Суворовец (гет)

Глава первая

В тот день торжественное настроение висело в воздухе над городом. Пахло свежестью от вымытых фасадов, горячими пирожками с лотков и разноцветной сиренью, распускающейся в скверах. По случаю великого праздника и парада курсанты Суворовского училища облачились в историческую форму образца сорок третьего года — темно-зеленые мундиры из грубого сукна, с любовью отглаженные, с алыми погонами, на которых золотом отсвечивали буквы «СВУ». Ремни с блестящими латунными бляхами со звездой туго обхватывали талии, фуражки с высокими тульями и лаковыми козырьками прикрывали головы. Игорь Гончаров, стройный восемнадцатилетний юноша с волевым подбородком и ясным, спокойным взглядом серо-голубых глаз, чувствовал себя не просто курсантом в парадном обмундировании. Он ощущал себя частицей великой истории, ожившей в шерсти сукна, в металле пуговиц, хранящими память о тех, кто носил эту форму, когда сама земля горела. Когда он чеканил шаг по брусчатке Красной площади, под дробь барабанов и торжественные марши, по его спине пробегали мурашки от осознания связи времен.

После успешного прохождения в парадном расчете ему и остальным отличникам дали увольнительную до вечера. Сбросив напряжение церемонии, Игорь медленно прогуливался по центральному парку, где уже зажигались первые фонари — старинные, с коваными узорами и матовыми стеклами, отбрасывающие на асфальт теплые круги света. С аллей доносились смех, обрывки разговоров и музыка — где-то играл духовой оркестр, где-то из динамиков лилась нежная мелодия вальса. Ветер играл юной, еще липкой листвой кленов, пахло весенней свежестью после вчерашнего дождя, сладковатым дымком от мангалов и тонким, едва уловимым благоуханием распускающихся яблоневых и сиреневых цветов. Игорь вдыхал полной грудью, наслаждаясь редкой, но оттого такой желанной свободой — возможностью просто идти, никуда не торопясь, не думая о расписании, уставе, нормативах.

Идиллию нарушили голоса. Не просто громкие, а наглые, хриплые, ломающиеся на агрессивном надрыве баски. Они неслись из-за поворота, от летней танцплощадки, где под гирляндами разноцветных лампочек кружились пары.

-Ну чего ты упираешься, красавица? Танцевать не хочешь, так просто поболтаем! Давай познакомимся поближе! — раздался приторный, скрипучий голос.

Вслед за словами послышался неприятный, влажный звук — чмоканье слюнявых губ, которое говорило само за себя больше, чем любые угрозы.

-Отстаньте, пожалуйста! Я вас не знаю! Оставьте меня в покое! — девичий голос, высокий и мелодичный еще минуту назад, теперь был на грани срыва, прорезанный паникой и неподдельным испугом.

Игорь, дойдя до угла дорожки, замер лишь на мгновение, затаив дыхание. Картина, открывшаяся его взгляду, врезалась в сознание с резкостью вспышки. Под старым фонарем с матовым шаром, в островке желтоватого света, окруженная тремя надвигающимися фигурами, стояла девушка. Парни были постарше его, лет по девятнадцать-двадцать , одеты в потертые кожаные куртки на молнии, по моде тех лет, с высокими воротниками. Джинсы были узкими, ботинки — тяжелыми. На их лицах застыли вызывающие, самодовольные ухмылки, в глазах светился туповатый азарт охоты. Они двигались медленно, неотвратимо, как волки, загоняющие добычу в угол, отрезая ей пути к отступлению.

А в центре этого круга, прижавшись спиной к стволу старой липы, всем телом дрожала хрупкая, почти невесомая на их фоне девушка. Она отступать уже не могла — за спиной была дерево. Одной рукой она судорожно прижимала к груди книгу в глянцевом переплете, будто это был щит. Другую руку беспомощно вытянула перед собой, ладонью вперед, в немом жесте «остановитесь». Ее каштановые волосы, собранные, видимо, в аккуратную прическу, теперь выбивались из-под заколки, и несколько прядей падали на бледное, перекошенное страхом лицо. Широко раскрытые, карие глаза, в отчаянии метались от одного нападающего к другому, ища помощи, которой не было видно. В них стояли слезы, но она сжимала губы, не давая себе расплакаться.

И вот тогда, в голове у Игоря, вдруг без всякой логики, вспыхнуло, как сигнальная ракета: «Спасти Гермиону! Иначе всё пропало!» Он тогда и понятия не имел, кто такая Гермиона — никогда не читал этих книг. Просто имя, выхваченное бог весть откуда, пронеслось внутри, как всполох пламени, яркое и жгучее. Оно стало кодовым словом, символом чего-то беззащитного, светлого и абсолютно правильного, что нужно защитить любой ценой.

Его тело приняло решение само, раньше сознания. Годы тренировок по самбо, сотни часов, проведенных в спортивном зале на жестких татами, где пахло потом и извёсткой, где учили не просто бросать противника, а чувствовать баланс, предугадывать движение соперника — все это дало о себе знать на каком-то рефлексно-мышечном уровне. Ноги сами встали в боевую стойку, корпус слегка развернулся, руки приготовились к движению. Его большая и чистая, воспитанная на идеалах чести и долга душа, в тот миг просто отключила инстинкт самосохранения. А тот нашептывал, настойчиво и рационально: «Не ввязывайся. Трое на одного. Они старше и, скорее всего, крепче. Отойди. Позвони из таксофона. Позови милицию, хоть охрану парка. Сделай всё, как положено».

Потому что цена была велика. Драка в общественном месте. Да еще Девятого Мая, в праздник, когда все патрули усилены. Его, курсанта элитного училища, в парадной форме, застигнутого в потасовке с гражданскими… Если и не исключат сразу — что было бы крахом всех его надежд, — то уж точно надолго упекут на гауптвахту. Прощай тогда диплом с отличием, прощай рекомендации для высшего военного училища, прощай все те большие планы, которые он выстраивал все эти годы. Всё рассыплется, как карточный домик от неловкого движения. Карьера, будущее, все могло измениться в одно мгновение.

-Ну, и наплевать, — мелькнула в голове ясная, четкая, холодная мысль. Не бравада и не бахвальство. Констатация факта. Потому что, пока он будет бежать к телефону, пока будет звать на помощь, пока придет поддержка — будет поздно. С этой девушкой, которая сейчас смотрела на него через плечо одного из парней, поймав его взгляд, и в ее глазах мелькнула последняя, отчаянная надежда, — может случиться всякое нехорошее. То, что потом уже не исправить. И эта мысль перевесила все остальные. Будущее, карьера, последствия — все стало мелким и незначительным перед одним-единственным «сейчас» и стоящей в нем необходимостью поступить правильно.

Он сделал шаг из тени на свет. Сапоги с начищенными до зеркального блеска голенищами твердо стукнули по асфальту.

«Эй, ребята, — спокойно, но так, что было слышно через мелодичную музыку живого оркестра, произнес Игорь, подходя ближе. — Девушка, кажется, не в восторге от вашей компании».

Тень от липы отсекла его фигуру чертой, и он вышел на полосу света, что падала от фонаря. Парадный китель внезапно выделился в этом луче, как мундир часового на посту. Шаг был не быстрый, но твердый, без суеты, будто он выходил на плац для построения.

Трое замерли. Самый крупный, но какой то рыхлый тип, тот, что держал девушку, медленно обернулся. Лицо у него было круглое, с мягким подбородком, как у большого младенца и маленьким носом кнопкой. В толстых пальцах он перекидывал четки из белой пластмассы, и пластины постукивали одна о другую с тихим, ритмичным звуком. Его глаза, черные оценивающие, скользнули по Игорю с ног до головы —брезгливо, без страха, с вялым любопытством кошки, которую отвлекли от игры с мышью.

— А тебе-то что, солдатик? — голос у него был хриплый, едкий от курева. — Иди своей дорогой, пока цел. Праздник же… гуляй да радуйся.

Он не отошёл от девушки, лишь повернул внимательный взгляд, давая понять, что ситуация под его контролем. Его спутники, двое помоложе и потоньше, уже отступили на шаг, образовав полукруг. Они не говорили, только усмехались — ухмылки кривые, наглые, растягивающие их юные, еще не обросшие щетиной лица. Их руки, сжатые в кулаки, потирали одна о другую в предвкушении. В их прищуренных глазах читалась простая, животная радость: «забава» по их уличным меркам. Сначала — быстро, расквасить нос, отбить естество, приложить по печени этого выскочку в красивом мундире, послушать, как он запросит пощады. А потом… потом вернуться к главному развлечению вечера. Девчонка, которую они загнали в угол, была для них не человеком, а живой игрушкой, чья воля уже не имела значения.

Игорь видел, как блестят их глаза. От эмоций — это был задорный блеск, как у шалого зверёныша. «Фиксы», — мелькнуло у него в голове старым, почти забытым уличным словечком. Взгляд пустой, отражающий отсутствие мыслей в голове: ни стыда, ни сомнения, ни даже настоящей злобы. Только желание повеселиться и уверенность в своей безнаказанности, авось прокатит.

И в этот момент до него дошло с полной, леденящей ясностью: говорить здесь не о чем. Слова, которые он мог бы сказать — о чести, о законе, о том, что сегодня День Победы — для этих троих были бы просто непонятным шумом. Их занятые родители не научили их этим понятиям. Их воспитала улица — сырые переулки, грязные подъезды, захламленные дворы. Они не были монстрами, просто детьми, о которых позабыли. Не научили радоваться чему-то сделанному своими руками. Вовремя не сказали, что помощь слабому — не слабость, а сила. Не нашлось в нужный момент взрослого, который бы позвал их в секцию или кружок, да просто выслушал бы их подростковые проблемы.

Но сейчас для них не существовало авторитетов. Ни памяти павших. Ни победы, доставшейся такой ценой. Ни неприкосновенности чужой жизни. Ни даже простой человеческой доброты. Все это было для них, разгоряченных алкоголем, пустым звуком. Фикцией, над которой можно только похабно пошутить. Наутро им, конечно, станет стыдно — родители их все равно любят, какими бы они ни были. Они были «шакалятами», как метко и сочувственно называли таких в его ставшем домом приюте. Стайка молодых и наглых, чувствующих запах страха и слабости. Но они просто были детьми лихих девяностых. Возможно, они и решились сегодня на преступление от безысходности и бессмысленности жизни? Так, или иначе… продолжим.

Итак, была одна деталь, которой они в своем уличном высокомерии не учли. Они видели перед собой «солдатика» — юного, чистенького, в парадной форме. Они рассчитывали на привычную схему: испугается, струсит, побежит звать на помощь. Или, если останется, будет биться как слабак — размашисто, не рассчитывая силу, на эмоциях. Они не догадывались, что загнали в угол не просто курсанта. Они выбрали в жертву того… чьи «слабенькие зубки» были отточены не в дворовых потасовках. А на жестких татами спортивного зала. Под присмотром строгих тренеров. В тысячах повторений одних и тех же приемов. Того, кто знал не только как нанести удар, но и как принять его, как использовать силу противника против него самого. Их уличная «наука» была грубой и примитивной. Его — холодной, точной и безжалостной к противнику системой.

Они этого не знали. Пока не знали.

Игорь не ответил на вопрос. Он лишь слегка опустил подбородок, взгляд его, до этого встревоженный, стал сосредоточенным и пустым, как поверхность моря перед бурей. Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу формы, чтобы та не мешала движению, и сделал еще один шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь его отделяло от крупного парня не больше двух метров. Он не собирался их травмировать и ломать, просто решил преподать урок, довести до их сознания мысль -слабых обижать запрещается!

Тишина на этой части аллеи стала звенящей, давящей. Даже ветер в листве замер, будто затаив дыхание в ожидании.

Больше не произнеся и звука «Солдатик» начал действовать стремительно, но бесшумно. Не рывком, а с каким-то холодным, отлаженным спокойствием. Короткий, точный шаг в сторону первого нахала. Рука — не кулак, а жесткий захват за куртку. Бедро — подсечка, не для калечения, а для лишения равновесия. Первый хулиган, не успев вскрикнуть, описал в воздухе нелепую дугу и шлепнулся в густой куст цветущей сирени, с хрустом ломая ветки. Второй, ошарашенный, бросился вперед с диким воплем, но его удар был встречен молниеносным блоком предплечья, а следом — мягким, но неумолимым толчком раскрытой ладони в грудь. Он отлетел, споткнулся о бордюр и рухнул рядом с товарищем, хватая ртом воздух. Третий, увидев всё это невозможное по его меркам зрелище ( как же, ведь они самые сильные во дворе) , замер, побледнел до зеленоватого оттенка. Его губы беззвучно зашевелились, бормоча что-то невнятное. Он попятился, словно от волка, споткнулся и упал, но тут же вскочил и растворился в боковой аллее, уже начинавшей темнеть в предвечерних сумерках.

Но на этом история для них всех не закончилась. Она только началась. Для хулиганов:

В участке, вечер того же дня.

Участковый, капитан с усталым лицом, смотрел на троих перепуганных двадцатилетних переростков Сергея, Илью, их разгневанных отцов и Алексея с матерью одиночкой.

— Объясняйте, — его голос был ровным, без крика, но от этого еще более весомым. — Нарушение общественного порядка, оскорбление, попытка нанесения побоев. И все это — на девушку. Вам, пацаны, «условный» светит как минимум. А там — и в армию не возьмут, и на работу приличную.

Отец одного из парней, рабочий с натруженными руками, схватился за голову:

— Я тебя, балбеса!, На работе выбиваюсь, а ты… Девушку! Да я бы тебя сам…

— Не надо, Виктор Петрович, — остановил его участковый. — Вот что. Раз пострадавшая заявления не пишет, а тот курсант… показал вам, что такое- сила не для хулиганства, дам вам шанс. Но запомните: следующий раз — разговор будет другим. И этот «солдатик» вам уже не поможет. Он вас, можно сказать, спас. От тюрьмы.

В училище, на следующий день.

Мастер производственного обучения, военный в отставке прошедший Афган, собрал их в пустом кабинете.

— Мне участковый звонил, — сказал он, не предлагая сесть. — Вы знаете, что я больше всего на свете ненавижу? Подлых. Силу имеешь — защищай слабого. А вы всё забыли, что я вам твердил — он с отвращением покачал головой. — Этот суворовец, он вам урок дал не руками. Он вам честь, которую вы растеряли, показал. Так вот. С завтрашнего дня —стипендией не пахнет, пока не исправитесь. Будете после занятий здесь, в мастерской, металлолом сортировать. И подумаете. А я с вами поговорю о том, что такое настоящая мужская ответственность.

Дома, за ужином.

Разговор с матерью третьего Алексея был самым тяжелым. Она не кричала. Она плакала.

— Я тебя растила одна, — говорила она, не поднимая глаз на сына. — Ради тебя все. И как я теперь в глаза людям смотреть буду? Что у меня за сын вырос, который девушек пугает? Тот мальчик в форме… его мать может им гордиться. А я… я теперь боюсь, куда ты дальше скатишься. Алексей насупившись « Он сирота, и…» « Тем более!» ответила мать.

И более никто из них троих никогда не поднял руку на слабого и не позволил себе даже грубого слова в адрес женщины. Потому что за каждым углом, в каждой темной подворотне им навсегда стал чудиться тот бесстрашный суворовец — не как призрак мести, а как немой укор их же собственной, едва не потерянной, совести. Он стал их личным ангелом-хранителем, появившимся не для утешения, а для сурового и своевременного отрезвления.

Годы спустя, уже взрослые мужчины, собравшись на рыбалке, они иногда вспоминали тот вечер.

— Если бы не тот курсант, — задумчиво говорил Сергей, поправляя спиннинг, — то где мы бы сейчас были? В тюрьме? На дне? Он нас тогда не просто побил. Он нас… остановил. На самом краю.

— А помнишь, как потом участковый сказал: «Он вас спас»? — добавлял Илья. — Я тогда не понял. А теперь — понимаю.

Их третий товарищ, Алексей тот, что тогда сбежал, молча кивал. Он потом первым добровольно пошел в армию, отслужил честно и сейчас был полковником МЧС, отцом командиром для своих бойцов и ревностным хранителем жизни, чести и справедливости.

Вся потасовка заняла лишь несколько секунд. Никто не успел даже обратить внимание на развернувшуюся сцену. Общая атмосфера праздника Победы 9 мая — торжественная, радостная, переполненная светлой грустью и гордостью — затмила это маленькое для отдыхающих, но поистине великое событие для двух вдруг нашедшихся друг для друга сердец.

Музыка на площадке — лихой, победный вальс «На сопках Маньчжурии» — продолжала играть, не прерываясь, словно ничего и не произошло. Игорь выпрямился, машинально поправил фуражку с красной звездой, почувствовав, как под мундиром резко бьется сердце. И наступила та особая тишина, что существует только для двоих, внутри незримой сферы, а общий шум остался снаружи.

Если вслушаться, мир вокруг них был полон звуков. Дивная, чуть хрипловатая от старого патефона музыка. Негромкий шелест молодой листвы майских берез — ветерок, пахнущий сиренью и свежескошенной травой. Обрывки разговоров гуляющих: «…а помнишь, дед рассказывал, как в сорок третьем под Курском…», «…Вась, смотри, какая георгиевская ленточка у девочки…», «…завтра на дачу, картошку сажать, шашлыки…». Радостные, пронзительные возгласы детей: «Мама, мама, смотри — салют!» (хотя до салюта еще часа три); «Ура, газировка!» — шипение открываемых бутылок; «Я хочу еще ваты! Розовой! И мороженого!»; смех и топот маленьких ног весёлой ребятни, носящихся между скамеек.

Но для них двоих все это отступило, стало мягким, размытым фоном. Тишина после шторма — но не гнетущая, а какая-то мягкая и почти нежная, ласкающая слух, приглушающая этот отдаленный сейчас от них гул жизни.

Глава вторая

Девушка (Гермиона) же смотрела только на него. Ее глаза, широко раскрытые, потемневшие от пережитого волнения, не мигали, словно боясь, что если она хоть на мгновение опустит веки, этот образ — стройный, подтянутый, в слегка потертой, но чистой военной форме — растворится, как видение. Вокруг продолжала кипеть праздничная жизнь парка: смех, музыка, голоса, но все это отступило, стало размытым, незначительным, словно кто-то выкрутил регулятор громкости на минимум. Единственное, что оставалось в фокусе, резкое и четкое, — это он. Его лицо, еще хранящее отблеск недавней решительности в уголках губ, его прямая спина с идеальной осанкой , его руки, которые только что двигались с такой сокрушительной, отточенной силой.

Одна ее рука все еще судорожно прижималась к груди, пальцы впивались в тонкую ткань ситцевого платья, выбеливая костяшки. Под ладонью яростно стучало сердце, отдаваясь чётким гулом в ушах. А на фоне темно-синего ситца, прямо над этим бешеным ритмом, светлела раскрытая страница. «Гарри Поттер и Кубок Огня». Книга выпавшая из ослабевших пальцев и теперь лежащая на асфальте дорожки, раскрытая на самом волнующем месте для неё месте— накануне Святочного бала. Выпавшая закладка-листок с рисунком белой совы лежала рядом.

Потом она выдохнула. Длинно, прерывисто, с легким свистом, как будто выпуская из легких не воздух, а целый сгусток ледяного страха, сковавшего ее с момента, когда три тени грубо оттеснили ее от людей. С этим выдохом из нее ушла вся окаменелость. Плечи опустились, спина натянутая как струна всё это время расслабилась от облегчения. В этом выдохе было все: головокружительное, почти дурманящее чувство спасения — ведь эти наглые, уверенные в своей безнаказанности руки уже тянулись к ней самой, к рукаву, к плечу; и медленно отступающая, волнами облегчения, дрожь в коленях; и смутное, горьковатое послевкусие от осознания всей хрупкости и уязвимости, которая открылась ей несколько минут назад.

Его вмешательство было молниеносным и безжалостно эффективным. Не драка, даже не стычка — а короткая, демонстрация превосходящей силы. Несколько точных, отработанных до автоматизма движений: блок, рывок, контроль. Ни крика, ни суеты. Только короткая, отрывистая фраза, произнесенная низким, не терпящим возражений голосом. И все. Обидчиков уже и след простыл, как и не было их никогда.

Это было так непохоже на книжные дуэли на палочках — здесь была грубая, мужская реальность, где побеждает не заклинание, а воля и умение.

Но странно: помимо облегчения и благодарности, глубоко внутри, под еще колотящимся сердцем, зрело другое чувство — тихая, теплая, почти мистическая уверенность. Не зря. Не зря сегодняшнее утро началось с этого странного, необъяснимого беспокойства, с ощущения, что нужно выйти, нужно идти. Не зря погода, вопреки прогнозам, выдалась такой пригожей, солнечной и теплой, будто сама природа подталкивала ее из дома. Не зря ее ноги сами понесли сначала к старому памятнику в парке, где она сначала просто сидела читая, иногда поглядявая на воркующих голубей, а потом позже вечером, будто повинуясь незримому магниту, привели сюда, на эту самую танцплощадку, откуда доносились знакомые с детства, по-деревенски простые мелодии — та самая музыка, под которую танцевали еще ее бабушка с дедом.

И уж точно не зря она, почти машинально, схватила с тумбочки потрепанный томик «Кубка Огня». Не как любимую книгу для чтения, а как талисман, как оправдание для предстоящего одиночества. «Посижу, почитаю», — сказала она себе утром. И не соврала. Устроившись на удобной скамейке под раскидистой липой, она погрузилась в знакомый мир, вновь переживая за Гермиону Грейнджер. И вновь, как в сотый раз, наткнулась на тот самый, вечно не дававший ей покоя момент: Святочный бал. Умнейшая ведьма своего поколения, верная подруга, которая всегда была рядом с Гарри… шла под руку с Виктором Крамом. Почему? Неужели она действительно ничего не замечала? Или все было сложнее — школьные обиды, темномагические зелья, запутанность подростковых чувств? Закрыв книгу и заложив пальцем страницу, девушка еще долго сидела, прислушиваясь к шелесту листьев и к собственным мыслям, перебирая в голове все возможные «а что, если…».

Сумерки наступали мягко, окрашивая небо в сиреневые и розовые тона. Внезапный порыв свежего, уже вечернего ветерка заставил ее вздрогнуть и очнуться от грёз. Встав со скамейки, она потянулась. И тут, глядя на освещенную гирляндами площадку, на кружащиеся в медленном вальсе пары, ее охватило острое, почти физическое желание. Не просто посмотреть, а представить. Представить себя там, в потоке музыки и света, не с книжным героем, а с ним. С тем, чей образ так смутно жил в ее сердце. Сегодня, чувствовала она каждой клеточкой, должно было случиться что-то важное. Что-то волшебное.

И волшебство случилось. Пусть и не так, как в книгах — без магии, без драконов, без Турнира Трёх Волшебников. Оно пришло в образе стройного парня в военной форме, который появился из ниоткуда именно в тот миг, когда она больше всего нуждалась в защите. И теперь, глядя на него, она понимала: вот он. Ее Гарри. Не вымышленный, не со шрамом-молнией на лбу, а настоящий. Со строгими серо-голубыми глазами, в которых читалась и усталость, и доброта, и твердость. С прямым, открытым взглядом, не опускающимся перед трудностями. И с этой зарождающейся, еще неуверенной, но уже ясной, как майское небо после грозы, улыбкой, которая медленно разливалась по его лицу, пока он смотрел на нее.

И в ее разгоряченной, переполненной эмоциями голове пронеслась дерзкая, нелепая мысль: «А Гермиона из книг, при всем своем уме, наверное, и правда была дурой, раз не замечала того, что лежало на поверхности. Или…» — она на секунду перевела взгляд на танцующие пары, снова услышав смех и музыку, — «…или в их истории было что-то нечисто. Слишком много магии, слишком много опасностей, слишком много судьбы. А в жизни… в жизни все иначе. Проще. И, возможно, именно поэтому — гораздо, гораздо лучше. Он сделал шаг вперед, и тишина для них двоих зазвучала по-новому..