин был членом семьи, своим, чьим-то мужем, братом, сыном.

Тем ярче среди них выделялся Люк.

С того первого дня мы практически не сталкивались и не разговаривали. Как будто передав меня Мехтабу и Мине, он моментально забыл о существовании своей находки. Первое время и у меня самой совершенно не было времени вспоминать о Люке, однако стоило мне немного привыкнуть к новой жизни, как я стала всё больше и больше замечать его. Вернее, мне было трудно его не замечать, так как уж слишком часто о нём напоминали окружающие.

Азешцы звали его «урус». Чужой.

Однако относились совершенно иначе. Мужчины играли с ним в кости, позволяли охранять караван, делились с ним мясом и водой из своих бурдюков. Женщины, не стесняясь нагружали работой и звали на помощь, смеялись над его шутками и прощали мелкое озорство. Сколько раз я видела, как Хатира угрожала стукнуть его поварёшкой, когда Люк нагло крал приготовленные для ужина лакомства прямо из-под носа поварих. Но ни разу не исполнила своей угрозы. Только показательно ворчала, а глаза смеялись.

Не менее заметным было внимание к нему женщин помоложе.

Они находили сотни поводов оказаться рядом: поправить воротник, передать миску с едой, задать пустяковый вопрос. Смеялись над его дурацкими шутками громче, чем стоило, поправляли волосы, глядя ему в спину, шептались и хихикали, собираясь в стайки.

Люк плавал в этом внимании как рыба в воде. Подмигивал, отпускал комплименты, от которых девушки краснели и хихикали ещё громче, с лёгкостью обещал то, что никогда не собирался выполнять. Очень быстро я поняла, что его «красавица», «милая», «душа моя» ничего не значили. И они это понимали. Это была игра. Лёгкая, ни к чему не обязывающая весёлая игра.

Которую я не понимала. Книги, которые я читала, учили, что чувства должны быть нежными, трепетными, верными. А это… Это раздражало.

Но мой мир изменился, и, возможно, нужно было принять существование этой игры как часть этого нового мира.

Да, всё изменилось.

Настолько, что у меня не было времени осознать изменения и насладиться ими.

Ещё никогда в жизни я столько не работала. Мои пальцы были исколоты швейной иглой, на ладонях появились мозоли, а вечерами я валилась с ног от усталости. Но не это было самым тяжёлым.

Сложнее всего было быть с людьми.

Раньше вокруг меня всегда была пустота, а теперь я постоянно была в толпе. Часть меня была счастлива этому, но другой части было нечем дышать. Их всегда было много, слишком много. Голосов, движения, эмоций и чувств. Я не замечала этого за собой раньше, но в караване пришло понимание, что эмоции и чувства людей для меня открытая книга. Я понимаю их, чувствую, как свои. Когда кто-то злился, боялся, радовался — я чувствовала это кожей, нервами, каждой клеткой. Чужие эмоции вливались в меня, смешивались с моими, и я переставала понимать, где я, а где они. Когда рядом был только один человек — удобно, но от толпы начинало звенеть в ушах и кружилась голова. Это сводило с ума.

Своего пика ситуация достигла уже на седьмой день путешествия.

Мы возились возле котлов с завтраком, а одна из поварих отчитывала девочку-помощницу, которая мало того что случайно насыпала в котёл мешочек с солью, так ещё и умудрилась сильно обжечься, когда пыталась его незаметно для всех достать. Боль, стыд и страх девочки, переживания и раздражение поварихи перемешались во мне, в голове зашумело, в глазах всё плыло. Меня мутило.

— Шиа? Ты белая как снег, — Мина хмуро заглянула мне в лицо. — Ты заболела?

Мне с трудом хватило сил, чтоб покачать головой. А после я отложила нож и бегом бросилась прочь от толпы.

Я бежала, не оглядываясь. Прочь от костров, от голосов, от звенящего фона чужих эмоций и желаний. Ноги сами несли меня к лесу. Там за деревьями была тишина, спокойствие, пустота.

Рухнула на колени прямо в пожухлую листву, сжала руками голову. Боль, казалось, выдавливала глаза из орбит. От всего этого внутри зашевелилась драконья сущность, и мой страх стал ещё сильнее.

Нет! Только не сейчас! Никто в караване не знал. И больше всего на свете я не желала, чтобы они узнали! Пожалуйста…

Я стала раскачиваться взад-вперёд, пытаясь унять панику и заставить себя дышать.

Но ничего не получалось!

Я чувствовала всё даже на таком расстоянии! А бежать дальше не было сил. Голова раскалывалась, а глаза горели так, словно где-то внутри меня пылал пожар. С губ начал срываться тихий вой.

— Что такое с тобой, девочка? — голос Мехтаба прозвучал совсем близко, и я почувствовала его руки на плечах. — Посмотрим давай, подними голову.

Чувствуя, как по щекам предательски текут слёзы, я подняла глаза на караванщика.

Мехтаб замер, уставившись мне в глаза.

— Дур орда, Мина, — после долгой паузы твёрдо бросил он куда-то мне за спину.

Мина? Мина здесь? Она позвала Мехтаба? Что он сказал? Велел оставаться там?

Я дёрнулась обернуться, но Мехтаб поймал пальцами моё лицо и удержал.

— Смотри на меня.

Моя слеза скатилась на его кожу.

— Теперь представь, что ты в доме.

Что? Боль снова резанула по разуму, и я не смогла понять, что он говорит.

— Шиа. Ты в доме. Закрой глаза. Представь.

Я не знала, зачем, не понимала почему, но сделала так, как он велел. Попыталась представить себя в доме. Только почему-то получилось представить только свою комнату в замке Нарва. Каменные стены, горячие камни в жаровне, окно под потолком.

— Ты в доме. А всё, что боль — снаружи. Представь.

Как так? Что снаружи? Головная боль и тошнота? Нет. Он про голоса и эмоции. Они снаружи… И как сделать, чтоб они были снаружи?!

Поддавшись инстинкту, я представила, что мои раздражители как облака: серая дымка, витающая вокруг меня. Комнату наполнил туман.

А я ветер. Я просто сдую их вон! Представила, как волна воздуха выдавливает туман из комнаты.

— Теперь закрой дверь. Они снаружи. А ты внутри. Нет боли.

Я захлопнула воображаемую дверь и представила, как звякнули ключи леди Бретты в замке.

Они снаружи. Я внутри.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем я поняла, что больше не чувствую чужих эмоций и не слышу голосов. Тошнота отступила, головная боль стихала, а жар отступал.

— Получилось… — прошептала я, а потом всё вокруг помутнело.

Когда сознание начало возвращаться, первое, что я ощутила — мягкость. Под головой подушка? Пальцами тронула шершавую тёплую ткань мягкого покрывала. Где я?

— Звал?

— Зайди. Закрой полог.

Голоса невнятной вязкой массой продирались сквозь туман в голове. Я всё ещё лежала с закрытыми глазами. Шорох, звук шагов, скрип табурета. На несколько секунд воцарилась тишина.

— С ней что-то не так? — голос Люка. Я уцепилась за него, чтоб скорее изгнать мутную пелену с разума.

— Не моё дело, да?

Он усмехнулся. А я замерла, боясь пошевелиться, открыть глаза, как-то иначе обнаружить своё возвращение в сознание.

— Не совсем, урус. Как ты её нашёл?

Мехтаб! Прислушалась к запахам. Точно! Знакомый сладковатый запах пряностей и масляных ламп — я снова в шатре хозяина каравана.

— Обходил лагерь с западной стороны, услышал, как кто-то зовёт на помощь.

Что? Неправда! Я не звала на помощь! Пусть и очень хотелось. Зачем он соврал?

— Как услышал? Как звучало оно?

Пауза. Люк задумался? Я почувствовала его непонимание. Когда он, наконец, ответил, его голос звучал серьёзно и чётко.

— Тихо. Слабо. Как будто в затылке защекотало. Правду сказать, я вообще ожидал, что найду раненного или умирающего. Что всё-таки с ней не так?

Внутри сердце сковало страхом. Я вспомнила, как именно оказалась без сознания. Что увидел Мехтаб? Что он понял? Понял ли? Меня раскрыли?!

Тяжёлый вздох караванщика выбил меня из колеи. Ещё больше удивили его эмоции: печаль, горечь и …разочарование?

— Всё так с ней. Не так с нами. Почему ты решил её привести?

— А что ещё мне оставалось? Убить? Прогнать? Оставить там одну, в отчаянии? Ты бы и сам подобрал её, старик! — в голосе Люка клокотало раздражение, а потом он затих. Спустя несколько секунд снова прозвучал его голос. Тихие слова сочились болью и благодарностью. — Меня же подобрал.

Снова тишина.

— Жалеешь?

— Иногда, — ответил Мехтаб, будто отец отчитывал проблемного подростка. — Всё, возвращайся к делам.

Я буквально кожей почувствовала на себе внимательный, сомневающийся взгляд Люка. Но за взглядом последовал смешок. Похоже, для Мехтаба было обычным делом так вызывать своих людей, расспрашивать и отпускать. По-деловому. Без расшаркиваний.

Полог на входе характерно зашуршал, когда Люк покинул шатёр, и наступила тишина.

Я снова не знала, что делать. Подушки под головой, плед, поверхность кушетки, на которой я лежала — всё казалось слишком мягким. Я утопала в этой мягкости, так же как и в собственных переживаниях. Повисшая в шатре тишина только усиливала их.

— Слышишь? — первым нарушил молчание Мехтаб.

Я не ответила.

— Слышишь, девочка. Я знаю.

Скрываться больше не было смысла, и я открыла глаза.

Он сидел на своей любимой горе подушек, совсем как в первый день нашего знакомства, и смотрел на меня без удивления. Я ждала.

— Ты поедешь с нами в Азеш.

Я вскинула голову и испуганно посмотрела на Мехтаба. Сказанное не было вопросом. Это был приказ.

— Ты не умеешь быть тем, кто ты есть, девочка.

Мои глаза расширились. Это было невозможно! Но он так быстро справился с моим приступом там, в лесу. Как будто знал. Как будто сам…

— Вы тоже…?!

— Я знаю книги, — перебив меня, грустно улыбнулся караванщик.

Он приподнял одну из подушек. Скрытая от посторонних глаз в ворохе ткани книга мгновенно завладела моим вниманием: на обложке красовался дракон. Я невольно потянулась к ней, но Мехтаб опустил подушку обратно.

— Попроси Мину научить тебя нашему языку. Книга на азеше. А теперь тебе пора, девочка.

Я растерянно заморгала, но осторожно попробовала встать. Ноги пока слушались плохо, но я могла идти. Уже у самого порога остановилась и всё-таки решилась задать вопрос:

— Вы не сказали Люку.

— Он лучше, чем кажется. Но ему не нужно знать. Иди.

И я пошла.