Сказка (гет)

Глава четвёртая

За несколько часов до этого тревожного вечера, ещё в середине дня, Гермиона вышла из подъезда, прижимая к груди книгу. Около цветочной клумбы у дома она остановилась и подняла взгляд на окна своей квартиры. Она знала: папа сегодня на параде, мама готовит праздничный ужин. И улыбнулась — тепло и светло, как умеют улыбаться только дети, выросшие в любви.

Мысленно Гермиона вернулась в квартиру, ещё раз обняла родителей. За завтраком отец, несмотря на свою генеральскую выправку, собственноручно нарезал ей хлеб и пододвинул масло — молча, по-отечески заботливо.

— Какие планы на сегодня? — спросил он, отодвигая пустую чашку. Голос у него был спокойный, но в глазах мелькнула та особая отцовская теплота, которую Гермиона замечала только в минуты редкой откровенности.

— Во второй половине дня хочу прогуляться в парке, почитать книгу, — отозвалась она, откусывая от бутерброда. — Часа в два, когда солнце будет в самый раз. Погода сегодня чудесная — грех сидеть дома.

Отец одобрительно кивнул, взглянул на часы и поднялся.

— А мне пора. Парад не ждёт, — сказал он, одёрнув китель. — Ты уж без меня правильно распорядись досугом.

Он обернулся уже в дверях, коротко, по-военному, улыбнулся. Мама погладила Гермиону по голове и сказала:

— Доча, будь осторожна. Мы тебя очень любим.

Гермиона чмокнула мать в щёку.

— Люблю вас бесконечно.

Отец уже перед уходом снова подошёл, крепко обнял её за плечи.

— В парке не задерживайся до темноты, — добавил он негромко. — К ужину ждём.

Гермиона улыбнулась, до двух часов у неё было ещё полно времени, чтобы выбрать книгу, переодеться и никуда не спеша подышать весной.

Гермиона обожала родителей.. Для неё папа был не просто генералом — а самым сильным и справедливым человеком на свете. Возвращаясь с работы, он всегда находил время проверить уроки и пошутить.

— Ну-ка, показывай, что там у нас по математике, — говорил он, снимая китель и усаживаясь рядом. — Если решишь больше, чем я, — обещаю завтра купить тебе ту самую книгу о Гарри Поттере.

— Пап, ты же знаешь, я всегда решаю больше, — смеялась Гермиона, пододвигая тетрадь. — Но книгу всё равно купи, договорились?

Владимир Николаевич Баринов, грозный для подчинённых, дома превращался в мягкого, чуть неуклюжего в проявлениях нежности отца. Он гордился дочерью и частенько говорил жене:

— Дарья, ты посмотри на неё. Наша Гермиона — умница, красавица, вся в тебя.

— А то ты не знал, кого растишь, — улыбалась мать в ответ.

— Моя маленькая учёная, — называл он её в шутку, хотя ворчал на вечные книги: — Опять читаешь за ужином? Хоть ложку в руку возьми?

А сам тайком, при встрече с сослуживцами, хвастался: «Дочь моя знает наизусть половину „Войны и мира“. Я и начало то не помню, а она — хоть сейчас процитирует».

Мама — её главный собеседник по литературе. Они могли часами спорить о Толстом и Достоевском, и Дарья никогда не снижала планку, разговаривала с дочерью как с равной.

— Ты не понимаешь, мам, — горячилась Гермиона за чаем. — Достоевский не мрачный, он глубокий. Там каждая страница — как прикосновение к живому нерву.

— А я и не спорю, — спокойно отвечала Дарья. — Я лишь говорю, что Толстой — это дыхание. Широкое, ровное. Достоевский — это пульс. Прерывистый, болезненный. Но оба — гении. Ты просто выбери, что ближе твоему сердцу сегодня.

Дарья Баринова, кандидат филологии, видела в Гермионе не просто дочь, а самого дорогого друга. Она знала, что Гермиона одинока в школе — сверстникам с ней неинтересно, они считали её заучкой. Мать переживала за это, но находила нужные слова для поддержки.

Однажды вечером Гермиона пришла расстроенная, чуть ли не в слезах.

— Мам, почему я не могу быть как все? — спросила она, уткнувшись в плечо матери.

Дарья погладила её по голове.

— Ты не как все, и это твоя сила. Книги — это верные друзья. Настоящие люди придут потом, когда ты научишься различать души так же хорошо, как различаешь стили. Я верю в тебя, дочка.

Эта любовь — трёхсторонняя и тёплая, как старый добрый клетчатый плед, — согревала их всех. Поэтому, когда время уже далеко после ужина, а Гермионы нет, для родителей это не просто отсутствие ребёнка. Это разрыв ткани, в которой каждая нить держала их вместе.

Вечером девятого мая 2005 года. Квартира Бариновых в центре города. В гостиной тикают настенные часы, и Дарья мерит шагами комнату из угла в угол, то и дело бросая взгляд на циферблат. Стрелки показывают почти десять вечера.

Дарья нервно теребит край шарфа:

— Володя, уже поздний вечер… Она ушла в половине третьего. Гермиона никогда так не задерживается без предупреждения. Мы же договаривались: если что-то меняется — она звонит из автомата или заходит к тёте Зое на проспект.

Владимир сидит за столом. Парадную форму он снял после праздника, но орденские планки всё ещё блистают на кителе. В руке — трубка стационарного телефона, пальцы барабанят по столу. Голос низкий, с металлическими нотками, но сквозь них пробивается тревога:

— Я уже обзвонил всех, кого мог. Библиотека закрыта с девятнадцати . Тётя Зоя говорит — не заходила. В парке спрашивал у дежурного наряда: патруль видел девушку с книгой на скамейке у пруда около шести, но потом она ушла вглубь аллеи. Больше её не видели.

Владимир резко встаёт, одёргивает форменную рубашку.

— Я звоню в дежурную часть. Поднимаю личный состав, кто на смене. Объявляю ориентировку.

Дарья всплескивает руками:

— Володя, ты же знаешь Гермиону! Она ответственная, собранная. Если бы попала в беду — она бы нашла способ дать знать. Может, просто увлеклась чтением и потеряла счёт времени? Она ведь может, ты знаешь. Темнеет сейчас поздно…

Владимир отвечает жёстко, но без крика:

— Даша. Ты сама сказала: она ушла в половине третьего дня. Сейчас, он смотрит на наградные часы: почти десять. Твоя дочь — моя дочь. Она умница, но она живёт в книгах. А вокруг — город, салюты, толпы… Девочка без телефона, одна в парке. Мы не имеем права ждать.

Он набирает номер:

— Алло, дежурный по управлению. Генерал-лейтенант Баринов. Составляю ориентировку на пропавшую. Гермиона Баринова. Мою дочь. — Пауза. — Да, собственную. Примите данные. Пока он говорит по телефону, пальцы его нервно барабанят по столу, но голос остаётся твёрдым.

Пока Владимир диктует приметы — рост сто шестьдесят восемь, худощавая, длинные тёмные волосы до пояса, заплетены в косу, одета в бежевое ситцевое платье и синий берет, при себе книга в тёмной обложке, «Гарри Поттер», если не ошибаюсь, — Дарья кусает губу и заглядывает в Гермионину комнату смотрит на письменный стол. Там аккуратной стопкой лежат тетради, а сверху — записка, оставленная с утра: «Мам, пап, я в парк. Вернусь к ужину. Целую. Гермиона.» Дарья ходит по комнате, собирает мелочи, поправляет подушку на кровати, проводит рукой по корешкам книг на полке. Она пытается сохранить рассудок через привычный порядок вещей. Останавливается у стола, где остывает нетронутый чай, и говорит вслух, скорее себе, чем мужу:

— Она же умница. Она не пропадёт. Она знает город, знает, как себя вести. Я её учила. Она всегда пишет записки. Всегда. Если она не вернулась к ужину — значит, что-то помешало. Но она же взрослая, Владик…

Голос её дрожит, и Владимир, закончив очередной звонок подходит к жене, кладёт руки ей на плечи. Голос его глух, но твёрд:

— Я вызвал наряды для прочёсывания центрального парка. И ещё несколько человек к прудам — вода сейчас холодная, упаси господь, если оступилась в темноте… Но ты держись. Я уже подключил всех, кого мог. Найдём. Я сам поеду.

Он уже надевает фуражку и обычную повседневную форму, берёт ключи от служебной «Волги». Дарья всхлипывает, но сдерживается:

— Я с тобой.

— Оставайся дома. Вдруг она позвонит или сама вернётся. Если объявится — сразу звони мне на мобильный. И держи телефон свободным.

На прощание он целует её в лоб и выходит. Дарья остаётся одна в прихожей, сжимая в руке ту самую записку.

Владимир, садясь в машину, сжимает руль так, что белеют костяшки. Он думает: «Только бы с девочкой моей ничего не случилось. Она у нас одна. Она — всё».

А Дарья сидя на кухне перебирает чётки — старую бабушкину вещь — и шепчет: «Господи, сохрани мою доченьку. Она такая светлая, такая добрая. Мы без неё не сможем».

Они — семья, в которой любовь не выставляют напоказ, но она пронизывает каждое действие: от отцовской щепотки соли в суп до маминой закладки в книгу, которую та оставляет на видном месте каждое утро.