Сказка (гет)

Глава первая

В тот день торжественное настроение висело в воздухе над городом. Пахло свежестью от вымытых фасадов, горячими пирожками с лотков и разноцветной сиренью, распускающейся в скверах. По случаю великого праздника и парада курсанты Суворовского училища облачились в историческую форму образца сорок третьего года — темно-зеленые мундиры из грубого сукна, с любовью отглаженные, с алыми погонами, на которых золотом отсвечивали буквы «СВУ». Ремни с блестящими латунными бляхами со звездой туго обхватывали талии, фуражки с высокими тульями и лаковыми козырьками прикрывали головы. Игорь Гончаров, стройный восемнадцатилетний юноша с волевым подбородком и ясным, спокойным взглядом серо-голубых глаз, чувствовал себя не просто курсантом в парадном обмундировании. Он ощущал себя частицей великой истории, ожившей в шерсти сукна, в металле пуговиц, хранящими память о тех, кто носил эту форму, когда сама земля горела. Когда он чеканил шаг по брусчатке Красной площади, под дробь барабанов и торжественные марши, по его спине пробегали мурашки от осознания связи времен.

После успешного прохождения в парадном расчете ему и остальным отличникам дали увольнительную до вечера. Сбросив напряжение церемонии, Игорь медленно прогуливался по центральному парку, где уже зажигались первые фонари — старинные, с коваными узорами и матовыми стеклами, отбрасывающие на асфальт теплые круги света. С аллей доносились смех, обрывки разговоров и музыка — где-то играл духовой оркестр, где-то из динамиков лилась нежная мелодия вальса. Ветер играл юной, еще липкой листвой кленов, пахло весенней свежестью после вчерашнего дождя, сладковатым дымком от мангалов и тонким, едва уловимым благоуханием распускающихся яблоневых и сиреневых цветов. Игорь вдыхал полной грудью, наслаждаясь редкой, но оттого такой желанной свободой — возможностью просто идти, никуда не торопясь, не думая о расписании, уставе, нормативах.

Идиллию нарушили голоса. Не просто громкие, а наглые, хриплые, ломающиеся на агрессивном надрыве баски. Они неслись из-за поворота, от летней танцплощадки, где под гирляндами разноцветных лампочек кружились пары.

-Ну чего ты упираешься, красавица? Танцевать не хочешь, так просто поболтаем! Давай познакомимся поближе! — раздался приторный, скрипучий голос.

Вслед за словами послышался неприятный, влажный звук — чмоканье слюнявых губ, которое говорило само за себя больше, чем любые угрозы.

-Отстаньте, пожалуйста! Я вас не знаю! Оставьте меня в покое! — девичий голос, высокий и мелодичный еще минуту назад, теперь был на грани срыва, прорезанный паникой и неподдельным испугом.

Игорь, дойдя до угла дорожки, замер лишь на мгновение, затаив дыхание. Картина, открывшаяся его взгляду, врезалась в сознание с резкостью вспышки. Под старым фонарем с матовым шаром, в островке желтоватого света, окруженная тремя надвигающимися фигурами, стояла девушка. Парни были постарше его, лет по девятнадцать-двадцать , одеты в потертые кожаные куртки на молнии, по моде тех лет, с высокими воротниками. Джинсы были узкими, ботинки — тяжелыми. На их лицах застыли вызывающие, самодовольные ухмылки, в глазах светился туповатый азарт охоты. Они двигались медленно, неотвратимо, как волки, загоняющие добычу в угол, отрезая ей пути к отступлению.

А в центре этого круга, прижавшись спиной к стволу старой липы, всем телом дрожала хрупкая, почти невесомая на их фоне девушка. Она отступать уже не могла — за спиной была дерево. Одной рукой она судорожно прижимала к груди книгу в глянцевом переплете, будто это был щит. Другую руку беспомощно вытянула перед собой, ладонью вперед, в немом жесте «остановитесь». Ее каштановые волосы, собранные, видимо, в аккуратную прическу, теперь выбивались из-под заколки, и несколько прядей падали на бледное, перекошенное страхом лицо. Широко раскрытые, карие глаза, в отчаянии метались от одного нападающего к другому, ища помощи, которой не было видно. В них стояли слезы, но она сжимала губы, не давая себе расплакаться.

И вот тогда, в голове у Игоря, вдруг без всякой логики, вспыхнуло, как сигнальная ракета: «Спасти Гермиону! Иначе всё пропало!» Он тогда и понятия не имел, кто такая Гермиона — никогда не читал этих книг. Просто имя, выхваченное бог весть откуда, пронеслось внутри, как всполох пламени, яркое и жгучее. Оно стало кодовым словом, символом чего-то беззащитного, светлого и абсолютно правильного, что нужно защитить любой ценой.

Его тело приняло решение само, раньше сознания. Годы тренировок по самбо, сотни часов, проведенных в спортивном зале на жестких татами, где пахло потом и извёсткой, где учили не просто бросать противника, а чувствовать баланс, предугадывать движение соперника — все это дало о себе знать на каком-то рефлексно-мышечном уровне. Ноги сами встали в боевую стойку, корпус слегка развернулся, руки приготовились к движению. Его большая и чистая, воспитанная на идеалах чести и долга душа, в тот миг просто отключила инстинкт самосохранения. А тот нашептывал, настойчиво и рационально: «Не ввязывайся. Трое на одного. Они старше и, скорее всего, крепче. Отойди. Позвони из таксофона. Позови милицию, хоть охрану парка. Сделай всё, как положено».

Потому что цена была велика. Драка в общественном месте. Да еще Девятого Мая, в праздник, когда все патрули усилены. Его, курсанта элитного училища, в парадной форме, застигнутого в потасовке с гражданскими… Если и не исключат сразу — что было бы крахом всех его надежд, — то уж точно надолго упекут на гауптвахту. Прощай тогда диплом с отличием, прощай рекомендации для высшего военного училища, прощай все те большие планы, которые он выстраивал все эти годы. Всё рассыплется, как карточный домик от неловкого движения. Карьера, будущее, все могло измениться в одно мгновение.

-Ну, и наплевать, — мелькнула в голове ясная, четкая, холодная мысль. Не бравада и не бахвальство. Констатация факта. Потому что, пока он будет бежать к телефону, пока будет звать на помощь, пока придет поддержка — будет поздно. С этой девушкой, которая сейчас смотрела на него через плечо одного из парней, поймав его взгляд, и в ее глазах мелькнула последняя, отчаянная надежда, — может случиться всякое нехорошее. То, что потом уже не исправить. И эта мысль перевесила все остальные. Будущее, карьера, последствия — все стало мелким и незначительным перед одним-единственным «сейчас» и стоящей в нем необходимостью поступить правильно.

Он сделал шаг из тени на свет. Сапоги с начищенными до зеркального блеска голенищами твердо стукнули по асфальту.

«Эй, ребята, — спокойно, но так, что было слышно через мелодичную музыку живого оркестра, произнес Игорь, подходя ближе. — Девушка, кажется, не в восторге от вашей компании».

Тень от липы отсекла его фигуру чертой, и он вышел на полосу света, что падала от фонаря. Парадный китель внезапно выделился в этом луче, как мундир часового на посту. Шаг был не быстрый, но твердый, без суеты, будто он выходил на плац для построения.

Трое замерли. Самый крупный, но какой то рыхлый тип, тот, что держал девушку, медленно обернулся. Лицо у него было круглое, с мягким подбородком, как у большого младенца и маленьким носом кнопкой. В толстых пальцах он перекидывал четки из белой пластмассы, и пластины постукивали одна о другую с тихим, ритмичным звуком. Его глаза, черные оценивающие, скользнули по Игорю с ног до головы —брезгливо, без страха, с вялым любопытством кошки, которую отвлекли от игры с мышью.

— А тебе-то что, солдатик? — голос у него был хриплый, едкий от курева. — Иди своей дорогой, пока цел. Праздник же… гуляй да радуйся.

Он не отошёл от девушки, лишь повернул внимательный взгляд, давая понять, что ситуация под его контролем. Его спутники, двое помоложе и потоньше, уже отступили на шаг, образовав полукруг. Они не говорили, только усмехались — ухмылки кривые, наглые, растягивающие их юные, еще не обросшие щетиной лица. Их руки, сжатые в кулаки, потирали одна о другую в предвкушении. В их прищуренных глазах читалась простая, животная радость: «забава» по их уличным меркам. Сначала — быстро, расквасить нос, отбить естество, приложить по печени этого выскочку в красивом мундире, послушать, как он запросит пощады. А потом… потом вернуться к главному развлечению вечера. Девчонка, которую они загнали в угол, была для них не человеком, а живой игрушкой, чья воля уже не имела значения.

Игорь видел, как блестят их глаза. От эмоций — это был задорный блеск, как у шалого зверёныша. «Фиксы», — мелькнуло у него в голове старым, почти забытым уличным словечком. Взгляд пустой, отражающий отсутствие мыслей в голове: ни стыда, ни сомнения, ни даже настоящей злобы. Только желание повеселиться и уверенность в своей безнаказанности, авось прокатит.

И в этот момент до него дошло с полной, леденящей ясностью: говорить здесь не о чем. Слова, которые он мог бы сказать — о чести, о законе, о том, что сегодня День Победы — для этих троих были бы просто непонятным шумом. Их занятые родители не научили их этим понятиям. Их воспитала улица — сырые переулки, грязные подъезды, захламленные дворы. Они не были монстрами, просто детьми, о которых позабыли. Не научили радоваться чему-то сделанному своими руками. Вовремя не сказали, что помощь слабому — не слабость, а сила. Не нашлось в нужный момент взрослого, который бы позвал их в секцию или кружок, да просто выслушал бы их подростковые проблемы.

Но сейчас для них не существовало авторитетов. Ни памяти павших. Ни победы, доставшейся такой ценой. Ни неприкосновенности чужой жизни. Ни даже простой человеческой доброты. Все это было для них, разгоряченных алкоголем, пустым звуком. Фикцией, над которой можно только похабно пошутить. Наутро им, конечно, станет стыдно — родители их все равно любят, какими бы они ни были. Они были «шакалятами», как метко и сочувственно называли таких в его ставшем домом приюте. Стайка молодых и наглых, чувствующих запах страха и слабости. Но они просто были детьми лихих девяностых. Возможно, они и решились сегодня на преступление от безысходности и бессмысленности жизни? Так, или иначе… продолжим.

Итак, была одна деталь, которой они в своем уличном высокомерии не учли. Они видели перед собой «солдатика» — юного, чистенького, в парадной форме. Они рассчитывали на привычную схему: испугается, струсит, побежит звать на помощь. Или, если останется, будет биться как слабак — размашисто, не рассчитывая силу, на эмоциях. Они не догадывались, что загнали в угол не просто курсанта. Они выбрали в жертву того… чьи «слабенькие зубки» были отточены не в дворовых потасовках. А на жестких татами спортивного зала. Под присмотром строгих тренеров. В тысячах повторений одних и тех же приемов. Того, кто знал не только как нанести удар, но и как принять его, как использовать силу противника против него самого. Их уличная «наука» была грубой и примитивной. Его — холодной, точной и безжалостной к противнику системой.

Они этого не знали. Пока не знали.

Игорь не ответил на вопрос. Он лишь слегка опустил подбородок, взгляд его, до этого встревоженный, стал сосредоточенным и пустым, как поверхность моря перед бурей. Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу формы, чтобы та не мешала движению, и сделал еще один шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь его отделяло от крупного парня не больше двух метров. Он не собирался их травмировать и ломать, просто решил преподать урок, довести до их сознания мысль -слабых обижать запрещается!

Тишина на этой части аллеи стала звенящей, давящей. Даже ветер в листве замер, будто затаив дыхание в ожидании.

Больше не произнеся и звука «Солдатик» начал действовать стремительно, но бесшумно. Не рывком, а с каким-то холодным, отлаженным спокойствием. Короткий, точный шаг в сторону первого нахала. Рука — не кулак, а жесткий захват за куртку. Бедро — подсечка, не для калечения, а для лишения равновесия. Первый хулиган, не успев вскрикнуть, описал в воздухе нелепую дугу и шлепнулся в густой куст цветущей сирени, с хрустом ломая ветки. Второй, ошарашенный, бросился вперед с диким воплем, но его удар был встречен молниеносным блоком предплечья, а следом — мягким, но неумолимым толчком раскрытой ладони в грудь. Он отлетел, споткнулся о бордюр и рухнул рядом с товарищем, хватая ртом воздух. Третий, увидев всё это невозможное по его меркам зрелище ( как же, ведь они самые сильные во дворе) , замер, побледнел до зеленоватого оттенка. Его губы беззвучно зашевелились, бормоча что-то невнятное. Он попятился, словно от волка, споткнулся и упал, но тут же вскочил и растворился в боковой аллее, уже начинавшей темнеть в предвечерних сумерках.

Но на этом история для них всех не закончилась. Она только началась. Для хулиганов:

В участке, вечер того же дня.

Участковый, капитан с усталым лицом, смотрел на троих перепуганных двадцатилетних переростков Сергея, Илью, их разгневанных отцов и Алексея с матерью одиночкой.

— Объясняйте, — его голос был ровным, без крика, но от этого еще более весомым. — Нарушение общественного порядка, оскорбление, попытка нанесения побоев. И все это — на девушку. Вам, пацаны, «условный» светит как минимум. А там — и в армию не возьмут, и на работу приличную.

Отец одного из парней, рабочий с натруженными руками, схватился за голову:

— Я тебя, балбеса!, На работе выбиваюсь, а ты… Девушку! Да я бы тебя сам…

— Не надо, Виктор Петрович, — остановил его участковый. — Вот что. Раз пострадавшая заявления не пишет, а тот курсант… показал вам, что такое- сила не для хулиганства, дам вам шанс. Но запомните: следующий раз — разговор будет другим. И этот «солдатик» вам уже не поможет. Он вас, можно сказать, спас. От тюрьмы.

В училище, на следующий день.

Мастер производственного обучения, военный в отставке прошедший Афган, собрал их в пустом кабинете.

— Мне участковый звонил, — сказал он, не предлагая сесть. — Вы знаете, что я больше всего на свете ненавижу? Подлых. Силу имеешь — защищай слабого. А вы всё забыли, что я вам твердил — он с отвращением покачал головой. — Этот суворовец, он вам урок дал не руками. Он вам честь, которую вы растеряли, показал. Так вот. С завтрашнего дня —стипендией не пахнет, пока не исправитесь. Будете после занятий здесь, в мастерской, металлолом сортировать. И подумаете. А я с вами поговорю о том, что такое настоящая мужская ответственность.

Дома, за ужином.

Разговор с матерью третьего Алексея был самым тяжелым. Она не кричала. Она плакала.

— Я тебя растила одна, — говорила она, не поднимая глаз на сына. — Ради тебя все. И как я теперь в глаза людям смотреть буду? Что у меня за сын вырос, который девушек пугает? Тот мальчик в форме… его мать может им гордиться. А я… я теперь боюсь, куда ты дальше скатишься. Алексей насупившись « Он сирота, и…» « Тем более!» ответила мать.

И более никто из них троих никогда не поднял руку на слабого и не позволил себе даже грубого слова в адрес женщины. Потому что за каждым углом, в каждой темной подворотне им навсегда стал чудиться тот бесстрашный суворовец — не как призрак мести, а как немой укор их же собственной, едва не потерянной, совести. Он стал их личным ангелом-хранителем, появившимся не для утешения, а для сурового и своевременного отрезвления.

Годы спустя, уже взрослые мужчины, собравшись на рыбалке, они иногда вспоминали тот вечер.

— Если бы не тот курсант, — задумчиво говорил Сергей, поправляя спиннинг, — то где мы бы сейчас были? В тюрьме? На дне? Он нас тогда не просто побил. Он нас… остановил. На самом краю.

— А помнишь, как потом участковый сказал: «Он вас спас»? — добавлял Илья. — Я тогда не понял. А теперь — понимаю.

Их третий товарищ, Алексей тот, что тогда сбежал, молча кивал. Он потом первым добровольно пошел в армию, отслужил честно и сейчас был полковником МЧС, отцом командиром для своих бойцов и ревностным хранителем жизни, чести и справедливости.

Вся потасовка заняла лишь несколько секунд. Никто не успел даже обратить внимание на развернувшуюся сцену. Общая атмосфера праздника Победы 9 мая — торжественная, радостная, переполненная светлой грустью и гордостью — затмила это маленькое для отдыхающих, но поистине великое событие для двух вдруг нашедшихся друг для друга сердец.

Музыка на площадке — лихой, победный вальс «На сопках Маньчжурии» — продолжала играть, не прерываясь, словно ничего и не произошло. Игорь выпрямился, машинально поправил фуражку с красной звездой, почувствовав, как под мундиром резко бьется сердце. И наступила та особая тишина, что существует только для двоих, внутри незримой сферы, а общий шум остался снаружи.

Если вслушаться, мир вокруг них был полон звуков. Дивная, чуть хрипловатая от старого патефона музыка. Негромкий шелест молодой листвы майских берез — ветерок, пахнущий сиренью и свежескошенной травой. Обрывки разговоров гуляющих: «…а помнишь, дед рассказывал, как в сорок третьем под Курском…», «…Вась, смотри, какая георгиевская ленточка у девочки…», «…завтра на дачу, картошку сажать, шашлыки…». Радостные, пронзительные возгласы детей: «Мама, мама, смотри — салют!» (хотя до салюта еще часа три); «Ура, газировка!» — шипение открываемых бутылок; «Я хочу еще ваты! Розовой! И мороженого!»; смех и топот маленьких ног весёлой ребятни, носящихся между скамеек.

Но для них двоих все это отступило, стало мягким, размытым фоном. Тишина после шторма — но не гнетущая, а какая-то мягкая и почти нежная, ласкающая слух, приглушающая этот отдаленный сейчас от них гул жизни.

Глава вторая

Девушка (Гермиона) же смотрела только на него. Ее глаза, широко раскрытые, потемневшие от пережитого волнения, не мигали, словно боясь, что если она хоть на мгновение опустит веки, этот образ — стройный, подтянутый, в слегка потертой, но чистой военной форме — растворится, как видение. Вокруг продолжала кипеть праздничная жизнь парка: смех, музыка, голоса, но все это отступило, стало размытым, незначительным, словно кто-то выкрутил регулятор громкости на минимум. Единственное, что оставалось в фокусе, резкое и четкое, — это он. Его лицо, еще хранящее отблеск недавней решительности в уголках губ, его прямая спина с идеальной осанкой , его руки, которые только что двигались с такой сокрушительной, отточенной силой.

Одна ее рука все еще судорожно прижималась к груди, пальцы впивались в тонкую ткань ситцевого платья, выбеливая костяшки. Под ладонью яростно стучало сердце, отдаваясь чётким гулом в ушах. А на фоне темно-синего ситца, прямо над этим бешеным ритмом, светлела раскрытая страница. «Гарри Поттер и Кубок Огня». Книга выпавшая из ослабевших пальцев и теперь лежащая на асфальте дорожки, раскрытая на самом волнующем месте для неё месте— накануне Святочного бала. Выпавшая закладка-листок с рисунком белой совы лежала рядом.

Потом она выдохнула. Длинно, прерывисто, с легким свистом, как будто выпуская из легких не воздух, а целый сгусток ледяного страха, сковавшего ее с момента, когда три тени грубо оттеснили ее от людей. С этим выдохом из нее ушла вся окаменелость. Плечи опустились, спина натянутая как струна всё это время расслабилась от облегчения. В этом выдохе было все: головокружительное, почти дурманящее чувство спасения — ведь эти наглые, уверенные в своей безнаказанности руки уже тянулись к ней самой, к рукаву, к плечу; и медленно отступающая, волнами облегчения, дрожь в коленях; и смутное, горьковатое послевкусие от осознания всей хрупкости и уязвимости, которая открылась ей несколько минут назад.

Его вмешательство было молниеносным и безжалостно эффективным. Не драка, даже не стычка — а короткая, демонстрация превосходящей силы. Несколько точных, отработанных до автоматизма движений: блок, рывок, контроль. Ни крика, ни суеты. Только короткая, отрывистая фраза, произнесенная низким, не терпящим возражений голосом. И все. Обидчиков уже и след простыл, как и не было их никогда.

Это было так непохоже на книжные дуэли на палочках — здесь была грубая, мужская реальность, где побеждает не заклинание, а воля и умение.

Но странно: помимо облегчения и благодарности, глубоко внутри, под еще колотящимся сердцем, зрело другое чувство — тихая, теплая, почти мистическая уверенность. Не зря. Не зря сегодняшнее утро началось с этого странного, необъяснимого беспокойства, с ощущения, что нужно выйти, нужно идти. Не зря погода, вопреки прогнозам, выдалась такой пригожей, солнечной и теплой, будто сама природа подталкивала ее из дома. Не зря ее ноги сами понесли сначала к старому памятнику в парке, где она сначала просто сидела читая, иногда поглядявая на воркующих голубей, а потом позже вечером, будто повинуясь незримому магниту, привели сюда, на эту самую танцплощадку, откуда доносились знакомые с детства, по-деревенски простые мелодии — та самая музыка, под которую танцевали еще ее бабушка с дедом.

И уж точно не зря она, почти машинально, схватила с тумбочки потрепанный томик «Кубка Огня». Не как любимую книгу для чтения, а как талисман, как оправдание для предстоящего одиночества. «Посижу, почитаю», — сказала она себе утром. И не соврала. Устроившись на удобной скамейке под раскидистой липой, она погрузилась в знакомый мир, вновь переживая за Гермиону Грейнджер. И вновь, как в сотый раз, наткнулась на тот самый, вечно не дававший ей покоя момент: Святочный бал. Умнейшая ведьма своего поколения, верная подруга, которая всегда была рядом с Гарри… шла под руку с Виктором Крамом. Почему? Неужели она действительно ничего не замечала? Или все было сложнее — школьные обиды, темномагические зелья, запутанность подростковых чувств? Закрыв книгу и заложив пальцем страницу, девушка еще долго сидела, прислушиваясь к шелесту листьев и к собственным мыслям, перебирая в голове все возможные «а что, если…».

Сумерки наступали мягко, окрашивая небо в сиреневые и розовые тона. Внезапный порыв свежего, уже вечернего ветерка заставил ее вздрогнуть и очнуться от грёз. Встав со скамейки, она потянулась. И тут, глядя на освещенную гирляндами площадку, на кружащиеся в медленном вальсе пары, ее охватило острое, почти физическое желание. Не просто посмотреть, а представить. Представить себя там, в потоке музыки и света, не с книжным героем, а с ним. С тем, чей образ так смутно жил в ее сердце. Сегодня, чувствовала она каждой клеточкой, должно было случиться что-то важное. Что-то волшебное.

И волшебство случилось. Пусть и не так, как в книгах — без магии, без драконов, без Турнира Трёх Волшебников. Оно пришло в образе стройного парня в военной форме, который появился из ниоткуда именно в тот миг, когда она больше всего нуждалась в защите. И теперь, глядя на него, она понимала: вот он. Ее Гарри. Не вымышленный, не со шрамом-молнией на лбу, а настоящий. Со строгими серо-голубыми глазами, в которых читалась и усталость, и доброта, и твердость. С прямым, открытым взглядом, не опускающимся перед трудностями. И с этой зарождающейся, еще неуверенной, но уже ясной, как майское небо после грозы, улыбкой, которая медленно разливалась по его лицу, пока он смотрел на нее.

И в ее разгоряченной, переполненной эмоциями голове пронеслась дерзкая, нелепая мысль: «А Гермиона из книг, при всем своем уме, наверное, и правда была дурой, раз не замечала того, что лежало на поверхности. Или…» — она на секунду перевела взгляд на танцующие пары, снова услышав смех и музыку, — «…или в их истории было что-то нечисто. Слишком много магии, слишком много опасностей, слишком много судьбы. А в жизни… в жизни все иначе. Проще. И, возможно, именно поэтому — гораздо, гораздо лучше. Тут он сделал шаг вперед, и тишина для них двоих зазвучала по-новому..

Глава третья

-Спасибо... мой герой, — ее голос всё ещё дрожал, но в нем уже появилась теплая, живая нота. Она хотела поднять книгу на скамейку рядом, но Игорь уже протягивал её мельком заметив обложку — какая то Джоан Роулинг и название: «Гарри Поттер и Кубок огня». Она бережно приняла книгу, их руки на мгновение соприкоснулись вызвав мгновенный импульс, а девушка дёрнувшись прижала ладони с книгой к груди, словно пытаясь унять бешеный стук сердца. «Спасибо. Меня зовут Гермиона. Гермиона Бояринова. А тебя?»

-Я Игорь. Игорь Гончаров, — ответил он, и в голове пронеслось: «Гермиона... Так вот оно как. Это, что судьба?»

Она внимательно посмотрела на него, как будто читая мысли и вдруг в ее карамельно-карих глазах с золотыми пылинками заиграла задоринка. «Знаешь, Игорь, ведь ты удивительно похож на Гарри Поттера. Тот же решительный взгляд, те же темные волосы, и ты такой же сильный и смелый, как он… даже шрам мог бы быть, »— она сделала легкое движение рукой у своего лба.

Игорь, смущенно покраснев, нахмурился в недоумении. «А кто это? Гарри По...ттер?»запнувшись на мгновение.

Гермиона засмеялась — звонко, счастливо, и сейчас этот смех как никогда был похож на перезвон серебряных колокольчиков. Не думая ни секунды больше, боясь потерять решимость она сделала шаг вперед и обняла его, так и оставив книгу в руке. Игорь застыл, ощущая тонкий аромат ее волос — яблоко и что-то еще, неуловимое, но очень приятное — и неловкость, и странную, новую теплоту где-то под сердцем.

«Ничего, — прошептала она ему на ухо, чуть отстраняясь. — Я позже все тебе объясню».

— Давай потанцуем? —вдруг спросила Гермиона, и в ее голосе, еще хранящем следы недавнего волнения, проступила та самая задоринка, с которой она, бывало, вызывалась отвечать у доски по самому сложному предмету.

Игорь растерянно моргнул. Его взгляд скользнул по площадке, где пары кружились в ритме вальса, по дощатому полу, отполированному заботливыми руками, по гирляндам, что мягко освещали танцующих. Он перевел взгляд на свои руки — руки, которые умели брать противника на болевой, ставить жесткие блоки, разбирать и собирать автомат с закрытыми глазами. Но танцевать? Это была территория, где он чувствовал себя не просто новичком — почти чужим.

— Я никогда не танцевал прежде, — сокрушенно выдохнул он, и в этом вздохе слышалась искренняя досада. — Не до того было, понимаешь? Училище, сборы, тренировки... Там были нужны другие навыки.

Он уже хотел добавить что-то про то, что боится наступить ей на ноги, выглядеть неловким, испортить этот вечер, но Гермиона перебила его, шагнув еще ближе. Свет гирлянд запутался в ее волосах, отбрасывая золотистые блики на лицо.

— Просто доверься мне, — сказала она твердо, и в этих словах было столько уверенности, будто она всю жизнь только и делала, что учила танцевать военных. — Чувствуй музыку. Чувствуй меня. А остальное придет.

И, не давая ему опомниться, она крепко сжала его ладонь — горячую, мозолистую, с твердыми костяшками — и, словно боясь, что он передумает, увлекла за собой на зовущие к себе глянцевые доски летней танцплощадки.

Музыка в этот момент сменилась, словно ждала только их. Плавный вальс, звучавший до этого, сменился, и из динамиков полилась страстная, тягучая мелодия танго — с ее резкими акцентами, с призывным звуком бандеона, с той особенной чувственностью, что заставляет сердце биться быстрее. Некоторые пары смутились — танго требует мастерства, требует полной отдачи, — но Гермиона лишь крепче сжала руку Игоря и, положив другую ладонь ему на плечо, сделала первый шаг.

И случилось то, чего никто не мог ожидать.

Ее врожденная грация и удивительное чувство ритма, которые она сама в себе до конца не подозревала, и его ловкость, молниеносная реакция, отточенная годами тренировок по самбо, — все это слилось в единое целое. Игорь, на секунду замешкавшись и едва не сбившись с шага, вдруг поймал ритм — не умом, не на счёт, а телом, каждой своей клеточкой. Его движения, привыкшие к резкости и силе, обрели плавность и точность. Он вел, и это было естественно, словно он делал так всегда: уверенный поворот корпуса, твердая рука на талии Гермионы, четкий шаг, разворот, еще шаг.

Гермиона, забыв обо всем на свете, доверилась ему полностью. Она скользила в его руках, легкая, как перо, чувствуя, как ее платье развевается в такт движениям, как волосы касаются щек, как мир вокруг сужается до размеров этой площадки, до его глаз, до тепла его ладони на ее пояснице. Она поймала себя на мысли, что даже в самых смелых мечтах не представляла, что может быть настолько свободной и счастливой.

Музыка то ускорялась, то замирала в долгой, тягучей ноте, и они следовали за ней безошибочно, как будто танцевали вместе всю жизнь. Резкий разворот — и Игорь, придерживая Гермиону за талию, почти положил ее в низком наклоне, а она, откинув голову, рассмеялась — счастливо, звонко, и этот смех вплелся в мелодию, сделав ее еще прекраснее.

Они не заметили, как вокруг них образовался круг.

Пары, которые еще мгновение назад танцевали сами, остановились. Люди за столиками отложили напитки. Даже музыканты, если бы они играли вживую, наверняка замерли бы в восхищении. Но музыка лилась из динамиков, а двое на площадке — он в строгой военной форме, она в легком ситцевом платье, с книгой, выглядывающей из рюкзачка, словно одобряя— творили что-то невероятное. В их танце не было выученных па или постановочных движений. В нем была жизнь. Сама жизнь — со всей ее красотой, страстью, нежностью и тем особенным волшебством, которое случается, когда две души находят друг друга.

Старушка в цветастой кепке, сидевшая на лавочке у края площадки, украдкой промокнула глаза уголком платка. Молодой парень в клетчатой рубашке, который пришел на танцы с девушкой, но весь вечер просидел в телефоне, поднял голову и застыл с открытым ртом, забыв про интернет. А пожилой мужчина в старом, но качественном пиджаке, когда-то давно танцевавший на этой же площадке со своей ныне покойной женой, медленно поставил кружку с чаем на стол и просто смотрел, смотрел, не отрываясь, и в его глазах плескалась светлая, щемящая грусть пополам с радостью.

Когда музыка умолкла, завершив песню долгим, затихающим аккордом, Игорь и Гермиона замерли. Она — в его объятиях, он — чуть склонив голову, глядя на нее сверху вниз. Тишина длилась, наверное, всего секунду, но для них обоих она растянулась в вечность. В эту секунду не было ни парка, ни людей, ни прошлого, ни будущего. Были только они — и те чувства, что вспыхнули между ними, яркие, как фейерверк в ночном небе.

Гермиона видела, как в его серых глазах, чуть прищуренных, отражаются огоньки гирлянд, и как в глубине их загорается что-то новое, теплое, еще неуверенное, но уже настоящее. Игорь смотрел на ее лицо, разрумянившееся от танца, на легкую улыбку, тронувшую губы, на россыпь веснушек, что золотилась на переносице, и думал о том, что она — самое прекрасное, что он видел в своей жизни. И это было странно, и страшно, и правильно одновременно.

Гром аплодисментов обрушился на них внезапно, заставив вздрогнуть и очнуться. Гермиона, почувствовав, как краска заливает щеки, уткнулась лбом в грудь Игоря, пряча смущенную улыбку. Игорь, краснея до корней волос — командир отделения, мастер спорта по самбо, человек, который не боялся ни пуль, ни начальства, — стоял и не знал, куда деть глаза. Но руку с талии Гермионы он не убрал. И она не отстранилась. Потому что они чувствовали — это правильно. Только это и правильно. То, ради чего только и стоит жить.

Из толпы к ним вышел фотограф — невысокий мужчина в льняной рубашке с закатанными рукавами и цифровой зеркальной фотокамерой на ремне. За его спиной висел компактный портативный принтер, из которого уже выползал глянцевый снимок. Фотограф вытянул его, помахал в воздухе давая чернилам схватиться и, не глядя, протянул Игорю и Гермионе.

— Это вам, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Бесплатно. Наоборот, это я должен заплатить вам обоим. За такой кадр... За то, что я увидел сегодня. Возможно, это лучший снимок в моей жизни.

Они взяли фото — и ахнули. На снимке, схваченном в самый разгар танца, они застыли в движении: Игорь, чуть склонившийся над Гермионой, его рука, уверенно лежащая на ее талии, ее голова, откинутая назад, рассыпавшиеся волосы, закрытые глаза и улыбка — такая счастливая, что у того, кто смотрел на фото, начинало щемить сердце. Свет гирлянд размывался золотым ореолом, и казалось, что они танцуют в каком-то ином, волшебном измерении.

— Я вывешу его на своем рекламном щите у входа в парк, если вы позволите, — добавил фотограф, и в его глазах блестели слезы. Он и сам смутился этой своей внезапной чувствительности, но ничего не мог с собой поделать. — Творческий человек, понимаете... Эмоции чувствую.

— Конечно, да, мы не против, — ответили Игорь и Гермиона почти одновременно, и, переглянувшись, чуть не прыснули со смеху от такой синхронности.

— Сговорились уже, — смущенно пробормотал Игорь, пряча улыбку.

— Ага, — подхватила Гермиона, все еще держа его за руку, и в ее карамельно-карих глазах заплясали чертики. — Только что на танцплощадке решили, что будем теперь говорить хором. Удобно же.

Он засмеялся — негромко, удивленно, словно сам не ожидал от себя такого. И, посмотрев на нее, на эту странную, смешную, невероятную девушку с книгой в руке и горящим взглядом, вдруг понял, что хочет, чтобы этот вечер не заканчивался. Никогда.

Фотограф, улыбнувшись своим мыслям, отошел в сторону, давая им пространство. Аплодисменты стихли, пары снова начали кружиться в вальсе, жизнь парка вернулась в свое привычное русло. Но для них двоих время словно замерло.

Гермиона, справившись с волнением, подняла на Игоря глаза:

— Так что... я обещала тебе кое-что объяснить, помнишь? — она чуть прикусила губу. — Насчет Гарри Поттера, магии и почему я назвала тебя героем.

Игорь кивнул, все еще не выпуская ее ладони:

— Помню. И, знаешь... я готов слушать. Хоть всю ночь.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него внутри что-то переворачивалось.

— Тогда пошли. Тут недалеко есть скамейка под липой. Я там сегодня книгу читала... И кажется нашла свою судьбу.

Глава четвёртая

За несколько часов до этого тревожного вечера, ещё в середине дня, Гермиона вышла из подъезда, прижимая к груди книгу. Около цветочной клумбы у дома она остановилась и подняла взгляд на окна своей квартиры. Она знала: папа сегодня на параде, мама готовит праздничный ужин. И улыбнулась — тепло и светло, как умеют улыбаться только дети, выросшие в любви.

Мысленно Гермиона вернулась в квартиру, ещё раз обняла родителей. За завтраком отец, несмотря на свою генеральскую выправку, собственноручно нарезал ей хлеб и пододвинул масло — молча, по-отечески заботливо.

— Какие планы на сегодня? — спросил он, отодвигая пустую чашку. Голос у него был спокойный, но в глазах мелькнула та особая отцовская теплота, которую Гермиона замечала только в минуты редкой откровенности.

— Во второй половине дня хочу прогуляться в парке, почитать книгу, — отозвалась она, откусывая от бутерброда. — Часа в два, когда солнце будет в самый раз. Погода сегодня чудесная — грех сидеть дома.

Отец одобрительно кивнул, взглянул на часы и поднялся.

— А мне пора. Парад не ждёт, — сказал он, одёрнув китель. — Ты уж без меня правильно распорядись досугом.

Он обернулся уже в дверях, коротко, по-военному, улыбнулся. Мама погладила Гермиону по голове и сказала:

— Доча, будь осторожна. Мы тебя очень любим.

Гермиона чмокнула мать в щёку.

— Люблю вас бесконечно.

Отец уже перед уходом снова подошёл, крепко обнял её за плечи.

— В парке не задерживайся до темноты, — добавил он негромко. — К ужину ждём.

Гермиона улыбнулась, до двух часов у неё было ещё полно времени, чтобы выбрать книгу, переодеться и никуда не спеша подышать весной.

Гермиона обожала родителей.. Для неё папа был не просто генералом — а самым сильным и справедливым человеком на свете. Возвращаясь с работы, он всегда находил время проверить уроки и пошутить.

— Ну-ка, показывай, что там у нас по математике, — говорил он, снимая китель и усаживаясь рядом. — Если решишь больше, чем я, — обещаю завтра купить тебе ту самую книгу о Гарри Поттере.

— Пап, ты же знаешь, я всегда решаю больше, — смеялась Гермиона, пододвигая тетрадь. — Но книгу всё равно купи, договорились?

Владимир Николаевич Баринов, грозный для подчинённых, дома превращался в мягкого, чуть неуклюжего в проявлениях нежности отца. Он гордился дочерью и частенько говорил жене:

— Дарья, ты посмотри на неё. Наша Гермиона — умница, красавица, вся в тебя.

— А то ты не знал, кого растишь, — улыбалась мать в ответ.

— Моя маленькая учёная, — называл он её в шутку, хотя ворчал на вечные книги: — Опять читаешь за ужином? Хоть ложку в руку возьми?

А сам тайком, при встрече с сослуживцами, хвастался: «Дочь моя знает наизусть половину „Войны и мира“. Я и начало то не помню, а она — хоть сейчас процитирует».

Мама — её главный собеседник по литературе. Они могли часами спорить о Толстом и Достоевском, и Дарья никогда не снижала планку, разговаривала с дочерью как с равной.

— Ты не понимаешь, мам, — горячилась Гермиона за чаем. — Достоевский не мрачный, он глубокий. Там каждая страница — как прикосновение к живому нерву.

— А я и не спорю, — спокойно отвечала Дарья. — Я лишь говорю, что Толстой — это дыхание. Широкое, ровное. Достоевский — это пульс. Прерывистый, болезненный. Но оба — гении. Ты просто выбери, что ближе твоему сердцу сегодня.

Дарья Баринова, кандидат филологии, видела в Гермионе не просто дочь, а самого дорогого друга. Она знала, что Гермиона одинока в школе — сверстникам с ней неинтересно, они считали её заучкой. Мать переживала за это, но находила нужные слова для поддержки.

Однажды вечером Гермиона пришла расстроенная, чуть ли не в слезах.

— Мам, почему я не могу быть как все? — спросила она, уткнувшись в плечо матери.

Дарья погладила её по голове.

— Ты не как все, и это твоя сила. Книги — это верные друзья. Настоящие люди придут потом, когда ты научишься различать души так же хорошо, как различаешь стили. Я верю в тебя, дочка.

Эта любовь — трёхсторонняя и тёплая, как старый добрый клетчатый плед, — согревала их всех. Поэтому, когда время уже далеко после ужина, а Гермионы нет, для родителей это не просто отсутствие ребёнка. Это разрыв ткани, в которой каждая нить держала их вместе.

Вечером девятого мая 2005 года. Квартира Бариновых в центре города. В гостиной тикают настенные часы, и Дарья мерит шагами комнату из угла в угол, то и дело бросая взгляд на циферблат. Стрелки показывают почти десять вечера.

Дарья нервно теребит край шарфа:

— Володя, уже поздний вечер… Она ушла в половине третьего. Гермиона никогда так не задерживается без предупреждения. Мы же договаривались: если что-то меняется — она звонит из автомата или заходит к тёте Зое на проспект.

Владимир сидит за столом. Парадную форму он снял после праздника, но орденские планки всё ещё блистают на кителе. В руке — трубка стационарного телефона, пальцы барабанят по столу. Голос низкий, с металлическими нотками, но сквозь них пробивается тревога:

— Я уже обзвонил всех, кого мог. Библиотека закрыта с девятнадцати . Тётя Зоя говорит — не заходила. В парке спрашивал у дежурного наряда: патруль видел девушку с книгой на скамейке у пруда около шести, но потом она ушла вглубь аллеи. Больше её не видели.

Владимир резко встаёт, одёргивает форменную рубашку.

— Я звоню в дежурную часть. Поднимаю личный состав, кто на смене. Объявляю ориентировку.

Дарья всплескивает руками:

— Володя, ты же знаешь Гермиону! Она ответственная, собранная. Если бы попала в беду — она бы нашла способ дать знать. Может, просто увлеклась чтением и потеряла счёт времени? Она ведь может, ты знаешь. Темнеет сейчас поздно…

Владимир отвечает жёстко, но без крика:

— Даша. Ты сама сказала: она ушла в половине третьего дня. Сейчас, он смотрит на наградные часы: почти десять. Твоя дочь — моя дочь. Она умница, но она живёт в книгах. А вокруг — город, салюты, толпы… Девочка без телефона, одна в парке. Мы не имеем права ждать.

Он набирает номер:

— Алло, дежурный по управлению. Генерал-лейтенант Баринов. Составляю ориентировку на пропавшую. Гермиона Баринова. Мою дочь. — Пауза. — Да, собственную. Примите данные. Пока он говорит по телефону, пальцы его нервно барабанят по столу, но голос остаётся твёрдым.

Пока Владимир диктует приметы — рост сто шестьдесят восемь, худощавая, длинные тёмные волосы до пояса, заплетены в косу, одета в бежевое ситцевое платье и синий берет, при себе книга в тёмной обложке, «Гарри Поттер», если не ошибаюсь, — Дарья кусает губу и заглядывает в Гермионину комнату смотрит на письменный стол. Там аккуратной стопкой лежат тетради, а сверху — записка, оставленная с утра: «Мам, пап, я в парк. Вернусь к ужину. Целую. Гермиона.» Дарья ходит по комнате, собирает мелочи, поправляет подушку на кровати, проводит рукой по корешкам книг на полке. Она пытается сохранить рассудок через привычный порядок вещей. Останавливается у стола, где остывает нетронутый чай, и говорит вслух, скорее себе, чем мужу:

— Она же умница. Она не пропадёт. Она знает город, знает, как себя вести. Я её учила. Она всегда пишет записки. Всегда. Если она не вернулась к ужину — значит, что-то помешало. Но она же взрослая, Владик…

Голос её дрожит, и Владимир, закончив очередной звонок подходит к жене, кладёт руки ей на плечи. Голос его глух, но твёрд:

— Я вызвал наряды для прочёсывания центрального парка. И ещё несколько человек к прудам — вода сейчас холодная, упаси господь, если оступилась в темноте… Но ты держись. Я уже подключил всех, кого мог. Найдём. Я сам поеду.

Он уже надевает фуражку и обычную повседневную форму, берёт ключи от служебной «Волги». Дарья всхлипывает, но сдерживается:

— Я с тобой.

— Оставайся дома. Вдруг она позвонит или сама вернётся. Если объявится — сразу звони мне на мобильный. И держи телефон свободным.

На прощание он целует её в лоб и выходит. Дарья остаётся одна в прихожей, сжимая в руке ту самую записку.

Владимир, садясь в машину, сжимает руль так, что белеют костяшки. Он думает: «Только бы с девочкой моей ничего не случилось. Она у нас одна. Она — всё».

А Дарья сидя на кухне перебирает чётки — старую бабушкину вещь, как талисман — и шепчет: «Господи, сохрани мою доченьку. Она такая светлая, такая добрая. Мы без неё не сможем».

Они — семья, в которой любовь не выставляют напоказ, но она пронизывает каждое действие: от отцовской щепотки соли в суп до маминой закладки в книгу, которую та оставляет на видном месте каждое утро.

Глава пятая. Поиск успешный.

Центральный парк, поздний вечер. Девятое мая две тысячи пятого года.

Патрульные — капитан и младший лейтенант — прочёсывали аллеи с фонариками и наконец вышли к дальней скамейке у старой липы. Луч света выхватил две фигуры: девушка в бежевом платье и синем берете сидела с книгой на коленях, а рядом с ней — парень в безупречной суворовской форме. Гимнастёрка чистая, ни одной порванной нитки. Оба сидели близко друг к другу — голова девушки почти касалась плеча курсанта.

— Гражданка Баринова? — строго, но с облегчением спросил капитан.

Гермиона вздрогнула и подняла побледневшее лицо.

— Мы вас обыскались. Родители на ушах стоят. А это кто с вами — попутчик ваш?

Игорь встал, чуть заслоняя собой девушку. Он был высок, подтянут, на нём не было ни единого следа недавней стычки с хулиганами. Лейтенант сначала вгляделся в кадета, а затем резко произнёс:

— Товарищ капитан, это же он. Гончаров Игорь, курсант Московского Суворовского. Проходит по ориентировке: нападение на троих учащихся ПТУ. Подходит под фоторобот. Они обращались в травмпункт — от госпитализации отказались, у двоих ушибы мягких тканей, у одного — лёгкое сотрясение.

— Задержать обвиняемого, — негромко приказал старший по званию.

Лейтенант схватил Игоря за локоть:

— Курсант, вы задержаны. Руки за спину.

Гермиона вскочила, прижимая книгу к груди. В глазах у неё стояли искренние слёзы, а голос срывался:

— Нет! Не смейте! Не трогайте его! Он не виноват! Он меня спас! Эти хулиганы пристали ко мне, тянули меня за косу, окружили, я кричала… Игорь услышал, подбежал, заслонил меня, сказал им уйти. А они набросились на него втроём. А он… он их просто оттолкнул. Одного за другим. Чисто и быстро, как в кино. У них — ни царапины, даже синяков не было, я видела — они сами ушли! Он защищал меня… Он не нападал, он оборонялся!

Она уже почти задыхалась от плача. Игорь ободряюще улыбнулся ей, взял за руку, даря тепло, и шепнул еле слышно, одними губами:

— Всё будет хорошо.

Патрульные переглянулись. Задерживать курсанта не спешили, но и не отпускали. Форма на нём была идеальной. Костяшки — без следов боя. Если бы не ориентировка, никто бы и не подумал, что он участвовал в потасовке. Капитан, поняв, что здесь не всё чисто, и не отпуская взгляда от Игоря, поднёс рацию к губам:

— Первый — Седьмому. Срочно: задержать тех троих, кто подал заявление на курсанта-суворовца. Группа — в полном составе. Взять показания и явку с повинной обговорить, если что не так. Приступайте. Жду доклад.

Из рации с помехами донеслось: «Вас понял, работаем».

Повисла тишина. Капитан держал Игоря под прицелом цепких глаз, но было видно, что сам он в ситуации сомневается. Игорь стоял спокойно, не делая резких движений. Гермиона кусала губу, не сводя с него глаз.

Прошло минут двадцать — самых долгих в жизни Гермионы. Игоря так и не обыскали, не надели наручники: лейтенант держал его за локоть, спокойно, без агрессии. Капитан успел доложить сложившуюся обстановку командованию. Рация зашипела, и раздался голос дежурного:

— Седьмой — Первому. Задание выполнено. Все трое доставлены в участок, далеко не ушли — пили пиво в соседнем дворе. Совсем обнаглели. Сильно испугались группы и сразу, на месте дали признательные показания: напали первыми, угрожали гражданке, курсант вмешался и предупредил. Силу применил после отказа прекратить. Претензий к курсанту не имеют. Боятся, что им срок повесят за нападение на девушку. Ждём указаний.

В этот момент к скамейке, визжа тормозами, подлетела служебная «Волга» тёмно-серого цвета с проблесковым сигналом на крыше. Лейтенант выдохнул, отпустил локоть Игоря и повернулся к машине, из которой вышел Владимир Баринов в полной генеральской форме. Генерал уже был в курсе того, что произошло: ему доложили из управления, и он тут же в машине позвонил Дарье.

— Всё в порядке, милая. Нашлась дочка, в парке сидела, про время забыла.

— Что? Нет, подробности дома. Выдохни, приляг, скоро приедем.

Капитан чётко, с облегчением в голосе доложил:

— Товарищ генерал-лейтенант! Докладываю: все трое участвовавших в инциденте задержаны, доставлены в участок, дали признательные показания. Нападение на вашу дочь подтверждается. Курсант Гончаров действовал в рамках необходимой самообороны. Претензий к нему нет. Ориентировка снята.

Владимир смотрел на дочь — живую, невредимую, но всю в слезах. На мгновение застыл, потом подошёл быстрым шагом и крепко обнял её, прижимая к груди. Она уткнулась носом в отцовский китель и всхлипнула. Голос Владимира дрожал, но он держался:

— Гермиона! Доченька!.. Ну что ты, что ты, глупая. Я здесь, папа здесь. Всё уже позади.

Гермиона подняла голову и выдала прерывисто, почти шёпотом, но с той отчаянной искренностью, на которую способна только влюблённая девушка:

— Папа… Папочка… Я влюбилась. Я влюбилась в него. Он меня спас. Трое напали, а он даже не испугался… Он такой… такой… И знаешь, папа… — она судорожно вздохнула и посмотрела на отца сияющими глазами. — Это же Гарри! Я сразу поняла! Он вылитый Гарри Поттер, только в суворовской форме! У него глаза… и шрам на брови… Я думала, таких не бывает! А он есть! Есть! Папа, не забирай его, пожалуйста… Он хороший, и он ни в чём не виноват!

Владимир смотрел на дочь. Она всё ещё всхлипывала, прижималась к нему, но украдкой бросала взгляд на Игоря с таким обожанием, что у любого отца ёкнуло бы сердце. Игорь стоял по стойке «смирно», но на лице — ни тени страха. Только лёгкая улыбка, обращённая к ней.

Владимир медленно перевёл взгляд с дочери на Игоря. Курсант стоял навытяжку — спина прямая, взгляд открытый, но без вызова. На брови действительно виднелся тонкий, белый, старый шрам. Гимнастёрка чистая. Ни синяков, ни ссадин.

— Курсант. Докладывай обстановку. По форме. Как ты отбился от троих, если на тебе ни царапины и форма идеальная? — спросил Владимир пристально, чуть прищурившись.

Игорь чётко, как на рапорте, но без тени рисовки ответил:

— Товарищ генерал-лейтенант! Курсант Игорь Гончаров. Мастер спорта по самбо. Имею первый взрослый разряд по дзюдо. Около девятнадцати ноль-ноль, следуя по аллее, увидел троих неизвестных, пристававших к… — голос его запнулся, — Гермионе. Я предпринял меры по пресечению противоправных действий. Они попытались оказать активное сопротивление. Я применил приёмы рукопашного боя для самообороны. Гермиона не пострадала. Парни физически развитые, но без подготовки рукопашного боя. Уличная манера, обычная драка. Приёмы провёл контролируемо: заломы, болевые приёмы, броски без добивания. Достаточно, чтобы они прекратили агрессию и не смогли преследовать. Моя форма не пострадала, так как контакта с землёй я не допускал.

Владимир слушал молча, чуть приподняв бровь. Затем его взгляд потеплел. Он вздохнул, провёл рукой по лицу, и в уголках его губ появилась чуть заметная усмешка.

— «Гарри», значит… — он покачал головой, пожимая руку Игорю. — Курсант Гончаров. Вольно и свободны. Но завтра в девять утра жду вас в управлении — для дачи полных объяснений и оформления благодарности, если всё действительно так происходило. А пока — садитесь в машину. Подвезу до училища. А то моя дочь всё равно вас так просто не отпустит, я чувствую.

Гермиона слабо улыбнулась сквозь слёзы и благодарно сжала отцовскую руку. Игорь коротко, с достоинством кивнул:

— Спасибо, товарищ генерал-лейтенант.

Москва, улица Енисейская, 41. Около половины двенадцатого ночи. Фасад Суворовского училища тускло подсвечен жёлтыми фонарями. «Волга» генерала Баринова мягко притормозила у главных ворот. Владимир заглушил двигатель. Игорь сидел на заднем сиденье рядом с Гермионой — она задремала, уронив голову ему на плечо, и даже во сне крепко держала его за рукав гимнастёрки, словно боялась, что он исчезнет. Владимир обернулся с переднего сиденья. Смотрел на эту картину — дочь, прильнувшая к курсанту, — и вместо того чтобы сделать замечание, лишь тепло, чуть заметно улыбнулся в усы.

— Курсант Гончаров. Прибыли, — тихо сказал он, чтобы не разбудить Гермиону.

Игорь осторожно, стараясь не потревожить спящую девушку, высвободил рукав. Гермиона вздохнула во сне, нахмурилась, но не проснулась. Игорь посмотрел на неё мгновение — в его взгляде смешались нежность и строгая сдержанность, которую воспитала в нём суворовская школа. Затем он подхватил свою фуражку, поправил ремень и аккуратно, без лишнего шума, выбрался из машины. Владимир вышел следом. Дверца осталась открытой — в салон тянуло тёплым, но сырым майским воздухом.

— Гермиона, мы на месте. Просыпайся, — сказал Владимир уже на улице, обычным голосом, но с отцовскими нотками.

Гермиона вздрогнула, открыла глаза. Несколько секунд смотрела непонимающе, потом узнала фасад училища и — Игоря, стоящего у распахнутой дверцы. Она мгновенно покраснела и поправила растрепавшиеся волосы.

— Уже приехали?.. — спросила она сонно, но с улыбкой.

Она выбралась из машины, зябко кутаясь в плащ. Владимир положил руку ей на плечо.

— Дочка, постой здесь минуту. Я провожу курсанта и решу вопрос с дежурным, чтобы у него не было неприятностей из-за опоздания после отбоя, — сказал он строго, но мягко.

Гермиона благодарно кивнула и осталась у машины, провожая их взглядом. В свете фонарей она видела, как отец идёт рядом с Игорем, чуть вполоборота, что-то негромко говоря. Игорь слушал, держа спину прямо, но без напряжения — как равный, но соблюдающий субординацию.

Они подошли к контрольно-пропускному пункту у ворот. Дневальный — суворовец на дежурстве — при виде генерала вытянулся по струнке и браво доложил:

— Товарищ генерал-лейтенант! За время моего дежурства происшествий не случилось! Докладывает суворовец Петров!

Владимир козырнул в ответ, молча кивая. Как раз из дверей КПП вышел дежурный офицер — капитан с усталым, но настороженным лицом. Увидев генерала, он мгновенно подтянулся, глаза округлились.

— Товарищ генерал-лейтенант! — быстро одёргивая китель, произнёс он. Бросив взгляд на Игоря, стоящего рядом с генералом, он осторожно спросил: — Капитан Соколов. Возникли вопросы?

Владимир остановился перед ним. Посмотрел спокойно, по-хозяйски. В руке он держал свою генеральскую фуражку.

— Капитан Соколов, — голос его был ровным, но с отчётливыми нотками одобрения. — Довожу информацию. Сегодня вечером ваш курсат — Игорь Гончаров — проходя по Центральному парку, предотвратил нападение трёх лиц на мою дочь. Применил физическую силу в рамках необходимой обороны. Действовал чётко, грамотно, с разумным и своевременным проявлением силы. Благодаря его навыкам и самообладанию моя дочь не пострадала, нападавшие задержаны и дают признательные показания. Вернулся он к месту дислокации с опозданием по уважительной причине — в связи с дачей объяснений — и по моему личному распоряжению.

Дежурный офицер слушал, и по мере того как до него доходила суть, его лицо менялось — от настороженности к удивлению, а затем к явному уважению. Он перевёл взгляд на Игоря — тот стоял по стойке «смирно», но без тени улыбки или хвастовства. Он был серьёзен и спокоен. Просто выполнял свой долг.

Владимир чуть тише, наклоняясь ближе к капитану, добавил:

— И ещё, капитан. От себя лично и от лица нашей семьи — передайте командиру училища, начальнику курса и, в первую очередь, вам — спасибо. Спасибо за то, что воспитали такого человека. Честного, смелого, грамотного. В наше время это дорогого стоит. У вас — отличный курсант. Берегите его.

Он крепко, по-мужски, пожал руку капитану Соколову. Капитан, слегка ошеломлённый, но польщённый, ответил рукопожатием и коротко козырнул:

— Благодарю, товарищ генерал-лейтенант. Для нас это важно. — Он перевёл взгляд на Игоря. — Курсант Гончаров. За опоздание после отбоя — предупреждение записать в журнал, последствий не будет. Вы действовали по обстоятельствам и по распоряжению старшего офицера. Можете следовать в казарму.

Игорь щёлкнул каблуками, чётко отдал честь:

— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите идти?

Владимир посмотрел на него. В его взгляде была смесь тепла, одобрения и того особого уважения, которое один мужчина испытывает к другому, пусть и младшему.

— Разрешаю. Ступайте, курсант. И помните: завтра в девять тридцать жду вас у себя для официального оформления показаний. — Он чуть понизил голос, с едва заметной улыбкой. — И — спасибо вам. За мою девочку.

Игорь задержался на мгновение, затем коротко, но искренне кивнул:

— Рад был помочь. Честь имею.

Он повернулся и чётким, твёрдым шагом ушёл в сторону казармы, скрываясь в темноте плаца. Капитан Соколов проводил его взглядом и покачал головой, чуть хмыкнув.

— Вот это да… — тихо, как бы про себя, произнёс он. — А ведь я его на комиссии помню — скромный, тихий мальчик, из провинции. Кто ж знал…

Владимир с улыбкой повернулся и пошёл обратно к машине, где его ждала закутанная в его форменный плащ дочь, смотревшая в сторону удаляющегося силуэта Игоря с такой надеждой и нежностью, что у любого дрогнуло бы сердце.

— Поехали, дочка, — сказал он, подходя и беря её под руку. — Завтра у тебя будет день, чтобы познакомиться с ним поближе. Всё только начинается.

Гермиона подняла на отца сияющие глаза, прижалась к его плечу и шепнула:

— Спасибо, папа.

Они сели в машину. «Волга» мягко тронулась с места и исчезла в ночной Москве, оставляя за кормой подсвеченные ворота Суворовского училища. А вчерашний вечер превратился в легенду, которую — и это чувствовалось — будут вспоминать ещё долго.

Дарья не спала. Она сидела в кресле у прихожей, накинув шаль поверх домашнего платья. На журнальном столике стоял остывший чай, который она грела уже три раза и к которому так и не притронулась. В руке она комкала платок, не замечая этого. Когда за окном раздался шелест шин «Волги» по гравию — тихий, едва уловимый, — Дарья вскочила и бросилась к двери, не дожидаясь звонка.

Щелчок замка — и она уже стояла в проёме, вглядываясь с порога в дочь. Гермиона застыла на лестничной клетке — бледная, красноглазая, но с той особенной, светлой улыбкой, которую мать не видела у неё уже много лет. За спиной дочери маячил Владимир, мягко подталкивающий её вперёд, и сам добродушно улыбался.

Дарья сначала схватила Гермиону за плечи, осмотрела с головы до ног — всё ли в порядке, не напугана ли. Взгляд её метался по лицу дочери, ища ответа на невысказанный вопрос. Затем она прижала Гермиону к себе так крепко, что та ойкнула.

— Гермиона… Гермиона, девочка моя… Я тут чуть с ума не сошла! — голос Дарьи дрожал. — Володя звонил, сказал, что всё хорошо, что нашли, — а я всё равно не могла уснуть, всё мерещилось…

Она отстранилась, заглядывая дочери в глаза.

— Ты цела? Никто тебя не тронул?

Гермиона шмыгнула носом — глаза снова налились слезами, но она улыбалась:

— Мамочка, я цела. Со мной всё хорошо. Честное слово.

Они прошли в гостиную. Пока Дарья хлопотала — наливала свежий чай, доставала малиновое варенье, — Гермиона села на диван, поджав под себя ноги, и укрылась пледом, которым мама укутала её, как в детстве.

Владимир остался в дверях, скрестив руки и прислонившись к косяку. Он смотрел на них обеих, и в глазах его застыло тихое, усталое, но оттого ещё более глубокое счастье.

Дарья села напротив дочери, наклонилась вперёд и взяла её за руки.

— Ну, рассказывай. Всё с самого начала. Как ты осталась так поздно в парке? Почему одна?

Гермиона вздохнула, сжала мамины пальцы и начала:

— Я всегда одна гуляю. Я читала… Потом я опять гуляла… Хотела подумать. Я… ну, ты знаешь, у нас в лицее говорили, что завтра на линейку приедет суворовское училище. Мне было обидно, что меня не взяли. Взяли только активисток. Я хотела побыть одна и пошла в Центральный парк… Думала: раз уж я не могу участвовать, хоть книжку с собой возьму, почитаю на скамейке… — она виновато опустила глаза. — Я не думала, что так поздно получится. Села на скамейку… Просто зачиталась.

Дарья вздохнула, покачала головой, но без упрёка:

— Ох, доченька… Вечно ты с этими книгами. Ну и что случилось потом?

Голос Гермионы стал тише, она инстинктивно сжалась:

— Ко мне подошли трое. Пьяные, кажется… Или просто наглые. Стали приставать, тянуть за косу, окружили, чтобы я не ушла. Я крикнула… И тут, откуда ни возьмись, появился он. Суворовец. Игорь.

Её голос изменился, потеплел, глаза загорелись.

— Он шёл мимо. Услышал, как я крикнула. Подбежал, встал между мной и ними. Очень спокойно сказал: «Отойдите от девушки». А они не отошли, набросились на него. А он… Мама, ты бы видела! Он их уложил за несколько секунд. Одного — броском через бедро, второго — заломом, третий сам упал, споткнувшись. Даже форму не помял. Я думала, так только в фильмах бывает!

Дарья слушала, приоткрыв рот, и по мере рассказа лицо её менялось — от испуга к изумлению, а потом к мягкой, понимающей улыбке. Она уже догадывалась, что будет дальше, потому что знала свою дочь.

— И ты… влюбилась? — осторожно спросила Дарья.

Гермиона покраснела до корней волос, но не отвела взгляд. Она кивнула, а потом выпалила одним духом:

— Мама, он вылитый Гарри Поттер! У него шрам на брови, и глаза серо-голубые, как у Рэдклиффа, и он такой серьёзный, но добрый! Я когда его увидела — у меня сердце остановилось. Я думала, таких не бывает. А он есть! Есть! И он меня спас! И папа сказал, что завтра вызовет его в управление для оформления благодарности! И мы ехали вместе в машине, он сидел рядом, и я даже дышать боялась… Мамочка, я, наверное, глупость говорю, но я правда… правда…

Она замолчала, потому что голос сорвался. Но улыбка — сияющая, счастливая — сказала всё за неё.

Дарья смотрела на дочь. Мгновение она молчала, а потом притянула Гермиону к себе, поцеловала в макушку и погладила по голове, как в детстве.

— Хорошая моя… Ничего ты не глупость говоришь. Я так рада, что ты цела. И что рядом оказался хороший человек. А то, что он на Гарри Поттера похож… — Она засмеялась сквозь слёзы. — Ну, значит, судьба. Ты же у меня всегда верила в чудеса. Вот тебе и чудо, прямо из книжки.

Гермиона уткнулась носом в мамино плечо и всхлипнула — уже не от страха, а от счастья.

Владимир тихо подошёл, сел на подлокотник дивана и положил руку на плечо жене. Они оба смотрели на дочь, и в глазах у обоих читалась одна и та же мысль: «Мы её так любим… Лишь бы ей было хорошо».

Дарья подняла голову и взглянула на мужа. Они поняли друг-друга без слов. Владимир едва заметно кивнул: мол, всё в порядке, парня я проверил, всё чисто. И Дарья улыбнулась, промокая уголки глаз платком.

За окном была ночная Москва. Не тишина, но обычные звуки мегаполиса, к которым привыкаешь и перестаёшь замечать. А в этой квартире, при свете уютной лампы, наконец-то воцарился покой.

УВД по ЦАО города Москва. Десятое мая. Около десяти утра.

В кабинете следователя Сергея Иванова.

В кабинете царила деловая атмосфера. За столом сидел следователь Сергей Иванов — мужчина лет сорока с цепким взглядом и спокойными, выверенными движениями. Его совсем недавно перевели в Москву из Чеботаевска за раскрытие особо важного дела, и он был лучше многих «столичных штучек». Ох, много тогда всего случилось: и погоны полетели, и головы — выражаясь образно. У него была собранная, чуть суровая манера держаться, прямой, чуть отстранённый взгляд. Сразу становилось понятно, что он — высокий профессионал и приверженец своего дела. Напротив него, прямо держа спину, сидел курсант Суворовского училища Игорь Гончаров — подтянутый, с аккуратной стрижкой и ясными глазами, на груди — парадная награда за участие в Параде Победы. Рядом в кресле расположился генерал-лейтенант Владимир Баринов, первый заместитель главного по Москве, — человек с властной осанкой и внимательным, но добрым взглядом.

— Итак, Игорь, — начал Иванов, просматривая протокол, — это просто формальная процедура. Не волнуйтесь, соберитесь. А теперь расскажите, как всё произошло.

Игорь, коротко кивнув, начал рассказывать:

— После окончания Парада Победы я получил увольнительную и отправился в Центральный парк. Гулял, отдыхал, ел мороженое.

Иванов усмехнулся:

— Можно и без таких подробностей.

— Понял, так точно. Продолжаю без лишних подробностей. Увидел троих парней — они приставали к девушке, вели себя агрессивно, переходили на оскорбления. Не бандиты, нет. Подвыпившая районная шпана. Она пыталась уйти, но они её окружили, взяли в кольцо. Она уже упиралась спиной в дерево.

При этих словах генерал стиснул зубы, желваки заиграли на щеках, а руки невольно сжали подлокотники кресла до побелевших костяшек. Он искренне сопереживал; тот вечер вставал перед глазами как наяву. Игорь продолжал:

— Я подошёл, попросил их прекратить приставать к девушке. Они ответили отказом, начали толкаться, полезли в драку. Я применил приёмы самбо — рассчитал силу так, чтобы только обезвредить, но не нанести тяжёлых повреждений. Двоих уложил на землю болевыми приёмами. Третий же, испугавшись, бросился бежать, но споткнулся, упал и ударился головой о бордюр тротуара, но быстро встал и незаметно ушёл в сторону выхода из парка. После этого мы с девушкой познакомились, потом танцевали… — при этих словах он невольно покраснел. — Затем сели на скамейку под липами и долго разговаривали. — Игорь на мгновение запнулся и бросил короткий взгляд на генерала Баринова. — Она успокоилась, поблагодарила. Мы говорили о жизни, об учёбе…

Иванов вопросительно поднял бровь, глянул в протокол:

— У пострадавших — двое с лёгкими ушибами, третий с небольшим сотрясением от падения. Но все трое написали заявления, что претензий к вам не имеют, и признали свою вину. — Он отложил ручку. — Свидетели и камеры наблюдения всё подтверждают. Претензий к вам нет, Игорь. Вы действовали в рамках допустимой самообороны. И, наоборот, хочу сказать… — он переглянулся с генералом, — такие поступки заслуживают самых лучших слов. Спасибо вам за службу и за человечность.

Его глаза стали тёплыми, но и немного грустными, как будто он что-то вспомнил. (В тот вечер, когда убили его жену, не оказалось рядом такого вот Игоря.)

Генерал Баринов согласно кивнул, повернулся к Игорю и махнул рукой — лёгкий, успокаивающий жест, мол, всё в порядке, не переживай. Затем по-отечески положил руку на плечо курсанта:

— Спасибо, сынок. Ты не просто защитил мою дочь — ты поступил как настоящий офицер. Кандидат в мастера спорта по самбо, участник Парада Победы, а главное — человек с честью и сердцем. Для тебя это не пустые слова. Я же вижу это. Я тобой горжусь.

В этот момент дверь кабинета открылась, и вошёл высокий, статный мужчина в генеральской форме — главный по Москве, генерал-полковник Александр Владимирович.

— Виктор, приветствую! Сергей, рад видеть! — он широко улыбнулся, шагнул к Баринову и крепко, по-мужски пожал ему руку. Было видно, что их связывают давние дружеские отношения.

Затем он перевёл взгляд на Игоря, окинул его цепким, оценивающим, но одобрительным взглядом стальных глаз:

— А это, я смотрю, наш герой? Наслышан, наслышан. — Александр Владимирович подошёл и протянул руку курсанту. Пожатие было крепким и уверенным, отеческим. — Молодец, курсант! В увольнительной после Парада Победы — и вместо того чтобы отдыхать, заступился за честь девушки. Настоящая выучка и характер. Суворовское училище может гордиться таким воспитанником.

Игорь встал по стойке «смирно»:

— Служу России, товарищ генерал-полковник!

— Вольно, — улыбнулся Александр Владимирович. — Ты уже своё дело сделал. И сделал на редкость отлично. Все бы так.

Все четверо мужчин обменялись понимающими взглядами. Формальности были улажены.

А Игорь именно в это время снова видел перед собой те самые карамельные глаза той самой девушки — Гермионы, дочери генерала Баринова. Незабываемый танец, долгие, но так быстро пролетевшие минуты на скамейке, их разговор, её звонкий смех, румянец на щеках… Он понял, что влюбился в неё с первого взгляда. И, кажется — хотелось ему верить, — она чувствовала то же самое.

Владимир Баринов, опытный службист с генеральским опытом, заметил всё. Он видел, с какой ясной улыбкой дочь вчера рассказывала о молодом суворовце. Он промолчал, но про себя подумал: «Из этого парня выйдет толк. И не только на службе».

На следующее утро. Московское Суворовское военное училище. Плац.

Построение личного состава завершилось. Солнце только поднимается над крышами, золотя купола и шпили, но воздух уже прогревается — обещает жаркий майский день. Суворовцы стоят ровными рядами, замерли в ожидании.

На трибуну поднимается генерал-лейтенант Владимир Баринов. Он в парадной форме, при орденах. Рядом с ним — начальник училища и несколько офицеров. Игорь стоит во второй шеренге своего взвода, не подозревая, но догадываясь, что будет дальше. Он внутренне собрался.

Генерал берёт микрофон. Голос его разносится над плацем:

— Товарищи суворовцы! Сегодня у нас не обычный день. Девятого мая вечером один из ваших товарищей — курсант четвёртого курса Игорь Гончаров — проявил мужество и самообладание, достойные настоящего защитника Отечества. Он предотвратил нападение на гражданку, не допустив тяжких и далеко идущих последствий. За образцовое выполнение гражданского и человеческого долга объявляю курсанту Гончарову благодарность с занесением в личное дело!

По строю прокатывается одобрительный гул. Игорь, услышав свою фамилию, на мгновение теряется, но берёт себя в руки — делает шаг вперёд, чеканит шаг к трибуне. Генерал спускается, пожимает ему руку, вручает грамоту. В глазах Владимира — лёгкая теплота, которую не заметил бы посторонний.

Капитан Соколов, стоящий рядом, одобрительно кивает.

После построения генерал незаметно делает знак Игорю задержаться. Они отходят в сторону, к старому кряжистому клёну у края плаца.

— Курсант Гончаров. У меня к вам есть предложение. Мы с начальником управления обсуждали… Когда вы закончите училище — я хотел бы видеть вас в своих рядах. В милиции. У вас есть все данные для оперативной работы. Смекалка, реакция, чувство справедливости. Как смотрите на то, чтобы после выпуска прийти к нам? Я помогу с распределением.

Игорь выпрямляется. В глазах его — искренняя благодарность и решимость:

— Товарищ генерал-лейтенант… Для меня это честь. Я согласен. Спасибо за доверие.

Владимир удовлетворённо кивает. Затем оглядывается — не слышит ли кто — и понижает голос до почти шёпота, с едва заметной, тёплой усмешкой:

— И ещё… Я понимаю, что служба есть служба. Устав, распорядок, наряды. Но раз уж ты теперь — скажем так — под моим негласным покровительством… Считай, что увольнительные тебе будут давать часто. На выходные — обязательно. А иногда и в будни, если понадобится. Гермиона моя… она девочка с характером. Если она кого-то выбрала сердцем — мне с этим не спорить. Да и не хочу. — Он кладёт руку на плечо Игорю. — Короче, я позабочусь. Чтобы вы могли видеться. Но с условием: чтобы моя дочь была счастлива. И чтобы ни одной слезинки. Договорились?

У Игоря перехватывает дыхание. Он смотрит на генерала — и видит в нём не начальника, а отца, который доверяет ему самое дорогое.

— Договорились. Я… я не подведу. Честь имею. — Голос Игоря чуть дрогнул, но звучал твёрдо.

Владимир хлопает его по плечу:

— Вот и славно. Через час жду тебя у ворот. Гермиона уже знает. Погуляете, познакомишься с Дарьей — женой моей. Вечером ждём тебя дома, на чай. Форму можешь оставить, но если хочешь — переоденься в гражданское. День сегодня твой и Гермионы.

Он подмигивает — по-мальчишески, не по-генеральски — и уходит к штабу, оставляя Игоря стоять под клёном с грамотой в руках и сбивчиво бьющимся сердцем.

________________________________________

Час спустя. Центр Москвы.

Игорь стоит у ворот училища в гражданском — простые светлые брюки, рубашка с коротким рукавом, лёгкая куртка. В руках — небольшой букет полевых ромашек, которые он купил у старушки на углу.

Подъезжает знакомая «Волга». Из неё прямо выпархивает — других слов и не подобрать — Гермиона: в лёгком ситцевом платье в горошек, с распущенными волосами, сияющая. Она бросается к нему, но в последний момент тормозит, смущаясь, и просто протягивает руку.

— Здравствуй, — говорит она счастливо.

— Здравствуй. Это тебе. С добрым утром, — Игорь улыбается, протягивая ромашки.

Она принимает букет, вдыхает запах, и глаза её становятся влажными. Из машины выходит Дарья — в кремовом костюме, с лёгкой шляпкой, приветливая.

— А это, наверное, тот самый герой? Здравствуйте, Игорь. Я — Дарья, мама Гермионы. Знаю. И очень рада познакомиться. — Она тепло улыбается. — Ну что, молодёжь, куда вы нас поведёте?

Игорь здоровается с Дарьей, целует ей руку — та от неожиданности краснеет и смеётся. Гермиона смотрит на него с обожанием.

— Я думал… Может, в Александровский сад? Там сейчас сирень цветёт. А потом, если позволите, я бы всех пригласил в кафе неподалёку — там отличные пирожные и кофе. Я знаю одно место…

Дарья и Гермиона переглядываются. Дарья кивает.

— Ведите, курсант. Сдаёмся на вашу милость.

Они идут втроём (Владимир присоединится позже) по Москве. Утро тёплое, солнечное. Гермиона то и дело касается руки Игоря, будто проверяя, что он не сон, что он вот здесь, рядом. Он осторожно берёт её ладонь в свою и бережно сжимает тёплые пальцы. Дарья идёт чуть позади, видит этот невинный, но такой многообещающий жест и улыбается своим мыслям.

Вечер. Квартира Бариновых на Кутузовском.

Большая гостиная залита тёплым светом от старинной люстры с абажуром. На кухонном столе из лиственницы — скатерть с вышивкой, домашний яблочный пирог, смородиновое варенье, чай в пузатом заварочном чайнике с гжельской росписью. Атмосфера полна домашнего счастья и уюта. Гермиона сидит рядом с Игорем на диване, их плечи соприкасаются. Владимир — в домашнем вязаном жакете и тапках, но не потерявший генеральской стати — расположился в кресле. Дарья разливает чай в тончайшие, изящные чашки из костяного фарфора.

Разговор течёт легко. Игорь рассказывает о себе — скупо, но открыто. О детдоме в Тамбове, о том, как попал в училище, о своей мечте служить. Но когда Дарья спрашивает о родителях — на мгновение повисает тишина.

— Я их почти не помню. Мне было шесть лет. В девяносто втором… Мы ехали из области в город. На трассе остановили машину. Вооружённые люди. Они хотели забрать всё — деньги, документы, саму машину. Отец пытался защитить маму… — Игорь делает паузу, сглатывает. — Их убили. Обоих. Я сидел на заднем сиденье. Меня не тронули, потому что, наверное, посчитали за мёртвого.

Чай остыл, но никто не обращает на это внимания. Игорь сидит, сцепив руки в замок на коленях. Его взгляд устремлён в одну точку — на узор скатерти, но видит он явно не его. Голос звучит глухо, с хрипотцой — он вытаскивает каждое слово из глубины тех бескрайних вод, что зовутся памятью.

— Я тогда не… В меня тоже стреляли. — Гермиона резко поднимает голову, Дарья замирает с чашкой на полпути. Владимир чуть прищуривается. — Пуля прошла по касательной. По виску чиркнула, по самой брови. Если бы немного другой угол — то всё. А так только кожу содрала. А крови — крови было много. Очень много. Я чувствовал, как она заливает всё лицо, шею, потом пропитывает рубашку, куртку. И запах ржавого железа. Потом я, наверное, потерял сознание от страха и боли. А может, от потери крови. Очнулся уже в больнице. Мне потом сказали: бандиты меня обыскали и, наверное, подумали, что я мёртв. И бросили. В той темноте, с этой невыносимо пахнущей кровью. Наверное, меня и вправду можно было принять за убитого.

В комнате после этих слов повисает абсолютная тишина. Лишь настенные часы невозмутимо отстукивают свой ритм.

Гермиона побелела. Она сжимает его руку обеими ладонями. Дарья прикрывает рот ладонью, в глазах — слёзы.

— О боже… Ты был просто ребёнком. Игорь… Господи… Кто это был? Их нашли? — шепчет Гермиона.

Игорь горько усмехается:

— Шесть лет. Мне было шесть. Я мало что помню из той ночи. Помню темноту, запах бензина, пороха и крови. И силуэты в тёмной одежде. — Он замолкает, потом продолжает глухо: — Нашли. Потом, уже в училище, мне сказали. Банду взяли через год. А вот главаря… я запомнил его лицо на всю жизнь. Он был в очках. Странных — с красными стёклами. Они даже в темноте отсвечивали, когда он прикурил от зажигалки. Видя их отблеск, мне казалось, что это глаза самого Дьявола. Я потом, когда подрос, понял, что это были, наверное, старые щитки для сварки, переделанные… Но в памяти — только красные стёкла. И его ледяная ухмылка.

Он поднимает взгляд — тяжёлый и чувствующий одновременно — на Владимира.

— Потом, когда я пришёл в себя в больнице, ко мне приходили следователи. Я рассказал всё, что запомнил. Но всё, что я смог сказать, — тёмная одежда и красные очки. Ни лиц, ни голосов — больше ничего. Я был слишком мал и слишком напуган.

Гермиона вдруг резко выпрямляется и подаётся вперёд. Глаза её расширяются. Голос срывается на крик:

— Красные глаза! Тёмная одежда! Это же Воландеморт! Волдеморт! Как в книгах по Гарри Поттеру! Тот самый Тёмный Лорд! — Она зажимает рот ладонью, испуганно глядя на родителей. — То есть… простите… Очки с красными стёклами… Я читала в хронике… Это же Волан Демартов! Его кличка была Воландеморт — в банде! Он был главарём той самой группировки, которая орудовала на трассе М4 в начале девяностых! Игорь, ты понимаешь? Он носил такое прозвище! Ты столкнулся с ним. С живым воплощением зла, — уже совсем тихо проговаривает она.

Она неосознанно обнимает Игоря. Дарья обнимает Гермиону.

— Гермиона, успокойся, доченька… Это просто совпадение, кличка…

— Нет, мама! Ты не понимаешь! У этого Демартова было несколько прозвищ, и одно из них — Воландеморт. Он сам себя так называл. Он говорил, что он тёмный властелин, что его все боятся! И Игорь… он убил твоих маму и папу. — И тихо заплакала.

Все замерли. Владимир медленно ставит чашку на стол. Лицо его становится непроницаемым. Он смотрит на Игоря долгим, тяжёлым взглядом. Затем — едва слышно, почти про себя:

— Волан Демартов… Ясно.

Потом, чуть громче:

— Ты всё правильно вспомнил, сынок. — При этих словах Гермиона поднимает взгляд на папу, губы шепчут: «Спасибо». — И хорошо, что не запомнил лиц. Такие вещи детям не надо помнить.

Он берёт паузу, давая время усвоить услышанное. Затем поднимает глаза на Игоря, и голос его становится мягче, но в нём звучит сталь:

— Не волнуйся, сынок. Этот… человек, Волан Демартов, — он получил по заслугам. Их всех взяли в девяносто третьем. Большая операция была. Демартов и его подельники получили пожизненные сроки. Все до единого. Сидят в колонии строгого режима «Чёрный Беркут». Оттуда не выходят. Ты можешь быть спокоен — правосудие свершилось. А ты и твои родители получили справедливость. Потому что ты выжил. Потому что ты здесь. Потому что сейчас ты сидишь здесь с нами, за одним столом, живой и здоровый. И, поверь мне, это лучшая месть им.

Игорь молчит несколько секунд, поднимает взгляд на генерала, обнимает Гермиону, уткнувшуюся ему в плечо. Во взгляде больше нет той застарелой боли. Есть только тихая, глубокая благодарность. Он кивает.

— Я никогда и никому не рассказывал так подробно. Даже в детдоме я молчал. Говорил, что родители погибли, — без подробностей. А потом, когда приезжал майор из Суворовского, отбирал лучших для училища… Я подумал: мама и папа так бы этого хотели. Чтобы я стал лучшим. Чтобы я выбился в люди. Я пахал как проклятый: учился на пятёрки, занимался спортом, выполнял все нормативы. И на следующий год меня взяли. Я стал лучшим на курсе. Чтобы они мной гордились. — Он выдыхает. — И… спасибо… Спасибо, что сказали. Я всю жизнь гадал — нашли их или нет.

— Нашли. И наказали, — твёрдо произносит Владимир.

Гермиона, уже не скрывая своих искренних чувств, крепко обнимает Игоря, вдыхая уже ставший таким родным запах, и, пряча лицо у него на груди, шепчет — но слышат все:

— Ты герой. Ты настоящий герой. Мой герой.

Владимир и Дарья переглядываются. Дарья украдкой вытирает проступившие слёзы. Владимир отворачивается к окну — но лишь на мгновение. Игорь замечает: генерал смахивает счастливую слезу.

________________________________________

Через некоторое время, когда Дарья уходит укладывать Гермиону (та всё никак не может успокоиться), Владимир и Игорь проходят в кабинет. А мы тихонечко посмотрим и послушаем. Тссс. Я же сказал — тихонечко.

Генерал, не говоря ни слова, медленно снимает жакет и вешает его на спинку кресла. Остаётся в белой форменной рубашке без погон. Этот простой жест сказал Игорю многое — открытость и честность. Здесь не было места закрытости и званиям. Просто два честных человека.

Владимир достаёт початую бутылку коньяка из ящика стола, наливает себе и Игорю по полной рюмке.

Они молчат. Потом Владимир поднимает глаза — и голос его звучит совсем иначе. Совсем не начальственно, а по-отцовски. С тихой болью в душе.

— Я тебя, Игорь, проверил по всем данным. И в ФСБ, и в ГРУ — есть у меня знакомые. Ты чист. И слова твои честны, как и ты сам.

Он делает паузу, смотрит в рюмку, затем снова на Игоря.

— Уж прости. Гермиона… она самое лучшее, что случилось у нас с Дашей. Мы не можем её потерять. — Он разводит руки в извиняющемся жесте. — И если бы случилось худшее, от чего ты её спас… — Игорь вскидывает брови, но Владимир останавливает его взглядом. — И не возражай. Я тебе обязан навсегда.

Генерал опускает руку во внутренний потайной карман. Достаёт маленький «Браунинг» — от этого не становящийся менее грозным — и кладёт на стол. Металл глухо стукает о дерево.

В глазах Владимира — слёзы. Он не прячет их.

— Если бы не ты… — голос срывается. — Я бы их сам. — Он кивает на пистолет. — Это левое оружие. Его не существует. — Смотрит Игорю прямо в глаза. — Ты понимаешь?

Потом резко выпрямляется, и в голосе звенит сталь:

— Да! Я оберегаю закон. Я всю жизнь его оберегал. Но я бы пошёл на всё, чтобы отомстить. Слышишь! На всё.

Тишина. Только коньяк вздрагивает в рюмке от того, как генерал опустил кулак на стол. Владимир медленно убирает пистолет обратно в карман. Весомо. Окончательно.

Потом он говорит — тихо, совсем другим голосом:

— Я тебе, сынок, вот что скажу. И ты это запомни. Не для утешения. А для справедливости. — Он делает глоток коньяка и ставит рюмку на стол. — Волан-де-Морт скончался через год после заключения. Сердечный приступ. В камере. Один. Без свидетелей. Врачи сказали — не выдержало сердце. Бывает. — Он смотрит на Игоря в упор. Взгляд у Владимира — тяжёлый, но ясный. — Так что, считай, он своё получил. И здесь, и там.

Игорь замирает. Несколько секунд он просто смотрит на генерала — и понимает. Понимает всё. И то, что сердечный приступ мог быть не совсем случайным. И то, что Владимир — человек, который может замолвить слово и в нужном месте. И то, что этот разговор — знак абсолютного доверия.

Игорь медленно берёт свою рюмку. Коньяк обжигает горло, разливаясь по груди теплом. В голове приятно светлеет, и признание генерала — такое тяжёлое, такое страшное — становится чуть легче. Чуть выносимее. Потому что теперь это не тайна. Теперь это — общее.

Он чокается с генералом и произносит коротко, с хрипотцой:

— Спасибо за правду.

Молчит. Глядит в рюмку с остатками коньяка. Потом поднимает глаза — и добавляет тихо, но твёрдо:

— За всю правду.

Игорь допивает остаток одним глотком. Ставит рюмку на стол. Встречается взглядом с Владимиром. В этом взгляде чувствуется больше чем благодарность. А Принятие. Принятие Жизни и Принятие Смерти. Увы это наш Мир.

Владимир молча кладёт свою тяжёлую ладонь ему на плечо. Сжимает крепко, как отец.

________________________________________

Поздний вечер. То же окно, те же звёзды.

Игорь стоит в прихожей. Форма уже надета — Владимир настоял, чтобы его довезли до училища с комфортом. Но Игорь попросил разрешения попрощаться с ней сам.

Гермиона выходит проводить его. Она уже в халате, накинутом поверх пижамы, босиком — но ей всё равно. Она подходит к Игорю, заглядывает в глаза.

— Ты приедешь завтра? — тихо, с дрожью в голосе спрашивает она.

— Если дадут увольнительную. А если дадут — то приеду. Я обещаю. — Игорь улыбается, гладит её по щеке.

— Я буду ждать. Всегда буду ждать.

Он наклоняется и целует её в лоб — невесомо, бережно, как величайшую драгоценность.

Из гостиной выходят Дарья и Владимир. Дарья — с влажными глазами, Владимир — с понимающей полуулыбкой.

— Спасибо за сегодняшний день. За доверие. За всё. Честь имею, — произносит Игорь, поворачиваясь к ним, чётко, но с теплотой.

Дарья подходит и обнимает его — по-матерински, крепко:

— Ты теперь всегда здесь желанный гость, Игорёша. Помни об этом.

Владимир пожимает ему руку. Долго. С чувством.

— Сынок… Ты молодец. Завтра с восьми — увольнительная на весь день. Под расписку мне. И чтобы без опозданий. — Он улыбается одними уголками губ. — Хотя кого я обманываю. Приводи Гермиону в училище, я распоряжусь — пропустят. На концерт художественной самодеятельности. Отчётный. Гермиона любит петь. А ты — смотреть на неё. Вот и совместим.

Гермиона краснеет и прячет лицо в плечо отца. Игорь улыбается — широко, впервые за вечер так открыто.

Он выходит на лестничную клетку. Гермиона — за ним, стоит в дверях, кутаясь в халат. Игорь на секунду оборачивается — и видит её, освещённую тёплым светом прихожей, такую родную, такую настоящую.

— Спокойной ночи, Гермиона, — тихо говорит он.

— Спокойной ночи, мой герой, — шепчет она в ответ.

Дверь закрывается. Шаги затихают за поворотом. А Гермиона долго ещё стоит, прижавшись лбом к теплому дверному косяку, и улыбается — той самой улыбкой, с которой начинается большая, настоящая жизнь.

Весна и лето 2005 года. Москва.

Дни стояли тёплыми, тягучими, как мёд, и так хотелось, чтобы этот чарующий май и лето не заканчивались никогда. На улицах пахло разогретым асфальтом, тополиной смолой и хот-догами с шаурмой у выхода из метро, а иногда и карамелью от ларьков с сахарной ватой. Город жил своей обычной суетливой, деловой жизнью, но и он замечал двоих влюблённых и тихо радовался, глядя на них. Город вспоминал, как же ловко устроил их первую встречу. Да-да, это он постарался, ему ведь тоже хочется ощутить немного счастья. А для Игоря и Гермионы не было дела ни до кого. Вся эта суета и возня, и даже мысли Москвы существовали где-то отодвинутые на задворки, как незаметный, но необходимый фон биения жизни. Ведь их, теперь уже единый, мир закрывал их на те несколько часов, которые они могли провести вместе, пока у Игоря была увольнительная.

Он приезжал к ней в институт. Всегда один и тот же маршрут: метро, переход, другая ветка, долгий эскалатор, и вот — знакомое крыльцо с облупившейся краской и вечно хлопающей дверью. Игорь вставал у входа, чуть в стороне от спешащих студентов, и держал в руках букет ромашек — нарочито простых, будто полевых, с солнечными серединками и неровными лепестками. Ромашки он покупал у бабушки возле метро, и та всякий раз улыбалась ему, как старому знакомому.

Гермиона выбегала из дверей, даже не успев поправить растрёпанные волосы, прижимая к груди книгу, и на её лице вспыхивала такая счастливая, какая-то совершенно детская улыбка, что у Игоря перехватывало дыхание. Она бросалась к нему, он ловил её, подхватывал, и букет на мгновение оказывался зажат между ними, а потом она всё-таки забирала ромашки и зарывалась в них носом.

— Ты снова точен, как по какому-то расписанию свыше, — говорила она, но глаза её смеялись.

— У меня другого расписания и не бывает, — отвечал Игорь. — Только это высшее — твоё.

Это стало ритуалом их общего, нового мира. Он приезжал — она выбегала — он ловил её на лету, зарывался лицом в её волосы, она утыкалась ему в плечо. Оба вдыхали такой уже родной запах, и мир на некоторое время вдруг, словно провернувшись, становился простым и правильным.

Потом они шли в парк. Тот самый, со старыми липами, изогнутыми брусчатыми дорожками и той самой скамейкой, которую они давно считали «своей». На скамейке было выцарапано чьё-то чужое признание в любви, и Гермиона каждый раз проводила по нему пальцем, словно проверяя, не исчезло ли оно.

Она садилась, поджимала ноги, раскрывала книгу и начинала читать и переводить вслух. Это был «Гарри Поттер» — то самое первое издание на английском, коллекционное, которое ей когда-то давно удалось выпросить у любимого папы на день рождения. Книга была старенькая, с пожелтевшими страницами и трещинкой на корешке, но Гермиона держала её бережно, как величайшую драгоценность.

Игорь слушал, закрыв глаза, откинувшись на удобную спинку скамейки, и едва заметно улыбался. Тёплый ветер трогал его волосы, где-то весело играли дети, стучали по плиткам чьи-то каблуки, играла музыка, а голос Гермионы уносил его далеко-далеко — в Хогвартс, на платформу девять и три четверти, в комнату под лестницей, где жил мальчик, которому суждено было выжить.

Иногда, когда солнце палило особенно нещадно или, наоборот, начинал моросить дождь, они уходили из парка в маленькое кафе на углу — с клетчатыми скатертями, запахом корицы и старым раритетным радиоприёмником на видном месте. Брали два кофе, одно пирожное и кусок пиццы на двоих и устраивались у окна. Гермиона снова раскрывала книгу, и голос её звучал чуть приглушённо от живущего своей жизнью кафе, а Игорь ловил её взгляд поверх страниц и понимал, что, если бы его спросили, он бы ответил, что готов вот именно так просидеть всю жизнь рядом с ней.

Однажды, когда она закрыла книгу на середине главы, Игорь вдруг сказал:

— Ты знаешь, а я ведь вспомнил: в детдоме тоже читал эту историю. Просто я об этом почему-то забыл, дела и заботы отодвинули Гарри на задворки сознания. Книга ходила из рук в руки, потрёпанная, уже без обложки. Мы передавали её друг другу тайком. Она была как глоток свежего воздуха — про мальчика, который выжил. Про то, что даже в самой тёмной тьме есть свет, и именно эта истина, оказывается, вела меня все эти годы.

Гермиона подняла на него сияющие глаза. Она долго молчала, а потом тихо, но твёрдо произнесла:

— Ты тоже выжил, Игорь. Ты — именно мой мальчик, который выжил. ММКВ.

Он ничего не ответил. Только взял её руку и прижал к своей груди, туда, где ровно и сильно билось большое и чистое сердце.

Они много говорили. О книгах, о героях, о том, как одна маленькая история способна изменить целую жизнь. Гермиона призналась, что пишет фанфики — тайком, в толстой тетради в клеточку, которую прячет под матрасом, как когда-то прятала дневник. Она стеснялась, краснела, отводила глаза.

— Это глупо, наверное, — бормотала она. — Девчонка выросла, а всё сочиняет сказки.

— Ты не сочиняешь сказки, — возражал Игорь. — Ты их оживляешь.

А иногда Гермиона брала его за руку и вела к себе домой. Родители её — Дарья и Владимир Бариновы — жили в просторной квартире на тихой улице, где всегда пахло пирогами и сдобой, и чуть-чуть полиролью для мебели. Владимир, человек строгий на службе, дома оттаивал, превращаясь в мягкого и внимательного хозяина: сам наливал Игорю чай, расспрашивал об учёбе, одобрительно кивал. А Дарья колдовала у плиты, подкладывала Игорю вкусненькое и каждый раз повторяла, что рада его видеть, что он здесь теперь свой и чтобы приходил почаще. Игорь же, привыкший к казённым стенам и общему котлу, поначалу смущался, но быстро проникся чуткостью и добротой: в этом доме его принимали без всяких условий, просто за то, что он — тот, кого любит их дочь, тот, кто любит Гермиону беззаветно и преданно.

Но свою тетрадь Гермиона всё равно ещё никак не решалась показать. И только однажды, в конце июля, когда солнце уже клонилось к закату и начались каникулы, они стали встречаться прямо у входа в парк. И вот однажды, когда медовый свет, пахнущий цветами, облил всё вокруг волшебством, она молча сунула ему тетрадь.

— Только не смейся, — попросила она и застенчиво отвернулась на мгновение, чтобы смахнуть непрошеную слезинку.

— Не буду, — пообещал Игорь. Он видел, как много это значит для неё.

Он читал несколько ночей, вдумчиво, осмысливая и переживая каждую фразу, и перечитывал снова в свободное время. Сидел в казарме при тусклом свете настольной лампы, пока остальные спали, и не мог оторваться. Страницы были исписаны мелким, чуть неровным, но чётким почерком, кое-где чернила расплылись от солёных капелек, и каждое слово иногда легко и невесомо трогало струны души, а иногда, в особо напряжённых местах, било в самое сердце. Это была не просто история — это была её душа, перенесённая на бумагу, разложенная по строчкам и абзацам.

На следующее свидание, едва дождавшись увольнительной, Игорь примчался к ней. Глаза у него были чуть красноватые от бессонницы, но лицо светилось.

— Это лучшее, что я читал в жизни, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Гермиона замерла. А потом заплакала — тихо, беззвучно, но слёзы, текшие по щекам, были самыми светлыми и сладкими, и она не вытирала их. Он обнял её, прижал к себе и шептал что-то успокаивающее, хотя сам едва сдерживал дрожь в голосе.

— Правда? — всхлипнула она.

— Правда. Клянусь. Если бы я мог, я бы купил эту историю в каждом книжном Москвы. И каждый раз читал бы, открывая всё заново.

Она рассмеялась сквозь слёзы искренней радости и обняла его крепче.

Иногда они спорили. О характерах героев, о мотивах, о том, был ли прав Снейп и стоило ли Дамблдору так поступать. Гермиона горячилась, размахивала руками, цитировала целые абзацы по памяти. Игорь слушал, мягко улыбался и возражал спокойно, обстоятельно.

— Ты не понимаешь, — говорила она. — Снейп — это не злодей, он несёт в себе целую трагедию!

— Я понимаю, — отвечал Игорь. — Просто мне кажется, трагедия не оправдывает такого жёсткого поведения к маленькому сироте, да и к другим детям тоже. Но теперь я знаю, почему ты его защищаешь. Ты вообще всегда видишь в людях больше, чем они сами себе дают право осознать.

— А ты нет? — удивлялась она.

— Я осознаю, что вижу тебя и хочу видеть всегда рядом, — тихо добавил он.

И Гермиона, зардевшись, замолкала, сбитая с толку, а потом улыбалась и клала голову ему на плечо, обнимая. И то правда — слова здесь были не нужны и даже излишни.

Спорили они тихо, гармонично — их голоса сливались в общий разговор, как две реки, впадающие и смешивающиеся вместе в одном море. Со стороны могло показаться, что они ссорятся, но это была не ссора. Это было продолжением и развитием того самого танца. Но теперь это был медленный и всё равно красивый вальс двух становящихся родными по зову сердца людей, которые учились слушать и по-настоящему слышать друг друга, сплетаясь душами воедино, трепетно, бережно.

Так прошло то лето. Жаркое, с долгими-долгими днями, короткими тёплыми романтическими ночами под полной луной и, с другой стороны, парадоксально быстрое, мелькнувшее, как вспышка. Игорь приезжал при каждой возможности, Гермиона ждала его у входа в парк или около дома, а иногда сама приезжала к училищу. Каждый раз всё повторялось, но никогда им не наскучило: милые цветы, горячие объятия, парк, шелестящий липами, дубами и клёнами, знакомая скамейка, зачитанные и перечитанные книги, разговоры до темноты. И всегда ждущие их вместе в гости любимые мама и папа Гермионы, а в дождь — уютное кафе с запахом свежих булочек, какао и свежемолотого кофе.

Они не знали, что будет с ними и со всем миром дальше. Не знали, хватит ли у них сил, времени, любви и терпения быть вдвоём. Ведь никто не отменял ради них превратности судьбы, злой рок, безжалостный фатум — назовите это так, как вам хочется?

А может, кто-то всё-таки отменил? — спросите вы с оправданным подозрением.

— Нет, ну что вы, о какой несусветной невообразимости вы подумали! — И продолжил, скромно потупив взгляд, неловко отвернулся, пряча непрошеную слезинку, ну почти совсем, как Гермиона:

— Нет, не отменил. Всего лишь выпрямил путь, выровнял дорогу. Сгладил углы и отшлифовал заусенцы. Подстелил мягкой соломы. Подложил мягких пуховых перин, где возможно, и невозможно тоже. Засветил ясное красно солнышко над ними и их делами, поступками, всегда, но и только))) Потому что ведь я действительно люблю их вместе… И у них всё будет хорошо. И они будут вместе всегда, во всяком случае, пока этот мир не исчезнет.

А в те прекрасные часы, когда Гермиона читала вслух, а Игорь слушал с закрытыми глазами, им казалось, что они уже нашли то самое главное — свет, который не гаснет даже в самом сердце тьмы. Пусть даже когда-то она светилась красными очками. И оказались правы: они наконец нашли негасимый свет Истинной Любви.