




|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Глава первая
В тот день торжественное настроение висело в воздухе над городом. Пахло свежестью от вымытых фасадов, горячими пирожками с лотков и разноцветной сиренью, распускающейся в скверах. По случаю великого праздника и парада курсанты Суворовского училища облачились в историческую форму образца сорок третьего года — темно-зеленые мундиры из грубого сукна, с любовью отглаженные, с алыми погонами, на которых золотом отсвечивали буквы «СВУ». Ремни с блестящими латунными бляхами со звездой туго обхватывали талии, фуражки с высокими тульями и лаковыми козырьками прикрывали головы. Игорь Гончаров, стройный восемнадцатилетний юноша с волевым подбородком и ясным, спокойным взглядом серо-голубых глаз, чувствовал себя не просто курсантом в парадном обмундировании. Он ощущал себя частицей великой истории, ожившей в шерсти сукна, в металле пуговиц, хранящими память о тех, кто носил эту форму, когда сама земля горела. Когда он чеканил шаг по брусчатке Красной площади, под дробь барабанов и торжественные марши, по его спине пробегали мурашки от осознания связи времен.
После успешного прохождения в парадном расчете ему и остальным отличникам дали увольнительную до вечера. Сбросив напряжение церемонии, Игорь медленно прогуливался по центральному парку, где уже зажигались первые фонари — старинные, с коваными узорами и матовыми стеклами, отбрасывающие на асфальт теплые круги света. С аллей доносились смех, обрывки разговоров и музыка — где-то играл духовой оркестр, где-то из динамиков лилась нежная мелодия вальса. Ветер играл юной, еще липкой листвой кленов, пахло весенней свежестью после вчерашнего дождя, сладковатым дымком от мангалов и тонким, едва уловимым благоуханием распускающихся яблоневых и сиреневых цветов. Игорь вдыхал полной грудью, наслаждаясь редкой, но оттого такой желанной свободой — возможностью просто идти, никуда не торопясь, не думая о расписании, уставе, нормативах.
Идиллию нарушили голоса. Не просто громкие, а наглые, хриплые, ломающиеся на агрессивном надрыве баски. Они неслись из-за поворота, от летней танцплощадки, где под гирляндами разноцветных лампочек кружились пары.
-Ну чего ты упираешься, красавица? Танцевать не хочешь, так просто поболтаем! Давай познакомимся поближе! — раздался приторный, скрипучий голос.
Вслед за словами послышался неприятный, влажный звук — чмоканье слюнявых губ, которое говорило само за себя больше, чем любые угрозы.
-Отстаньте, пожалуйста! Я вас не знаю! Оставьте меня в покое! — девичий голос, высокий и мелодичный еще минуту назад, теперь был на грани срыва, прорезанный паникой и неподдельным испугом.
Игорь, дойдя до угла дорожки, замер лишь на мгновение, затаив дыхание. Картина, открывшаяся его взгляду, врезалась в сознание с резкостью вспышки. Под старым фонарем с матовым шаром, в островке желтоватого света, окруженная тремя надвигающимися фигурами, стояла девушка. Парни были постарше его, лет по девятнадцать-двадцать , одеты в потертые кожаные куртки на молнии, по моде тех лет, с высокими воротниками. Джинсы были узкими, ботинки — тяжелыми. На их лицах застыли вызывающие, самодовольные ухмылки, в глазах светился туповатый азарт охоты. Они двигались медленно, неотвратимо, как волки, загоняющие добычу в угол, отрезая ей пути к отступлению.
А в центре этого круга, прижавшись спиной к стволу старой липы, всем телом дрожала хрупкая, почти невесомая на их фоне девушка. Она отступать уже не могла — за спиной была дерево. Одной рукой она судорожно прижимала к груди книгу в глянцевом переплете, будто это был щит. Другую руку беспомощно вытянула перед собой, ладонью вперед, в немом жесте «остановитесь». Ее каштановые волосы, собранные, видимо, в аккуратную прическу, теперь выбивались из-под заколки, и несколько прядей падали на бледное, перекошенное страхом лицо. Широко раскрытые, карие глаза, в отчаянии метались от одного нападающего к другому, ища помощи, которой не было видно. В них стояли слезы, но она сжимала губы, не давая себе расплакаться.
И вот тогда, в голове у Игоря, вдруг без всякой логики, вспыхнуло, как сигнальная ракета: «Спасти Гермиону! Иначе всё пропало!» Он тогда и понятия не имел, кто такая Гермиона — никогда не читал этих книг. Просто имя, выхваченное бог весть откуда, пронеслось внутри, как всполох пламени, яркое и жгучее. Оно стало кодовым словом, символом чего-то беззащитного, светлого и абсолютно правильного, что нужно защитить любой ценой.
Его тело приняло решение само, раньше сознания. Годы тренировок по самбо, сотни часов, проведенных в спортивном зале на жестких татами, где пахло потом и извёсткой, где учили не просто бросать противника, а чувствовать баланс, предугадывать движение соперника — все это дало о себе знать на каком-то рефлексно-мышечном уровне. Ноги сами встали в боевую стойку, корпус слегка развернулся, руки приготовились к движению. Его большая и чистая, воспитанная на идеалах чести и долга душа, в тот миг просто отключила инстинкт самосохранения. А тот нашептывал, настойчиво и рационально: «Не ввязывайся. Трое на одного. Они старше и, скорее всего, крепче. Отойди. Позвони из таксофона. Позови милицию, хоть охрану парка. Сделай всё, как положено».
Потому что цена была велика. Драка в общественном месте. Да еще Девятого Мая, в праздник, когда все патрули усилены. Его, курсанта элитного училища, в парадной форме, застигнутого в потасовке с гражданскими… Если и не исключат сразу — что было бы крахом всех его надежд, — то уж точно надолго упекут на гауптвахту. Прощай тогда диплом с отличием, прощай рекомендации для высшего военного училища, прощай все те большие планы, которые он выстраивал все эти годы. Всё рассыплется, как карточный домик от неловкого движения. Карьера, будущее, все могло измениться в одно мгновение.
-Ну, и наплевать, — мелькнула в голове ясная, четкая, холодная мысль. Не бравада и не бахвальство. Констатация факта. Потому что, пока он будет бежать к телефону, пока будет звать на помощь, пока придет поддержка — будет поздно. С этой девушкой, которая сейчас смотрела на него через плечо одного из парней, поймав его взгляд, и в ее глазах мелькнула последняя, отчаянная надежда, — может случиться всякое нехорошее. То, что потом уже не исправить. И эта мысль перевесила все остальные. Будущее, карьера, последствия — все стало мелким и незначительным перед одним-единственным «сейчас» и стоящей в нем необходимостью поступить правильно.
Он сделал шаг из тени на свет. Сапоги с начищенными до зеркального блеска голенищами твердо стукнули по асфальту.
-Эй, ребята, — спокойно, но так, что было слышно через мелодичную музыку живого оркестра, произнес Игорь, подходя ближе. — Девушка, кажется, не в восторге от вашей компании».
Тень от липы отсекла его фигуру чертой, и он вышел на полосу света, что падала от фонаря. Парадный китель внезапно выделился в этом луче, как мундир часового на посту. Шаг был не быстрый, но твердый, без суеты, будто он выходил на плац для построения.
Трое замерли. Самый крупный, но какой то рыхлый тип, тот, что держал девушку, медленно обернулся. Лицо у него было круглое, с мягким подбородком, как у большого младенца и маленьким носом кнопкой. В толстых пальцах он перекидывал четки из белой пластмассы, и пластины постукивали одна о другую с тихим, ритмичным звуком. Его глаза, черные оценивающие, скользнули по Игорю с ног до головы —брезгливо, без страха, с вялым любопытством кошки, которую отвлекли от игры с мышью.
— А тебе-то что, солдатик? — голос у него был хриплый, едкий от курева. — Иди своей дорогой, пока цел. Праздник же… гуляй да радуйся.
Он не отошёл от девушки, лишь повернул внимательный взгляд, давая понять, что ситуация под его контролем. Его спутники, двое помоложе и потоньше, уже отступили на шаг, образовав полукруг. Они не говорили, только усмехались — ухмылки кривые, наглые, растягивающие их юные, еще не обросшие щетиной лица. Их руки, сжатые в кулаки, потирали одна о другую в предвкушении. В их прищуренных глазах читалась простая, животная радость: «забава» по их уличным меркам. Сначала — быстро, расквасить нос, отбить естество, приложить по печени этого выскочку в красивом мундире, послушать, как он запросит пощады. А потом… потом вернуться к главному развлечению вечера. Девчонка, которую они загнали в угол, была для них не человеком, а живой игрушкой, чья воля уже не имела значения.
Игорь видел, как блестят их глаза. От эмоций — это был задорный блеск, как у шалого зверёныша. «Фиксы», — мелькнуло у него в голове старым, почти забытым уличным словечком. Взгляд пустой, отражающий отсутствие мыслей в голове: ни стыда, ни сомнения, ни даже настоящей злобы. Только желание повеселиться и уверенность в своей безнаказанности, авось прокатит.
И в этот момент до него дошло с полной, леденящей ясностью: говорить здесь не о чем. Слова, которые он мог бы сказать — о чести, о законе, о том, что сегодня День Победы — для этих троих были бы просто непонятным шумом. Их занятые родители не научили их этим понятиям. Их воспитала улица — сырые переулки, грязные подъезды, захламленные дворы. Они не были монстрами, просто детьми, о которых позабыли. Не научили радоваться чему-то сделанному своими руками. Вовремя не сказали, что помощь слабому — не слабость, а сила. Не нашлось в нужный момент взрослого, который бы позвал их в секцию или кружок, да просто выслушал бы их подростковые проблемы.
Но сейчас для них не существовало авторитетов. Ни памяти павших. Ни победы, доставшейся такой ценой. Ни неприкосновенности чужой жизни. Ни даже простой человеческой доброты. Все это было для них, разгоряченных алкоголем, пустым звуком. Фикцией, над которой можно только похабно пошутить. Наутро им, конечно, станет стыдно — родители их все равно любят, какими бы они ни были. Они были «шакалятами», как метко и сочувственно называли таких в его ставшем домом приюте. Стайка молодых и наглых, чувствующих запах страха и слабости. Но они просто были детьми лихих девяностых. Возможно, они и решились сегодня на преступление от безысходности и бессмысленности жизни? Так, или иначе… продолжим.
Итак, была одна деталь, которой они в своем уличном высокомерии не учли. Они видели перед собой «солдатика» — юного, чистенького, в парадной форме. Они рассчитывали на привычную схему: испугается, струсит, побежит звать на помощь. Или, если останется, будет биться как слабак — размашисто, не рассчитывая силу, на эмоциях. Они не догадывались, что загнали в угол не просто курсанта. Они выбрали в жертву того… чьи «слабенькие зубки» были отточены не в дворовых потасовках. А на жестких татами спортивного зала. Под присмотром строгих тренеров. В тысячах повторений одних и тех же приемов. Того, кто знал не только как нанести удар, но и как принять его, как использовать силу противника против него самого. Их уличная «наука» была грубой и примитивной. Его — холодной, точной и безжалостной к противнику системой.
Они этого не знали. Пока не знали.
Игорь не ответил на вопрос. Он лишь слегка опустил подбородок, взгляд его, до этого встревоженный, стал сосредоточенным и пустым, как поверхность моря перед бурей. Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу формы, чтобы та не мешала движению, и сделал еще один шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь его отделяло от крупного парня не больше двух метров. Он не собирался их травмировать и ломать, просто решил преподать урок, довести до их сознания мысль -слабых обижать запрещается!
Тишина на этой части аллеи стала звенящей, давящей. Даже ветер в листве замер, будто затаив дыхание в ожидании.
Больше не произнеся и звука «Солдатик» начал действовать стремительно, но бесшумно. Не рывком, а с каким-то холодным, отлаженным спокойствием. Короткий, точный шаг в сторону первого нахала. Рука — не кулак, а жесткий захват за куртку. Бедро — подсечка, не для калечения, а для лишения равновесия. Первый хулиган, не успев вскрикнуть, описал в воздухе нелепую дугу и шлепнулся в густой куст цветущей сирени, с хрустом ломая ветки. Второй, ошарашенный, бросился вперед с диким воплем, но его удар был встречен молниеносным блоком предплечья, а следом — мягким, но неумолимым толчком раскрытой ладони в грудь. Он отлетел, споткнулся о бордюр и рухнул рядом с товарищем, хватая ртом воздух. Третий, увидев всё это невозможное по его меркам зрелище ( как же, ведь они самые сильные во дворе) , замер, побледнел до зеленоватого оттенка. Его губы беззвучно зашевелились, бормоча что-то невнятное. Он попятился, словно от хищника, споткнулся и упал, но тут же вскочил и растворился в боковой аллее, уже начинавшей темнеть в предвечерних сумерках.
Но на этом история для них всех не закончилась. Она только началась. Для хулиганов:
В участке, вечер того же дня.
Участковый, капитан с усталым лицом, смотрел на троих перепуганных двадцатилетних переростков Сергея, Илью, их разгневанных отцов и Алексея с матерью одиночкой.
— Объясняйте, — его голос был ровным, без крика, но от этого еще более весомым. — Нарушение общественного порядка, оскорбление, попытка нанесения побоев. И все это — на девушку. Вам, пацаны, «условный» светит как минимум. А там — и в армию не возьмут, и на работу приличную.
Отец одного из парней, рабочий с натруженными руками, схватился за голову:
— Я тебя, балбеса!, На работе выбиваюсь, а ты… Девушку! Да я бы тебя сам…
— Не надо, Виктор Петрович, — остановил его участковый. — Вот что. Раз пострадавшая заявления не пишет, а тот курсант… показал вам, что такое- сила не для хулиганства, дам вам шанс. Но запомните: следующий раз — разговор будет другим. И этот «солдатик» вам уже не поможет. Он вас, можно сказать, спас. От тюрьмы.
В училище, на следующий день.
Мастер производственного обучения, военный в отставке прошедший Афган, собрал их в пустом кабинете.
— Мне участковый звонил, — сказал он, не предлагая сесть. — Вы знаете, что я больше всего на свете ненавижу? Подлых. Силу имеешь — защищай слабого. А вы всё забыли, что я вам твердил — он с отвращением покачал головой. — Этот суворовец, он вам урок дал не руками. Он вам честь, которую вы растеряли, показал. Так вот. С завтрашнего дня —стипендией не пахнет, пока не исправитесь. Будете после занятий здесь, в мастерской, металлолом сортировать. И подумаете. А я с вами поговорю о том, что такое настоящая мужская ответственность.
Дома, за ужином.
Разговор с матерью третьего Алексея был самым тяжелым. Она не кричала. Она плакала.
— Я тебя растила одна, — говорила она, не поднимая глаз на сына. — Ради тебя все. И как я теперь в глаза людям смотреть буду? Что у меня за сын вырос, который девушек пугает? Тот мальчик в форме… его мать может им гордиться. А я… я теперь боюсь, куда ты дальше скатишься. Алексей насупившись « Он сирота, и…» « Тем более!» ответила мать.
И более никто из них троих никогда не поднял руку на слабого и не позволил себе даже грубого слова в адрес женщины. Потому что за каждым углом, в каждой темной подворотне им навсегда стал чудиться тот бесстрашный суворовец — не как призрак мести, а как немой укор их же собственной, едва не потерянной, совести. Он стал их личным ангелом-хранителем, появившимся не для утешения, а для сурового и своевременного отрезвления.
Годы спустя, уже взрослые мужчины, собравшись на рыбалке, они иногда вспоминали тот вечер.
— Если бы не тот курсант, — задумчиво говорил Сергей, поправляя спиннинг, — то где мы бы сейчас были? В тюрьме? На дне? Он нас тогда не просто побил. Он нас… остановил. На самом краю.
— А помнишь, как потом участковый сказал: «Он вас спас»? — добавлял Илья. — Я тогда не понял. А теперь — понимаю.
Их третий товарищ, Алексей тот, что тогда сбежал, молча кивал. Он потом первым добровольно пошел в армию, отслужил честно и сейчас был полковником МЧС, отцом командиром для своих бойцов и ревностным хранителем жизни, чести и справедливости.
Вся потасовка заняла лишь несколько секунд. Никто не успел даже обратить внимание на развернувшуюся сцену. Общая атмосфера праздника Победы 9 мая — торжественная, радостная, переполненная светлой грустью и гордостью — затмила это маленькое для отдыхающих, но поистине великое событие для двух вдруг нашедшихся друг для друга сердец.
Музыка на площадке — лихой, победный вальс «На сопках Маньчжурии» — продолжала играть, не прерываясь, словно ничего и не произошло. Игорь выпрямился, машинально поправил фуражку с красной звездой, почувствовав, как под мундиром резко бьется сердце. И наступила та особая тишина, что существует только для двоих, внутри незримой сферы, а общий шум остался снаружи.
Если вслушаться, мир вокруг них был полон звуков. Дивная, чуть хрипловатая от старого патефона музыка. Негромкий шелест молодой листвы майских берез — ветерок, пахнущий сиренью и свежескошенной травой. Обрывки разговоров гуляющих: «…а помнишь, дед рассказывал, как в сорок третьем под Курском…», «…Вась, смотри, какая георгиевская ленточка у девочки…», «…завтра на дачу, картошку сажать, шашлыки…». Радостные, пронзительные возгласы детей: «Мама, мама, смотри — салют!» (хотя до салюта еще часа три); «Ура, газировка!» — шипение открываемых бутылок; «Я хочу еще ваты! Розовой! И мороженого!»; смех и топот маленьких ног весёлой ребятни, носящихся между скамеек.
Но для них двоих все это отступило, стало мягким, размытым фоном. Тишина после шторма — но не гнетущая, а какая-то мягкая и почти нежная, ласкающая слух, приглушающая этот отдаленный сейчас от них гул жизни.
Глава вторая
Девушка же смотрела только на него. Ее глаза, широко раскрытые, потемневшие от пережитого волнения, не мигали, словно боясь, что если она хоть на мгновение опустит веки, этот образ — стройный, подтянутый, в слегка потертой, но чистой военной форме — растворится, как видение. Вокруг продолжала кипеть праздничная жизнь парка: смех, музыка, голоса, но все это отступило, стало размытым, незначительным, словно кто-то выкрутил регулятор громкости на минимум. Единственное, что оставалось в фокусе, резкое и четкое, — это он. Его лицо, еще хранящее отблеск недавней решительности в уголках губ, его прямая спина с идеальной осанкой , его руки, которые только что двигались с такой сокрушительной, отточенной силой.
Одна ее рука все еще судорожно прижималась к груди, пальцы впивались в тонкую ткань ситцевого платья, выбеливая костяшки. Под ладонью яростно стучало сердце, отдаваясь чётким гулом в ушах. А на фоне темно-синего ситца, прямо над этим бешеным ритмом, светлела раскрытая страница. «Гарри Поттер и Кубок Огня». Книга выпавшая из ослабевших пальцев и теперь лежащая на асфальте дорожки, раскрытая на самом волнующем месте для неё месте— накануне Святочного бала. Выпавшая закладка-листок с рисунком белой совы лежала рядом.
Потом она выдохнула. Длинно, прерывисто, с легким свистом, как будто выпуская из легких не воздух, а целый сгусток ледяного страха, сковавшего ее с момента, когда три тени грубо оттеснили ее от людей. С этим выдохом из нее ушла вся окаменелость. Плечи опустились, спина натянутая как струна всё это время расслабилась от облегчения. В этом выдохе было все: головокружительное, почти дурманящее чувство спасения — ведь эти наглые, уверенные в своей безнаказанности руки уже тянулись к ней самой, к рукаву, к плечу; и медленно отступающая, волнами облегчения, дрожь в коленях; и смутное, горьковатое послевкусие от осознания всей хрупкости и уязвимости, которая открылась ей несколько минут назад.
Его вмешательство было молниеносным и безжалостно эффективным. Не драка, даже не стычка — а короткая, демонстрация превосходящей силы. Несколько точных, отработанных до автоматизма движений: блок, рывок, контроль. Ни крика, ни суеты. Только короткая, отрывистая фраза, произнесенная низким, не терпящим возражений голосом. И все. Обидчиков уже и след простыл, как и не было их никогда.
Это было так непохоже на книжные дуэли на палочках — здесь была грубая, мужская реальность, где побеждает не заклинание, а воля и умение.
Но странно: помимо облегчения и благодарности, глубоко внутри, под еще колотящимся сердцем, зрело другое чувство — тихая, теплая, почти мистическая уверенность. Не зря. Не зря сегодняшнее утро началось с этого странного, необъяснимого беспокойства, с ощущения, что нужно выйти, нужно идти. Не зря погода, вопреки прогнозам, выдалась такой пригожей, солнечной и теплой, будто сама природа подталкивала ее из дома. Не зря ее ноги сами понесли сначала к старому памятнику в парке, где она сначала просто сидела читая, иногда поглядявая на воркующих голубей, а потом позже вечером, будто повинуясь незримому магниту, привели сюда, на эту самую танцплощадку, откуда доносились знакомые с детства, по-деревенски простые мелодии — та самая музыка, под которую танцевали еще ее бабушка с дедом.
И уж точно не зря она, почти машинально, схватила с тумбочки потрепанный томик «Кубка Огня». Не как любимую книгу для чтения, а как талисман, как оправдание для предстоящего одиночества. «Посижу, почитаю», — сказала она себе утром. И не соврала. Устроившись на удобной скамейке под раскидистой липой, она погрузилась в знакомый мир, вновь переживая за Гермиону Грейнджер. И вновь, как в сотый раз, наткнулась на тот самый, вечно не дававший ей покоя момент: Святочный бал. Умнейшая ведьма своего поколения, верная подруга, которая всегда была рядом с Гарри… шла под руку с Виктором Крамом. Почему? Неужели она действительно ничего не замечала? Или все было сложнее — школьные обиды, темномагические зелья, запутанность подростковых чувств? Закрыв книгу и заложив пальцем страницу, девушка еще долго сидела, прислушиваясь к шелесту листьев и к собственным мыслям, перебирая в голове все возможные «а что, если…».
Сумерки наступали мягко, окрашивая небо в сиреневые и розовые тона. Внезапный порыв свежего, уже вечернего ветерка заставил ее вздрогнуть и очнуться от грёз. Встав со скамейки, она потянулась. И тут, глядя на освещенную гирляндами площадку, на кружащиеся в медленном вальсе пары, ее охватило острое, почти физическое желание. Не просто посмотреть, а представить. Представить себя там, в потоке музыки и света, не с книжным героем, а с ним. С тем, чей образ так смутно жил в ее сердце. Сегодня, чувствовала она каждой клеточкой, должно было случиться что-то важное. Что-то волшебное.
И волшебство случилось. Пусть и не так, как в книгах — без магии, без драконов, без Турнира Трёх Волшебников. Оно пришло в образе стройного парня в военной форме, который появился из ниоткуда именно в тот миг, когда она больше всего нуждалась в защите. И теперь, глядя на него, она понимала: вот он. Ее Гарри. Не вымышленный, не со шрамом-молнией на лбу, а настоящий. Со строгими серо-голубыми глазами, в которых читалась и усталость, и доброта, и твердость. С прямым, открытым взглядом, не опускающимся перед трудностями. И с этой зарождающейся, еще неуверенной, но уже ясной, как майское небо после грозы, улыбкой, которая медленно разливалась по его лицу, пока он смотрел на нее.
И в ее разгоряченной, переполненной эмоциями голове пронеслась дерзкая, нелепая мысль: «А Гермиона из книг, при всем своем уме, наверное, и правда была дурой, раз не замечала того, что лежало на поверхности. Или…» — она на секунду перевела взгляд на танцующие пары, снова услышав смех и музыку, — «…или в их истории было что-то нечисто. Слишком много магии, слишком много опасностей, слишком много судьбы. А в жизни… в жизни все иначе. Проще. И, возможно, именно поэтому — гораздо, гораздо лучше. Тут он сделал шаг вперед, и тишина для них двоих зазвучала по-новому..
Глава третья
-Спасибо... мой герой, — ее голос всё ещё дрожал, но в нем уже появилась теплая, живая нота. Она хотела поднять книгу на скамейку рядом, но Игорь уже протягивал её мельком заметив обложку — какая то Джоан Роулинг и название: «Гарри Поттер и Кубок огня». Она бережно приняла книгу, их руки на мгновение соприкоснулись вызвав мгновенный импульс, а девушка дёрнувшись прижала ладони с книгой к груди, словно пытаясь унять бешеный стук сердца. «Спасибо. Меня зовут Гермиона. Гермиона Бояринова. А тебя?»
-Я Игорь. Игорь Гончаров, — ответил он, и в голове пронеслось: «Гермиона... Так вот оно как. Это, что судьба?»
Она внимательно посмотрела на него, как будто читая мысли и вдруг в ее карамельно-карих глазах с золотыми пылинками заиграла задоринка. «Знаешь, Игорь, ведь ты удивительно похож на Гарри Поттера. Тот же решительный взгляд, те же темные волосы, и ты такой же сильный и смелый, как он… даже шрам мог бы быть, »— она сделала легкое движение рукой у своего лба.
Игорь, смущенно покраснев, нахмурился в недоумении. «А кто это? Гарри По...ттер?»запнувшись на мгновение.
Гермиона засмеялась — звонко, счастливо, и сейчас этот смех как никогда был похож на перезвон серебряных колокольчиков. Не думая ни секунды больше, боясь потерять решимость она сделала шаг вперед и обняла его, так и оставив книгу в руке. Игорь застыл, ощущая тонкий аромат ее волос — яблоко и что-то еще, неуловимое, но очень приятное — и неловкость, и странную, новую теплоту где-то под сердцем.
«Ничего, — прошептала она ему на ухо, чуть отстраняясь. — Я позже все тебе объясню».
— Давай потанцуем? —вдруг спросила Гермиона, и в ее голосе, еще хранящем следы недавнего волнения, проступила та самая задоринка, с которой она, бывало, вызывалась отвечать у доски по самому сложному предмету.
Игорь растерянно моргнул. Его взгляд скользнул по площадке, где пары кружились в ритме вальса, по дощатому полу, отполированному заботливыми руками, по гирляндам, что мягко освещали танцующих. Он перевел взгляд на свои руки — руки, которые умели брать противника на болевой, ставить жесткие блоки, разбирать и собирать автомат с закрытыми глазами. Но танцевать? Это была территория, где он чувствовал себя не просто новичком — почти чужим.
— Я никогда не танцевал прежде, — сокрушенно выдохнул он, и в этом вздохе слышалась искренняя досада. — Не до того было, понимаешь? Училище, сборы, тренировки... Там были нужны другие навыки.
Он уже хотел добавить что-то про то, что боится наступить ей на ноги, выглядеть неловким, испортить этот вечер, но Гермиона перебила его, шагнув еще ближе. Свет гирлянд запутался в ее волосах, отбрасывая золотистые блики на лицо.
— Просто доверься мне, — сказала она твердо, и в этих словах было столько уверенности, будто она всю жизнь только и делала, что учила танцевать военных. — Чувствуй музыку. Чувствуй меня. А остальное придет.
И, не давая ему опомниться, она крепко сжала его ладонь — горячую, мозолистую, с твердыми костяшками — и, словно боясь, что он передумает, увлекла за собой на зовущие к себе глянцевые доски летней танцплощадки.
Музыка в этот момент сменилась, словно ждала только их. Плавный вальс, звучавший до этого, сменился, и из динамиков полилась страстная, тягучая мелодия танго — с ее резкими акцентами, с призывным звуком бандеона, с той особенной чувственностью, что заставляет сердце биться быстрее. Некоторые пары смутились — танго требует мастерства, требует полной отдачи, — но Гермиона лишь крепче сжала руку Игоря и, положив другую ладонь ему на плечо, сделала первый шаг.
И случилось то, чего никто не мог ожидать.
Ее врожденная грация и удивительное чувство ритма, которые она сама в себе до конца не подозревала, и его ловкость, молниеносная реакция, отточенная годами тренировок по самбо, — все это слилось в единое целое. Игорь, на секунду замешкавшись и едва не сбившись с шага, вдруг поймал ритм — не умом, не на счёт, а телом, каждой своей клеточкой. Его движения, привыкшие к резкости и силе, обрели плавность и точность. Он вел, и это было естественно, словно он делал так всегда: уверенный поворот корпуса, твердая рука на талии Гермионы, четкий шаг, разворот, еще шаг.
Гермиона, забыв обо всем на свете, доверилась ему полностью. Она скользила в его руках, легкая, как перо, чувствуя, как ее платье развевается в такт движениям, как волосы касаются щек, как мир вокруг сужается до размеров этой площадки, до его глаз, до тепла его ладони на ее пояснице. Она поймала себя на мысли, что даже в самых смелых мечтах не представляла, что может быть настолько свободной и счастливой.
Музыка то ускорялась, то замирала в долгой, тягучей ноте, и они следовали за ней безошибочно, как будто танцевали вместе всю жизнь. Резкий разворот — и Игорь, придерживая Гермиону за талию, почти положил ее в низком наклоне, а она, откинув голову, рассмеялась — счастливо, звонко, и этот смех вплелся в мелодию, сделав ее еще прекраснее.
Они не заметили, как вокруг них образовался круг.
Пары, которые еще мгновение назад танцевали сами, остановились. Люди за столиками отложили напитки. Даже музыканты, если бы они играли вживую, наверняка замерли бы в восхищении. Но музыка лилась из динамиков, а двое на площадке — он в строгой военной форме, она в легком ситцевом платье, с книгой, выглядывающей из рюкзачка, словно одобряя— творили что-то невероятное. В их танце не было выученных па или постановочных движений. В нем была жизнь. Сама жизнь — со всей ее красотой, страстью, нежностью и тем особенным волшебством, которое случается, когда две души находят друг друга.
Старушка в цветастой кепке, сидевшая на лавочке у края площадки, украдкой промокнула глаза уголком платка. Молодой парень в клетчатой рубашке, который пришел на танцы с девушкой, но весь вечер просидел в телефоне, поднял голову и застыл с открытым ртом, забыв про интернет. А пожилой мужчина в старом, но качественном пиджаке, когда-то давно танцевавший на этой же площадке со своей ныне покойной женой, медленно поставил кружку с чаем на стол и просто смотрел, смотрел, не отрываясь, и в его глазах плескалась светлая, щемящая грусть пополам с радостью.
Когда музыка умолкла, завершив песню долгим, затихающим аккордом, Игорь и Гермиона замерли. Она — в его объятиях, он — чуть склонив голову, глядя на нее сверху вниз. Тишина длилась, наверное, всего секунду, но для них обоих она растянулась в вечность. В эту секунду не было ни парка, ни людей, ни прошлого, ни будущего. Были только они — и те чувства, что вспыхнули между ними, яркие, как фейерверк в ночном небе.
Гермиона видела, как в его серых глазах, чуть прищуренных, отражаются огоньки гирлянд, и как в глубине их загорается что-то новое, теплое, еще неуверенное, но уже настоящее. Игорь смотрел на ее лицо, разрумянившееся от танца, на легкую улыбку, тронувшую губы, на россыпь веснушек, что золотилась на переносице, и думал о том, что она — самое прекрасное, что он видел в своей жизни. И это было странно, и страшно, и правильно одновременно.
Гром аплодисментов обрушился на них внезапно, заставив вздрогнуть и очнуться. Гермиона, почувствовав, как краска заливает щеки, уткнулась лбом в грудь Игоря, пряча смущенную улыбку. Игорь, краснея до корней волос — командир отделения, мастер спорта по самбо, человек, который не боялся ни пуль, ни начальства, — стоял и не знал, куда деть глаза. Но руку с талии Гермионы он не убрал. И она не отстранилась. Потому что они чувствовали — это правильно. Только это и правильно. То, ради чего только и стоит жить.
Из толпы к ним вышел фотограф — невысокий мужчина в льняной рубашке с закатанными рукавами и цифровой зеркальной фотокамерой на ремне. За его спиной висел компактный портативный принтер, из которого уже выползал глянцевый снимок. Фотограф вытянул его, помахал в воздухе давая чернилам схватиться и, не глядя, протянул Игорю и Гермионе.
— Это вам, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Бесплатно. Наоборот, это я должен заплатить вам обоим. За такой кадр... За то, что я увидел сегодня. Возможно, это лучший снимок в моей жизни.
Они взяли фото — и ахнули. На снимке, схваченном в самый разгар танца, они застыли в движении: Игорь, чуть склонившийся над Гермионой, его рука, уверенно лежащая на ее талии, ее голова, откинутая назад, рассыпавшиеся волосы, закрытые глаза и улыбка — такая счастливая, что у того, кто смотрел на фото, начинало щемить сердце. Свет гирлянд размывался золотым ореолом, и казалось, что они танцуют в каком-то ином, волшебном измерении.
— Я вывешу его на своем рекламном щите у входа в парк, если вы позволите, — добавил фотограф, и в его глазах блестели слезы. Он и сам смутился этой своей внезапной чувствительности, но ничего не мог с собой поделать. — Творческий человек, понимаете... Эмоции чувствую.
— Конечно, да, мы не против, — ответили Игорь и Гермиона почти одновременно, и, переглянувшись, чуть не прыснули со смеху от такой синхронности.
— Сговорились уже, — смущенно пробормотал Игорь, пряча улыбку.
— Ага, — подхватила Гермиона, все еще держа его за руку, и в ее карамельно-карих глазах заплясали чертики. — Только что на танцплощадке решили, что будем теперь говорить хором. Удобно же.
Он засмеялся — негромко, удивленно, словно сам не ожидал от себя такого. И, посмотрев на нее, на эту странную, смешную, невероятную девушку с книгой в руке и горящим взглядом, вдруг понял, что хочет, чтобы этот вечер не заканчивался. Никогда.
Фотограф, улыбнувшись своим мыслям, отошел в сторону, давая им пространство. Аплодисменты стихли, пары снова начали кружиться в вальсе, жизнь парка вернулась в свое привычное русло. Но для них двоих время словно замерло.
Гермиона, справившись с волнением, подняла на Игоря глаза:
— Так что... я обещала тебе кое-что объяснить, помнишь? — она чуть прикусила губу. — Насчет Гарри Поттера, магии и почему я назвала тебя героем.
Игорь кивнул, все еще не выпуская ее ладони:
— Помню. И, знаешь... я готов слушать. Хоть всю ночь.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него внутри что-то переворачивалось.
— Тогда пошли. Тут недалеко есть скамейка под липой. Я там сегодня книгу читала... И кажется нашла свою судьбу.
Глава четвёртая
За несколько часов до этого тревожного вечера, ещё в середине дня, Гермиона вышла из подъезда, прижимая к груди книгу. Около цветочной клумбы у дома она остановилась и подняла взгляд на окна своей квартиры. Она знала: папа сегодня на параде, мама готовит праздничный ужин. И улыбнулась — тепло и светло, как умеют улыбаться только дети, выросшие в любви.
Мысленно Гермиона вернулась в квартиру, ещё раз обняла родителей. За завтраком отец, несмотря на свою генеральскую выправку, собственноручно нарезал ей хлеб и пододвинул масло — молча, по-отечески заботливо.
— Какие планы на сегодня? — спросил он, отодвигая пустую чашку. Голос у него был спокойный, но в глазах мелькнула та особая отцовская теплота, которую Гермиона замечала только в минуты редкой откровенности.
— Во второй половине дня хочу прогуляться в парке, почитать книгу, — отозвалась она, откусывая от бутерброда. — Часа в два, когда солнце будет в самый раз. Погода сегодня чудесная — грех сидеть дома.
Отец одобрительно кивнул, взглянул на часы и поднялся.
— А мне пора. Парад не ждёт, — сказал он, одёрнув китель. — Ты уж без меня правильно распорядись досугом.
Он обернулся уже в дверях, коротко, по-военному, улыбнулся. Мама погладила Гермиону по голове и сказала:
— Доча, будь осторожна. Мы тебя очень любим.
Гермиона чмокнула мать в щёку.
— Люблю вас бесконечно.
Отец уже перед уходом снова подошёл, крепко обнял её за плечи.
— В парке не задерживайся до темноты, — добавил он негромко. — К ужину ждём.
Гермиона улыбнулась, до двух часов у неё было ещё полно времени, чтобы выбрать книгу, переодеться и никуда не спеша подышать весной.
Гермиона обожала родителей.. Для неё папа был не просто генералом — а самым сильным и справедливым человеком на свете. Возвращаясь с работы, он всегда находил время проверить уроки и пошутить.
— Ну-ка, показывай, что там у нас по математике, — говорил он, снимая китель и усаживаясь рядом. — Если решишь больше, чем я, — обещаю завтра купить тебе ту самую книгу о Гарри Поттере.
— Пап, ты же знаешь, я всегда решаю больше, — смеялась Гермиона, пододвигая тетрадь. — Но книгу всё равно купи, договорились?
Владимир Николаевич Баринов, грозный для подчинённых, дома превращался в мягкого, чуть неуклюжего в проявлениях нежности отца. Он гордился дочерью и частенько говорил жене:
— Дарья, ты посмотри на неё. Наша Гермиона — умница, красавица, вся в тебя.
— А то ты не знал, кого растишь, — улыбалась мать в ответ.
— Моя маленькая учёная, — называл он её в шутку, хотя ворчал на вечные книги: — Опять читаешь за ужином? Хоть ложку в руку возьми?
А сам тайком, при встрече с сослуживцами, хвастался: «Дочь моя знает наизусть половину „Войны и мира“. Я и начало то не помню, а она — хоть сейчас процитирует».
Мама — её главный собеседник по литературе. Они могли часами спорить о Толстом и Достоевском, и Дарья никогда не снижала планку, разговаривала с дочерью как с равной.
— Ты не понимаешь, мам, — горячилась Гермиона за чаем. — Достоевский не мрачный, он глубокий. Там каждая страница — как прикосновение к живому нерву.
— А я и не спорю, — спокойно отвечала Дарья. — Я лишь говорю, что Толстой — это дыхание. Широкое, ровное. Достоевский — это пульс. Прерывистый, болезненный. Но оба — гении. Ты просто выбери, что ближе твоему сердцу сегодня.
Дарья Баринова, кандидат филологии, видела в Гермионе не просто дочь, а самого дорогого друга. Она знала, что Гермиона одинока в школе — сверстникам с ней неинтересно, они считали её заучкой. Мать переживала за это, но находила нужные слова для поддержки.
Однажды вечером Гермиона пришла расстроенная, чуть ли не в слезах.
— Мам, почему я не могу быть как все? — спросила она, уткнувшись в плечо матери.
Дарья погладила её по голове.
— Ты не как все, и это твоя сила. Книги — это верные друзья. Настоящие люди придут потом, когда ты научишься различать души так же хорошо, как различаешь стили. Я верю в тебя, дочка.
Эта любовь — трёхсторонняя и тёплая, как старый добрый клетчатый плед, — согревала их всех. Поэтому, когда время уже далеко после ужина, а Гермионы нет, для родителей это не просто отсутствие ребёнка. Это разрыв ткани, в которой каждая нить держала их вместе.
Вечером девятого мая 2005 года. Квартира Бариновых в центре города. В гостиной тикают настенные часы, и Дарья мерит шагами комнату из угла в угол, то и дело бросая взгляд на циферблат. Стрелки показывают почти десять вечера.
Дарья нервно теребит край шарфа:
— Володя, уже поздний вечер… Она ушла в половине третьего. Гермиона никогда так не задерживается без предупреждения. Мы же договаривались: если что-то меняется — она звонит из автомата или заходит к тёте Зое на проспект.
Владимир сидит за столом. Парадную форму он снял после праздника, но орденские планки всё ещё блистают на кителе. В руке — трубка стационарного телефона, пальцы барабанят по столу. Голос низкий, с металлическими нотками, но сквозь них пробивается тревога:
— Я уже обзвонил всех, кого мог. Библиотека закрыта с девятнадцати . Тётя Зоя говорит — не заходила. В парке спрашивал у дежурного наряда: патруль видел девушку с книгой на скамейке у пруда около шести, но потом она ушла вглубь аллеи. Больше её не видели.
Владимир резко встаёт, одёргивает форменную рубашку.
— Я звоню в дежурную часть. Поднимаю личный состав, кто на смене. Объявляю ориентировку.
Дарья всплескивает руками:
— Володя, ты же знаешь Гермиону! Она ответственная, собранная. Если бы попала в беду — она бы нашла способ дать знать. Может, просто увлеклась чтением и потеряла счёт времени? Она ведь может, ты знаешь. Темнеет сейчас поздно…
Владимир отвечает жёстко, но без крика:
— Даша. Ты сама сказала: она ушла в половине третьего дня. Сейчас, он смотрит на наградные часы: почти десять. Твоя дочь — моя дочь. Она умница, но она живёт в книгах. А вокруг — город, салюты, толпы… Девочка без телефона, одна в парке. Мы не имеем права ждать.
Он набирает номер:
— Алло, дежурный по управлению. Генерал-лейтенант Баринов. Составляю ориентировку на пропавшую. Гермиона Баринова. Мою дочь. — Пауза. — Да, собственную. Примите данные. Пока он говорит по телефону, пальцы его нервно барабанят по столу, но голос остаётся твёрдым.
Пока Владимир диктует приметы — рост сто шестьдесят восемь, худощавая, длинные тёмные волосы до пояса, заплетены в косу, одета в бежевое ситцевое платье и синий берет, при себе книга в тёмной обложке, «Гарри Поттер», если не ошибаюсь, — Дарья кусает губу и заглядывает в Гермионину комнату смотрит на письменный стол. Там аккуратной стопкой лежат тетради, а сверху — записка, оставленная с утра: «Мам, пап, я в парк. Вернусь к ужину. Целую. Гермиона.» Дарья ходит по комнате, собирает мелочи, поправляет подушку на кровати, проводит рукой по корешкам книг на полке. Она пытается сохранить рассудок через привычный порядок вещей. Останавливается у стола, где остывает нетронутый чай, и говорит вслух, скорее себе, чем мужу:
— Она же умница. Она не пропадёт. Она знает город, знает, как себя вести. Я её учила. Она всегда пишет записки. Всегда. Если она не вернулась к ужину — значит, что-то помешало. Но она же взрослая, Владик…
Голос её дрожит, и Владимир, закончив очередной звонок подходит к жене, кладёт руки ей на плечи. Голос его глух, но твёрд:
— Я вызвал наряды для прочёсывания центрального парка. И ещё несколько человек к прудам — вода сейчас холодная, упаси господь, если оступилась в темноте… Но ты держись. Я уже подключил всех, кого мог. Найдём. Я сам поеду.
Он уже надевает фуражку и обычную повседневную форму, берёт ключи от служебной «Волги». Дарья всхлипывает, но сдерживается:
— Я с тобой.
— Оставайся дома. Вдруг она позвонит или сама вернётся. Если объявится — сразу звони мне на мобильный. И держи телефон свободным.
На прощание он целует её в лоб и выходит. Дарья остаётся одна в прихожей, сжимая в руке ту самую записку.
Владимир, садясь в машину, сжимает руль так, что белеют костяшки. Он думает: «Только бы с девочкой моей ничего не случилось. Она у нас одна. Она — всё».
А Дарья сидя на кухне перебирает чётки — старую бабушкину вещь, как талисман — и шепчет: «Господи, сохрани мою доченьку. Она такая светлая, такая добрая. Мы без неё не сможем».
Они — семья, в которой любовь не выставляют напоказ, но она пронизывает каждое действие: от отцовской щепотки соли в суп до маминой закладки в книгу, которую та оставляет на видном месте каждое утро.
Глава пятая. Поиск успешный.
Центральный парк, поздний вечер. Девятое мая две тысячи пятого года.
Патрульные — капитан и младший лейтенант — прочёсывали аллеи с фонариками и наконец вышли к дальней скамейке у старой липы. Луч света выхватил две фигуры: девушка в бежевом платье и синем берете сидела с книгой на коленях, а рядом с ней — парень в безупречной суворовской форме. Гимнастёрка чистая, ни одной порванной нитки. Оба сидели близко друг к другу — голова девушки почти касалась плеча курсанта.
— Гражданка Баринова? — строго, но с облегчением спросил капитан.
Гермиона вздрогнула и подняла побледневшее лицо.
— Мы вас обыскались. Родители на ушах стоят. А это кто с вами — попутчик ваш?
Игорь встал, чуть заслоняя собой девушку. Он был высок, подтянут, на нём не было ни единого следа недавней стычки с хулиганами. Лейтенант сначала вгляделся в кадета, а затем резко произнёс:
— Товарищ капитан, это же он. Гончаров Игорь, курсант Московского Суворовского. Проходит по ориентировке: нападение на троих учащихся ПТУ. Подходит под фоторобот. Они обращались в травмпункт — от госпитализации отказались, у двоих ушибы мягких тканей, у одного — лёгкое сотрясение.
— Задержать обвиняемого, — негромко приказал старший по званию.
Лейтенант схватил Игоря за локоть:
— Курсант, вы задержаны. Руки за спину.
Гермиона вскочила, прижимая книгу к груди. В глазах у неё стояли искренние слёзы, а голос срывался:
— Нет! Не смейте! Не трогайте его! Он не виноват! Он меня спас! Эти хулиганы пристали ко мне, тянули меня за косу, окружили, я кричала… Игорь услышал, подбежал, заслонил меня, сказал им уйти. А они набросились на него втроём. А он… он их просто оттолкнул. Одного за другим. Чисто и быстро, как в кино. У них — ни царапины, даже синяков не было, я видела — они сами ушли! Он защищал меня… Он не нападал, он оборонялся!
Она уже почти задыхалась от плача. Игорь ободряюще улыбнулся ей, взял за руку, даря тепло, и шепнул еле слышно, одними губами:
— Всё будет хорошо.
Патрульные переглянулись. Задерживать курсанта не спешили, но и не отпускали. Форма на нём была идеальной. Костяшки — без следов боя. Если бы не ориентировка, никто бы и не подумал, что он участвовал в потасовке. Капитан, поняв, что здесь не всё чисто, и не отпуская взгляда от Игоря, поднёс рацию к губам:
— Первый — Седьмому. Срочно: задержать тех троих, кто подал заявление на курсанта-суворовца. Группа — в полном составе. Взять показания и явку с повинной обговорить, если что не так. Приступайте. Жду доклад.
Из рации с помехами донеслось: «Вас понял, работаем».
Повисла тишина. Капитан держал Игоря под прицелом цепких глаз, но было видно, что сам он в ситуации сомневается. Игорь стоял спокойно, не делая резких движений. Гермиона кусала губу, не сводя с него глаз.
Прошло минут двадцать — самых долгих в жизни Гермионы. Игоря так и не обыскали, не надели наручники: лейтенант держал его за локоть, спокойно, без агрессии. Капитан успел доложить сложившуюся обстановку командованию. Рация зашипела, и раздался голос дежурного:
— Седьмой — Первому. Задание выполнено. Все трое доставлены в участок, далеко не ушли — пили пиво в соседнем дворе. Совсем обнаглели. Сильно испугались группы и сразу, на месте дали признательные показания: напали первыми, угрожали гражданке, курсант вмешался и предупредил. Силу применил после отказа прекратить. Претензий к курсанту не имеют. Боятся, что им срок повесят за нападение на девушку. Ждём указаний.
В этот момент к скамейке, визжа тормозами, подлетела служебная «Волга» тёмно-серого цвета с проблесковым сигналом на крыше. Лейтенант выдохнул, отпустил локоть Игоря и повернулся к машине, из которой вышел Владимир Баринов в полной генеральской форме. Генерал уже был в курсе того, что произошло: ему доложили из управления, и он тут же в машине позвонил Дарье.
— Всё в порядке, милая. Нашлась дочка, в парке сидела, про время забыла.
— Что? Нет, подробности дома. Выдохни, приляг, скоро приедем.
Капитан чётко, с облегчением в голосе доложил:
— Товарищ генерал-лейтенант! Докладываю: все трое участвовавших в инциденте задержаны, доставлены в участок, дали признательные показания. Нападение на вашу дочь подтверждается. Курсант Гончаров действовал в рамках необходимой самообороны. Претензий к нему нет. Ориентировка снята.
Владимир смотрел на дочь — живую, невредимую, но всю в слезах. На мгновение застыл, потом подошёл быстрым шагом и крепко обнял её, прижимая к груди. Она уткнулась носом в отцовский китель и всхлипнула. Голос Владимира дрожал, но он держался:
— Гермиона! Доченька!.. Ну что ты, что ты, глупая. Я здесь, папа здесь. Всё уже позади.
Гермиона подняла голову и выдала прерывисто, почти шёпотом, но с той отчаянной искренностью, на которую способна только влюблённая девушка:
— Папа… Папочка… Я влюбилась. Я влюбилась в него. Он меня спас. Трое напали, а он даже не испугался… Он такой… такой… И знаешь, папа… — она судорожно вздохнула и посмотрела на отца сияющими глазами. — Это же Гарри! Я сразу поняла! Он вылитый Гарри Поттер, только в суворовской форме! У него глаза… и шрам на брови… Я думала, таких не бывает! А он есть! Есть! Папа, не забирай его, пожалуйста… Он хороший, и он ни в чём не виноват!
Владимир смотрел на дочь. Она всё ещё всхлипывала, прижималась к нему, но украдкой бросала взгляд на Игоря с таким обожанием, что у любого отца ёкнуло бы сердце. Игорь стоял по стойке «смирно», но на лице — ни тени страха. Только лёгкая улыбка, обращённая к ней.
Владимир медленно перевёл взгляд с дочери на Игоря. Курсант стоял навытяжку — спина прямая, взгляд открытый, но без вызова. На брови действительно виднелся тонкий, белый, старый шрам. Гимнастёрка чистая. Ни синяков, ни ссадин.
— Курсант. Докладывай обстановку. По форме. Как ты отбился от троих, если на тебе ни царапины и форма идеальная? — спросил Владимир пристально, чуть прищурившись.
Игорь чётко, как на рапорте, но без тени рисовки ответил:
— Товарищ генерал-лейтенант! Курсант Игорь Гончаров. Мастер спорта по самбо. Имею первый взрослый разряд по дзюдо. Около девятнадцати ноль-ноль, следуя по аллее, увидел троих неизвестных, пристававших к… — голос его запнулся, — Гермионе. Я предпринял меры по пресечению противоправных действий. Они попытались оказать активное сопротивление. Я применил приёмы рукопашного боя для самообороны. Гермиона не пострадала. Парни физически развитые, но без подготовки рукопашного боя. Уличная манера, обычная драка. Приёмы провёл контролируемо: заломы, болевые приёмы, броски без добивания. Достаточно, чтобы они прекратили агрессию и не смогли преследовать. Моя форма не пострадала, так как контакта с землёй я не допускал.
Владимир слушал молча, чуть приподняв бровь. Затем его взгляд потеплел. Он вздохнул, провёл рукой по лицу, и в уголках его губ появилась чуть заметная усмешка.
— «Гарри», значит… — он покачал головой, пожимая руку Игорю. — Курсант Гончаров. Вольно и свободны. Но завтра в девять утра жду вас в управлении — для дачи полных объяснений и оформления благодарности, если всё действительно так происходило. А пока — садитесь в машину. Подвезу до училища. А то моя дочь всё равно вас так просто не отпустит, я чувствую.
Гермиона слабо улыбнулась сквозь слёзы и благодарно сжала отцовскую руку. Игорь коротко, с достоинством кивнул:
— Спасибо, товарищ генерал-лейтенант.
Москва, улица Енисейская, 41. Около половины двенадцатого ночи. Фасад Суворовского училища тускло подсвечен жёлтыми фонарями. «Волга» генерала Баринова мягко притормозила у главных ворот. Владимир заглушил двигатель. Игорь сидел на заднем сиденье рядом с Гермионой — она задремала, уронив голову ему на плечо, и даже во сне крепко держала его за рукав гимнастёрки, словно боялась, что он исчезнет. Владимир обернулся с переднего сиденья. Смотрел на эту картину — дочь, прильнувшая к курсанту, — и вместо того чтобы сделать замечание, лишь тепло, чуть заметно улыбнулся в усы.
— Курсант Гончаров. Прибыли, — тихо сказал он, чтобы не разбудить Гермиону.
Игорь осторожно, стараясь не потревожить спящую девушку, высвободил рукав. Гермиона вздохнула во сне, нахмурилась, но не проснулась. Игорь посмотрел на неё мгновение — в его взгляде смешались нежность и строгая сдержанность, которую воспитала в нём суворовская школа. Затем он подхватил свою фуражку, поправил ремень и аккуратно, без лишнего шума, выбрался из машины. Владимир вышел следом. Дверца осталась открытой — в салон тянуло тёплым, но сырым майским воздухом.
— Гермиона, мы на месте. Просыпайся, — сказал Владимир уже на улице, обычным голосом, но с отцовскими нотками.
Гермиона вздрогнула, открыла глаза. Несколько секунд смотрела непонимающе, потом узнала фасад училища и — Игоря, стоящего у распахнутой дверцы. Она мгновенно покраснела и поправила растрепавшиеся волосы.
— Уже приехали?.. — спросила она сонно, но с улыбкой.
Она выбралась из машины, зябко кутаясь в плащ. Владимир положил руку ей на плечо.
— Дочка, постой здесь минуту. Я провожу курсанта и решу вопрос с дежурным, чтобы у него не было неприятностей из-за опоздания после отбоя, — сказал он строго, но мягко.
Гермиона благодарно кивнула и осталась у машины, провожая их взглядом. В свете фонарей она видела, как отец идёт рядом с Игорем, чуть вполоборота, что-то негромко говоря. Игорь слушал, держа спину прямо, но без напряжения — как равный, но соблюдающий субординацию.
Они подошли к контрольно-пропускному пункту у ворот. Дневальный — суворовец на дежурстве — при виде генерала вытянулся по струнке и браво доложил:
— Товарищ генерал-лейтенант! За время моего дежурства происшествий не случилось! Докладывает суворовец Петров!
Владимир козырнул в ответ, молча кивая. Как раз из дверей КПП вышел дежурный офицер — капитан с усталым, но настороженным лицом. Увидев генерала, он мгновенно подтянулся, глаза округлились.
— Товарищ генерал-лейтенант! — быстро одёргивая китель, произнёс он. Бросив взгляд на Игоря, стоящего рядом с генералом, он осторожно спросил: — Капитан Соколов. Возникли вопросы?
Владимир остановился перед ним. Посмотрел спокойно, по-хозяйски. В руке он держал свою генеральскую фуражку.
— Капитан Соколов, — голос его был ровным, но с отчётливыми нотками одобрения. — Довожу информацию. Сегодня вечером ваш курсат — Игорь Гончаров — проходя по Центральному парку, предотвратил нападение трёх лиц на мою дочь. Применил физическую силу в рамках необходимой обороны. Действовал чётко, грамотно, с разумным и своевременным проявлением силы. Благодаря его навыкам и самообладанию моя дочь не пострадала, нападавшие задержаны и дают признательные показания. Вернулся он к месту дислокации с опозданием по уважительной причине — в связи с дачей объяснений — и по моему личному распоряжению.
Дежурный офицер слушал, и по мере того как до него доходила суть, его лицо менялось — от настороженности к удивлению, а затем к явному уважению. Он перевёл взгляд на Игоря — тот стоял по стойке «смирно», но без тени улыбки или хвастовства. Он был серьёзен и спокоен. Просто выполнял свой долг.
Владимир чуть тише, наклоняясь ближе к капитану, добавил:
— И ещё, капитан. От себя лично и от лица нашей семьи — передайте командиру училища, начальнику курса и, в первую очередь, вам — спасибо. Спасибо за то, что воспитали такого человека. Честного, смелого, грамотного. В наше время это дорогого стоит. У вас — отличный курсант. Берегите его.
Он крепко, по-мужски, пожал руку капитану Соколову. Капитан, слегка ошеломлённый, но польщённый, ответил рукопожатием и коротко козырнул:
— Благодарю, товарищ генерал-лейтенант. Для нас это важно. — Он перевёл взгляд на Игоря. — Курсант Гончаров. За опоздание после отбоя — предупреждение записать в журнал, последствий не будет. Вы действовали по обстоятельствам и по распоряжению старшего офицера. Можете следовать в казарму.
Игорь щёлкнул каблуками, чётко отдал честь:
— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите идти?
Владимир посмотрел на него. В его взгляде была смесь тепла, одобрения и того особого уважения, которое один мужчина испытывает к другому, пусть и младшему.
— Разрешаю. Ступайте, курсант. И помните: завтра в девять тридцать жду вас у себя для официального оформления показаний. — Он чуть понизил голос, с едва заметной улыбкой. — И — спасибо вам. За мою девочку.
Игорь задержался на мгновение, затем коротко, но искренне кивнул:
— Рад был помочь. Честь имею.
Он повернулся и чётким, твёрдым шагом ушёл в сторону казармы, скрываясь в темноте плаца. Капитан Соколов проводил его взглядом и покачал головой, чуть хмыкнув.
— Вот это да… — тихо, как бы про себя, произнёс он. — А ведь я его на комиссии помню — скромный, тихий мальчик, из провинции. Кто ж знал…
Владимир с улыбкой повернулся и пошёл обратно к машине, где его ждала закутанная в его форменный плащ дочь, смотревшая в сторону удаляющегося силуэта Игоря с такой надеждой и нежностью, что у любого дрогнуло бы сердце.
— Поехали, дочка, — сказал он, подходя и беря её под руку. — Завтра у тебя будет день, чтобы познакомиться с ним поближе. Всё только начинается.
Гермиона подняла на отца сияющие глаза, прижалась к его плечу и шепнула:
— Спасибо, папа.
Они сели в машину. «Волга» мягко тронулась с места и исчезла в ночной Москве, оставляя за кормой подсвеченные ворота Суворовского училища. А вчерашний вечер превратился в легенду, которую — и это чувствовалось — будут вспоминать ещё долго.
Дарья не спала. Она сидела в кресле у прихожей, накинув шаль поверх домашнего платья. На журнальном столике стоял остывший чай, который она грела уже три раза и к которому так и не притронулась. В руке она комкала платок, не замечая этого. Когда за окном раздался шелест шин «Волги» по гравию — тихий, едва уловимый, — Дарья вскочила и бросилась к двери, не дожидаясь звонка.
Щелчок замка — и она уже стояла в проёме, вглядываясь с порога в дочь. Гермиона застыла на лестничной клетке — бледная, красноглазая, но с той особенной, светлой улыбкой, которую мать не видела у неё уже много лет. За спиной дочери маячил Владимир, мягко подталкивающий её вперёд, и сам добродушно улыбался.
Дарья сначала схватила Гермиону за плечи, осмотрела с головы до ног — всё ли в порядке, не напугана ли. Взгляд её метался по лицу дочери, ища ответа на невысказанный вопрос. Затем она прижала Гермиону к себе так крепко, что та ойкнула.
— Гермиона… Гермиона, девочка моя… Я тут чуть с ума не сошла! — голос Дарьи дрожал. — Володя звонил, сказал, что всё хорошо, что нашли, — а я всё равно не могла уснуть, всё мерещилось…
Она отстранилась, заглядывая дочери в глаза.
— Ты цела? Никто тебя не тронул?
Гермиона шмыгнула носом — глаза снова налились слезами, но она улыбалась:
— Мамочка, я цела. Со мной всё хорошо. Честное слово.
Они прошли в гостиную. Пока Дарья хлопотала — наливала свежий чай, доставала малиновое варенье, — Гермиона села на диван, поджав под себя ноги, и укрылась пледом, которым мама укутала её, как в детстве.
Владимир остался в дверях, скрестив руки и прислонившись к косяку. Он смотрел на них обеих, и в глазах его застыло тихое, усталое, но оттого ещё более глубокое счастье.
Дарья села напротив дочери, наклонилась вперёд и взяла её за руки.
— Ну, рассказывай. Всё с самого начала. Как ты осталась так поздно в парке? Почему одна?
Гермиона вздохнула, сжала мамины пальцы и начала:
— Я всегда одна гуляю. Я читала… Потом я опять гуляла… Хотела подумать. Я… ну, ты знаешь, у нас в лицее говорили, что завтра на линейку приедет суворовское училище. Мне было обидно, что меня не взяли. Взяли только активисток. Я хотела побыть одна и пошла в Центральный парк… Думала: раз уж я не могу участвовать, хоть книжку с собой возьму, почитаю на скамейке… — она виновато опустила глаза. — Я не думала, что так поздно получится. Села на скамейку… Просто зачиталась.
Дарья вздохнула, покачала головой, но без упрёка:
— Ох, доченька… Вечно ты с этими книгами. Ну и что случилось потом?
Голос Гермионы стал тише, она инстинктивно сжалась:
— Ко мне подошли трое. Пьяные, кажется… Или просто наглые. Стали приставать, тянуть за косу, окружили, чтобы я не ушла. Я крикнула… И тут, откуда ни возьмись, появился он. Суворовец. Игорь.
Её голос изменился, потеплел, глаза загорелись.
— Он шёл мимо. Услышал, как я крикнула. Подбежал, встал между мной и ними. Очень спокойно сказал: «Отойдите от девушки». А они не отошли, набросились на него. А он… Мама, ты бы видела! Он их уложил за несколько секунд. Одного — броском через бедро, второго — заломом, третий сам упал, споткнувшись. Даже форму не помял. Я думала, так только в фильмах бывает!
Дарья слушала, приоткрыв рот, и по мере рассказа лицо её менялось — от испуга к изумлению, а потом к мягкой, понимающей улыбке. Она уже догадывалась, что будет дальше, потому что знала свою дочь.
— И ты… влюбилась? — осторожно спросила Дарья.
Гермиона покраснела до корней волос, но не отвела взгляд. Она кивнула, а потом выпалила одним духом:
— Мама, он вылитый Гарри Поттер! У него шрам на брови, и глаза серо-голубые, как у Рэдклиффа, и он такой серьёзный, но добрый! Я когда его увидела — у меня сердце остановилось. Я думала, таких не бывает. А он есть! Есть! И он меня спас! И папа сказал, что завтра вызовет его в управление для оформления благодарности! И мы ехали вместе в машине, он сидел рядом, и я даже дышать боялась… Мамочка, я, наверное, глупость говорю, но я правда… правда…
Она замолчала, потому что голос сорвался. Но улыбка — сияющая, счастливая — сказала всё за неё.
Дарья смотрела на дочь. Мгновение она молчала, а потом притянула Гермиону к себе, поцеловала в макушку и погладила по голове, как в детстве.
— Хорошая моя… Ничего ты не глупость говоришь. Я так рада, что ты цела. И что рядом оказался хороший человек. А то, что он на Гарри Поттера похож… — Она засмеялась сквозь слёзы. — Ну, значит, судьба. Ты же у меня всегда верила в чудеса. Вот тебе и чудо, прямо из книжки.
Гермиона уткнулась носом в мамино плечо и всхлипнула — уже не от страха, а от счастья.
Владимир тихо подошёл, сел на подлокотник дивана и положил руку на плечо жене. Они оба смотрели на дочь, и в глазах у обоих читалась одна и та же мысль: «Мы её так любим… Лишь бы ей было хорошо».
Дарья подняла голову и взглянула на мужа. Они поняли друг-друга без слов. Владимир едва заметно кивнул: мол, всё в порядке, парня я проверил, всё чисто. И Дарья улыбнулась, промокая уголки глаз платком.
За окном была ночная Москва. Не тишина, но обычные звуки мегаполиса, к которым привыкаешь и перестаёшь замечать. А в этой квартире, при свете уютной лампы, наконец-то воцарился покой.
УВД по ЦАО города Москва. Десятое мая. Около десяти утра.
В кабинете следователя Сергея Иванова.
В кабинете царила деловая атмосфера. За столом сидел следователь Сергей Иванов — мужчина лет сорока с цепким взглядом и спокойными, выверенными движениями. Его совсем недавно перевели в Москву из Чеботаевска за раскрытие особо важного дела, и он был лучше многих «столичных штучек». Ох, много тогда всего случилось: и погоны полетели, и головы — выражаясь образно. У него была собранная, чуть суровая манера держаться, прямой, чуть отстранённый взгляд. Сразу становилось понятно, что он — высокий профессионал и приверженец своего дела. Напротив него, прямо держа спину, сидел курсант Суворовского училища Игорь Гончаров — подтянутый, с аккуратной стрижкой и ясными глазами, на груди — парадная награда за участие в Параде Победы. Рядом в кресле расположился генерал-лейтенант Владимир Баринов, первый заместитель главного по Москве, — человек с властной осанкой и внимательным, но добрым взглядом.
— Итак, Игорь, — начал Иванов, просматривая протокол, — это просто формальная процедура. Не волнуйтесь, соберитесь. А теперь расскажите, как всё произошло.
Игорь, коротко кивнув, начал рассказывать:
— После окончания Парада Победы я получил увольнительную и отправился в Центральный парк. Гулял, отдыхал, ел мороженое.
Иванов усмехнулся:
— Можно и без таких подробностей.
— Понял, так точно. Продолжаю без лишних подробностей. Увидел троих парней — они приставали к девушке, вели себя агрессивно, переходили на оскорбления. Не бандиты, нет. Подвыпившая районная шпана. Она пыталась уйти, но они её окружили, взяли в кольцо. Она уже упиралась спиной в дерево.
При этих словах генерал стиснул зубы, желваки заиграли на щеках, а руки невольно сжали подлокотники кресла до побелевших костяшек. Он искренне сопереживал; тот вечер вставал перед глазами как наяву. Игорь продолжал:
— Я подошёл, попросил их прекратить приставать к девушке. Они ответили отказом, начали толкаться, полезли в драку. Я применил приёмы самбо — рассчитал силу так, чтобы только обезвредить, но не нанести тяжёлых повреждений. Двоих уложил на землю болевыми приёмами. Третий же, испугавшись, бросился бежать, но споткнулся, упал и ударился головой о бордюр тротуара, но быстро встал и незаметно ушёл в сторону выхода из парка. После этого мы с девушкой познакомились, потом танцевали… — при этих словах он невольно покраснел. — Затем сели на скамейку под липами и долго разговаривали. — Игорь на мгновение запнулся и бросил короткий взгляд на генерала Баринова. — Она успокоилась, поблагодарила. Мы говорили о жизни, об учёбе…
Иванов вопросительно поднял бровь, глянул в протокол:
— У пострадавших — двое с лёгкими ушибами, третий с небольшим сотрясением от падения. Но все трое написали заявления, что претензий к вам не имеют, и признали свою вину. — Он отложил ручку. — Свидетели и камеры наблюдения всё подтверждают. Претензий к вам нет, Игорь. Вы действовали в рамках допустимой самообороны. И, наоборот, хочу сказать… — он переглянулся с генералом, — такие поступки заслуживают самых лучших слов. Спасибо вам за службу и за человечность.
Его глаза стали тёплыми, но и немного грустными, как будто он что-то вспомнил. (В тот вечер, когда убили его жену, не оказалось рядом такого вот Игоря.)
Генерал Баринов согласно кивнул, повернулся к Игорю и махнул рукой — лёгкий, успокаивающий жест, мол, всё в порядке, не переживай. Затем по-отечески положил руку на плечо курсанта:
— Спасибо, сынок. Ты не просто защитил мою дочь — ты поступил как настоящий офицер. Кандидат в мастера спорта по самбо, участник Парада Победы, а главное — человек с честью и сердцем. Для тебя это не пустые слова. Я же вижу это. Я тобой горжусь.
В этот момент дверь кабинета открылась, и вошёл высокий, статный мужчина в генеральской форме — главный по Москве, генерал-полковник Александр Владимирович.
— Виктор, приветствую! Сергей, рад видеть! — он широко улыбнулся, шагнул к Баринову и крепко, по-мужски пожал ему руку. Было видно, что их связывают давние дружеские отношения.
Затем он перевёл взгляд на Игоря, окинул его цепким, оценивающим, но одобрительным взглядом стальных глаз:
— А это, я смотрю, наш герой? Наслышан, наслышан. — Александр Владимирович подошёл и протянул руку курсанту. Пожатие было крепким и уверенным, отеческим. — Молодец, курсант! В увольнительной после Парада Победы — и вместо того чтобы отдыхать, заступился за честь девушки. Настоящая выучка и характер. Суворовское училище может гордиться таким воспитанником.
Игорь встал по стойке «смирно»:
— Служу России, товарищ генерал-полковник!
— Вольно, — улыбнулся Александр Владимирович. — Ты уже своё дело сделал. И сделал на редкость отлично. Все бы так.
Все четверо мужчин обменялись понимающими взглядами. Формальности были улажены.
А Игорь именно в это время снова видел перед собой те самые карамельные глаза той самой девушки — Гермионы, дочери генерала Баринова. Незабываемый танец, долгие, но так быстро пролетевшие минуты на скамейке, их разговор, её звонкий смех, румянец на щеках… Он понял, что влюбился в неё с первого взгляда. И, кажется — хотелось ему верить, — она чувствовала то же самое.
Владимир Баринов, опытный службист с генеральским опытом, заметил всё. Он видел, с какой ясной улыбкой дочь вчера рассказывала о молодом суворовце. Он промолчал, но про себя подумал: «Из этого парня выйдет толк. И не только на службе».-Он
На следующее утро. Московское Суворовское военное училище. Плац.
Построение личного состава завершилось. Солнце только поднимается над крышами, золотя купола и шпили, но воздух уже прогревается — обещает жаркий майский день. Суворовцы стоят ровными рядами, замерли в ожидании.
На трибуну поднимается генерал-лейтенант Владимир Баринов. Он в парадной форме, при орденах. Рядом с ним — начальник училища и несколько офицеров. Игорь стоит во второй шеренге своего взвода, не подозревая, но догадываясь, что будет дальше. Он внутренне собрался.
Генерал берёт микрофон. Голос его разносится над плацем:
— Товарищи суворовцы! Сегодня у нас не обычный день. Девятого мая вечером один из ваших товарищей — курсант четвёртого курса Игорь Гончаров — проявил мужество и самообладание, достойные настоящего защитника Отечества. Он предотвратил нападение на гражданку, не допустив тяжких и далеко идущих последствий. За образцовое выполнение гражданского и человеческого долга объявляю курсанту Гончарову благодарность с занесением в личное дело!
По строю прокатывается одобрительный гул. Игорь, услышав свою фамилию, на мгновение теряется, но берёт себя в руки — делает шаг вперёд, чеканит шаг к трибуне. Генерал спускается, пожимает ему руку, вручает грамоту. В глазах Владимира — лёгкая теплота, которую не заметил бы посторонний.
Капитан Соколов, стоящий рядом, одобрительно кивает.
После построения генерал незаметно делает знак Игорю задержаться. Они отходят в сторону, к старому кряжистому клёну у края плаца.
— Курсант Гончаров. У меня к вам есть предложение. Мы с начальником управления обсуждали… Когда вы закончите училище — я хотел бы видеть вас в своих рядах. В милиции. У вас есть все данные для оперативной работы. Смекалка, реакция, чувство справедливости. Как смотрите на то, чтобы после выпуска прийти к нам? Я помогу с распределением.
Игорь выпрямляется. В глазах его — искренняя благодарность и решимость:
— Товарищ генерал-лейтенант… Для меня это честь. Я согласен. Спасибо за доверие.
Владимир удовлетворённо кивает. Затем оглядывается — не слышит ли кто — и понижает голос до почти шёпота, с едва заметной, тёплой усмешкой:
— И ещё… Я понимаю, что служба есть служба. Устав, распорядок, наряды. Но раз уж ты теперь — скажем так — под моим негласным покровительством… Считай, что увольнительные тебе будут давать часто. На выходные — обязательно. А иногда и в будни, если понадобится. Гермиона моя… она девочка с характером. Если она кого-то выбрала сердцем — мне с этим не спорить. Да и не хочу. — Он кладёт руку на плечо Игорю. — Короче, я позабочусь. Чтобы вы могли видеться. Но с условием: чтобы моя дочь была счастлива. И чтобы ни одной слезинки. Договорились?
У Игоря перехватывает дыхание. Он смотрит на генерала — и видит в нём не начальника, а отца, который доверяет ему самое дорогое.
— Договорились. Я… я не подведу. Честь имею. — Голос Игоря чуть дрогнул, но звучал твёрдо.
Владимир хлопает его по плечу:
— Вот и славно. Через час жду тебя у ворот. Гермиона уже знает. Погуляете, познакомишься с Дарьей — женой моей. Вечером ждём тебя дома, на чай. Форму можешь оставить, но если хочешь — переоденься в гражданское. День сегодня твой и Гермионы.
Он подмигивает — по-мальчишески, не по-генеральски — и уходит к штабу, оставляя Игоря стоять под клёном с грамотой в руках и сбивчиво бьющимся сердцем.
________________________________________
Час спустя. Центр Москвы.
Игорь стоит у ворот училища в гражданском — простые светлые брюки, рубашка с коротким рукавом, лёгкая куртка. В руках — небольшой букет полевых ромашек, которые он купил у старушки на углу.
Подъезжает знакомая «Волга». Из неё прямо выпархивает — других слов и не подобрать — Гермиона: в лёгком ситцевом платье в горошек, с распущенными волосами, сияющая. Она бросается к нему, но в последний момент тормозит, смущаясь, и просто протягивает руку.
— Здравствуй, — говорит она счастливо.
— Здравствуй. Это тебе. С добрым утром, — Игорь улыбается, протягивая ромашки.
Она принимает букет, вдыхает запах, и глаза её становятся влажными. Из машины выходит Дарья — в кремовом костюме, с лёгкой шляпкой, приветливая.
— А это, наверное, тот самый герой? Здравствуйте, Игорь. Я — Дарья, мама Гермионы. Знаю. И очень рада познакомиться. — Она тепло улыбается. — Ну что, молодёжь, куда вы нас поведёте?
Игорь здоровается с Дарьей, целует ей руку — та от неожиданности краснеет и смеётся. Гермиона смотрит на него с обожанием.
— Я думал… Может, в Александровский сад? Там сейчас сирень цветёт. А потом, если позволите, я бы всех пригласил в кафе неподалёку — там отличные пирожные и кофе. Я знаю одно место…
Дарья и Гермиона переглядываются. Дарья кивает.
— Ведите, курсант. Сдаёмся на вашу милость.
Они идут втроём (Владимир присоединится позже) по Москве. Утро тёплое, солнечное. Гермиона то и дело касается руки Игоря, будто проверяя, что он не сон, что он вот здесь, рядом. Он осторожно берёт её ладонь в свою и бережно сжимает тёплые пальцы. Дарья идёт чуть позади, видит этот невинный, но такой многообещающий жест и улыбается своим мыслям.
Вечер. Квартира Бариновых на Кутузовском.
Большая гостиная залита тёплым светом от старинной люстры с абажуром. На кухонном столе из лиственницы — скатерть с вышивкой, домашний яблочный пирог, смородиновое варенье, чай в пузатом заварочном чайнике с гжельской росписью. Атмосфера полна домашнего счастья и уюта. Гермиона сидит рядом с Игорем на диване, их плечи соприкасаются. Владимир — в домашнем вязаном жакете и тапках, но не потерявший генеральской стати — расположился в кресле. Дарья разливает чай в тончайшие, изящные чашки из костяного фарфора.
Разговор течёт легко. Игорь рассказывает о себе — скупо, но открыто. О детдоме в Тамбове, о том, как попал в училище, о своей мечте служить. Но когда Дарья спрашивает о родителях — на мгновение повисает тишина.
— Я их почти не помню. Мне было шесть лет. В девяносто втором… Мы ехали из области в город. На трассе остановили машину. Вооружённые люди. Они хотели забрать всё — деньги, документы, саму машину. Отец пытался защитить маму… — Игорь делает паузу, сглатывает. — Их убили. Обоих. Я сидел на заднем сиденье. Меня не тронули, потому что, наверное, посчитали за мёртвого.
Чай остыл, но никто не обращает на это внимания. Игорь сидит, сцепив руки в замок на коленях. Его взгляд устремлён в одну точку — на узор скатерти, но видит он явно не его. Голос звучит глухо, с хрипотцой — он вытаскивает каждое слово из глубины тех бескрайних вод, что зовутся памятью.
— Я тогда не… В меня тоже стреляли. — Гермиона резко поднимает голову, Дарья замирает с чашкой на полпути. Владимир чуть прищуривается. — Пуля прошла по касательной. По виску чиркнула, по самой брови. Если бы немного другой угол — то всё. А так только кожу содрала. А крови — крови было много. Очень много. Я чувствовал, как она заливает всё лицо, шею, потом пропитывает рубашку, куртку. И запах ржавого железа. Потом я, наверное, потерял сознание от страха и боли. А может, от потери крови. Очнулся уже в больнице. Мне потом сказали: бандиты меня обыскали и, наверное, подумали, что я мёртв. И бросили. В той темноте, с этой невыносимо пахнущей кровью. Наверное, меня и вправду можно было принять за убитого.
В комнате после этих слов повисает абсолютная тишина. Лишь настенные часы невозмутимо отстукивают свой ритм.
Гермиона побелела. Она сжимает его руку обеими ладонями. Дарья прикрывает рот ладонью, в глазах — слёзы.
— О боже… Ты был просто ребёнком. Игорь… Господи… Кто это был? Их нашли? — шепчет Гермиона.
Игорь горько усмехается:
— Шесть лет. Мне было шесть. Я мало что помню из той ночи. Помню темноту, запах бензина, пороха и крови. И силуэты в тёмной одежде. — Он замолкает, потом продолжает глухо: — Нашли. Потом, уже в училище, мне сказали. Банду взяли через год. А вот главаря… я запомнил его лицо на всю жизнь. Он был в очках. Странных — с красными стёклами. Они даже в темноте отсвечивали, когда он прикурил от зажигалки. Видя их отблеск, мне казалось, что это глаза самого Дьявола. Я потом, когда подрос, понял, что это были, наверное, старые щитки для сварки, переделанные… Но в памяти — только красные стёкла. И его ледяная ухмылка.
Он поднимает взгляд — тяжёлый и чувствующий одновременно — на Владимира.
— Потом, когда я пришёл в себя в больнице, ко мне приходили следователи. Я рассказал всё, что запомнил. Но всё, что я смог сказать, — тёмная одежда и красные очки. Ни лиц, ни голосов — больше ничего. Я был слишком мал и слишком напуган.
Гермиона вдруг резко выпрямляется и подаётся вперёд. Глаза её расширяются. Голос срывается на крик:
— Красные глаза! Тёмная одежда! Это же Воландеморт! Волдеморт! Как в книгах по Гарри Поттеру! Тот самый Тёмный Лорд! — Она зажимает рот ладонью, испуганно глядя на родителей. — То есть… простите… Очки с красными стёклами… Я читала в хронике… Это же Волан Демартов! Его кличка была Воландеморт — в банде! Он был главарём той самой группировки, которая орудовала на трассе М4 в начале девяностых! Игорь, ты понимаешь? Он носил такое прозвище! Ты столкнулся с ним. С живым воплощением зла, — уже совсем тихо проговаривает она.
Она неосознанно обнимает Игоря. Дарья обнимает Гермиону.
— Гермиона, успокойся, доченька… Это просто совпадение, кличка…
— Нет, мама! Ты не понимаешь! У этого Демартова было несколько прозвищ, и одно из них — Воландеморт. Он сам себя так называл. Он говорил, что он тёмный властелин, что его все боятся! И Игорь… он убил твоих маму и папу. — И тихо заплакала.
Все замерли. Владимир медленно ставит чашку на стол. Лицо его становится непроницаемым. Он смотрит на Игоря долгим, тяжёлым взглядом. Затем — едва слышно, почти про себя:
— Волан Демартов… Ясно.
Потом, чуть громче:
— Ты всё правильно вспомнил, сынок. — При этих словах Гермиона поднимает взгляд на папу, губы шепчут: «Спасибо». — И хорошо, что не запомнил лиц. Такие вещи детям не надо помнить.
Он берёт паузу, давая время усвоить услышанное. Затем поднимает глаза на Игоря, и голос его становится мягче, но в нём звучит сталь:
— Не волнуйся, сынок. Этот… человек, Волан Демартов, — он получил по заслугам. Их всех взяли в девяносто третьем. Большая операция была. Демартов и его подельники получили пожизненные сроки. Все до единого. Сидят в колонии строгого режима «Чёрный Беркут». Оттуда не выходят. Никогда. Ты можешь быть спокоен — правосудие свершилось. А ты и твои родители получили справедливость. Потому что ты выжил. Потому что ты здесь. Потому что сейчас ты сидишь здесь с нами, за одним столом, живой и здоровый. И, поверь мне, это лучшая месть им.
Игорь молчит несколько секунд, поднимает взгляд на генерала, обнимает Гермиону, уткнувшуюся ему в плечо. Во взгляде больше нет той застарелой боли. Есть только тихая, глубокая благодарность. Он кивает.
— Я никогда и никому не рассказывал так подробно. Даже в детдоме я молчал. Говорил, что родители погибли, — без подробностей. А потом, когда приезжал майор из Суворовского, отбирал лучших для училища… Я подумал: мама и папа так бы этого хотели. Чтобы я стал лучшим. Чтобы я выбился в люди. Я пахал как проклятый: учился на пятёрки, занимался спортом, выполнял все нормативы. И на следующий год меня взяли. Я стал лучшим на курсе. Чтобы они мной гордились. — Он выдыхает. — И… спасибо… Спасибо, что сказали. Я всю жизнь гадал — нашли их или нет.
— Нашли. И наказали, — твёрдо произносит Владимир.
Гермиона, уже не скрывая своих искренних чувств, крепко обнимает Игоря, вдыхая уже ставший таким родным запах, и, пряча лицо у него на груди, шепчет — но слышат все:
— Ты герой. Ты настоящий герой. Мой герой.
Владимир и Дарья переглядываются. Дарья украдкой вытирает проступившие слёзы. Владимир отворачивается к окну — но лишь на мгновение. Игорь замечает: генерал смахивает счастливую слезу.
________________________________________
Через некоторое время, когда Дарья уходит укладывать Гермиону (та всё никак не может успокоиться), Владимир и Игорь проходят в кабинет. А мы тихонечко посмотрим и послушаем. Тссс. Я же сказал — тихонечко.
Генерал, не говоря ни слова, медленно снимает жакет и вешает его на спинку кресла. Остаётся в белой форменной рубашке без погон. Этот простой жест сказал Игорю многое — открытость и честность. Здесь не было места закрытости и званиям. Просто два честных человека.
Владимир достаёт початую бутылку коньяка из ящика стола, наливает себе и Игорю по полной рюмке.
Они молчат. Потом Владимир поднимает глаза — и голос его звучит совсем иначе. Совсем не начальственно, а по-отцовски. С тихой болью в душе.
— Я тебя, Игорь, проверил по всем данным. И в ФСБ, и в ГРУ — есть у меня знакомые. Ты чист. И слова твои честны, как и ты сам.
Он делает паузу, смотрит в рюмку, затем снова на Игоря.
— Уж прости. Гермиона… она самое лучшее, что случилось у нас с Дашей. Мы не можем её потерять. — Он разводит руки в извиняющемся жесте. — И если бы случилось худшее, от чего ты её спас… — Игорь вскидывает брови, но Владимир останавливает его взглядом. — И не возражай. Я тебе обязан навсегда.
Генерал опускает руку во внутренний потайной карман. Достаёт маленький «Браунинг» — от этого не становящийся менее грозным — и кладёт на стол. Металл глухо стукает о дерево.
В глазах Владимира — слёзы. Он не прячет их.
— Если бы не ты… — голос срывается. — Я бы их сам. — Он кивает на пистолет. — Это левое оружие. Его не существует. — Смотрит Игорю прямо в глаза. — Ты понимаешь?
Потом резко выпрямляется, и в голосе звенит сталь:
— Да! Я оберегаю закон. Я всю жизнь его оберегал. Но я бы пошёл на всё, чтобы отомстить. Слышишь! На всё.
Тишина. Только коньяк вздрагивает в рюмке от того, как генерал опустил кулак на стол. Владимир медленно убирает пистолет обратно в карман. Весомо. Окончательно.
Потом он говорит — тихо, совсем другим голосом:
— Я тебе, сынок, вот что скажу. И ты это запомни. Не для утешения. А для справедливости. — Он делает глоток коньяка и ставит рюмку на стол. — Волан-де-Морт скончался через год после заключения. Сердечный приступ. В камере. Один. Без свидетелей. Врачи сказали — не выдержало сердце. Бывает. — Он смотрит на Игоря в упор. Взгляд у Владимира — тяжёлый, но ясный. — Так что, считай, он своё получил. И здесь, и там.
Игорь замирает. Несколько секунд он просто смотрит на генерала — и понимает. Понимает всё. И то, что сердечный приступ мог быть не совсем случайным. И то, что Владимир — человек, который может замолвить слово и в нужном месте. И то, что этот разговор — знак абсолютного доверия.
Игорь медленно берёт свою рюмку. Коньяк обжигает горло, разливаясь по груди теплом. В голове приятно светлеет, и признание генерала — такое тяжёлое, такое страшное — становится чуть легче. Чуть выносимее. Потому что теперь это не тайна. Теперь это — общее.
Он чокается с генералом и произносит коротко, с хрипотцой:
— Спасибо за правду.
Молчит. Глядит в рюмку с остатками коньяка. Потом поднимает глаза — и добавляет тихо, но твёрдо:
— За всю правду.
Игорь допивает остаток одним глотком. Ставит рюмку на стол. Встречается взглядом с Владимиром. В этом взгляде чувствуется больше чем благодарность. А Принятие. Принятие Жизни и Принятие Смерти. Увы это наш Мир.
Владимир молча кладёт свою тяжёлую ладонь ему на плечо. Сжимает крепко, как отец.
________________________________________
Поздний вечер. То же окно, те же звёзды.
Игорь стоит в прихожей. Форма уже надета — Владимир настоял, чтобы его довезли до училища с комфортом. Но Игорь попросил разрешения попрощаться с ней сам.
Гермиона выходит проводить его. Она уже в халате, накинутом поверх пижамы, босиком — но ей всё равно. Она подходит к Игорю, заглядывает в глаза.
— Ты приедешь завтра? — тихо, с дрожью в голосе спрашивает она.
— Если дадут увольнительную. А если дадут — то приеду. Я обещаю. — Игорь улыбается, гладит её по щеке.
— Я буду ждать. Всегда буду ждать.
Он наклоняется и целует её в лоб — невесомо, бережно, как величайшую драгоценность.
Из гостиной выходят Дарья и Владимир. Дарья — с влажными глазами, Владимир — с понимающей полуулыбкой.
— Спасибо за сегодняшний день. За доверие. За всё. Честь имею, — произносит Игорь, поворачиваясь к ним, чётко, но с теплотой.
Дарья подходит и обнимает его — по-матерински, крепко:
— Ты теперь всегда здесь желанный гость, Игорёша. Помни об этом.
Владимир пожимает ему руку. Долго. С чувством.
— Сынок… Ты молодец. Завтра с восьми — увольнительная на весь день. Под расписку мне. И чтобы без опозданий. — Он улыбается одними уголками губ. — Хотя кого я обманываю. Приводи Гермиону в училище, я распоряжусь — пропустят. На концерт художественной самодеятельности. Отчётный. Гермиона любит петь. А ты — смотреть на неё. Вот и совместим.
Гермиона краснеет и прячет лицо в плечо отца. Игорь улыбается — широко, впервые за вечер так открыто.
Он выходит на лестничную клетку. Гермиона — за ним, стоит в дверях, кутаясь в халат. Игорь на секунду оборачивается — и видит её, освещённую тёплым светом прихожей, такую родную, такую настоящую.
— Спокойной ночи, Гермиона, — тихо говорит он.
— Спокойной ночи, мой герой, — шепчет она в ответ.
Дверь закрывается. Шаги затихают за поворотом. А Гермиона долго ещё стоит, прижавшись лбом к теплому дверному косяку, и улыбается — той самой улыбкой, с которой начинается большая, настоящая жизнь.
Весна и лето 2005 года. Москва.
Дни стояли тёплыми, тягучими, как мёд, и так хотелось, чтобы этот чарующий май и лето не заканчивались никогда. На улицах пахло разогретым асфальтом, тополиной смолой и хот-догами с шаурмой у выхода из метро, а иногда и карамелью от ларьков с сахарной ватой. Город жил своей обычной суетливой, деловой жизнью, но и он замечал двоих влюблённых и тихо радовался, глядя на них. Город вспоминал, как же ловко устроил их первую встречу. Да-да, это он постарался, ему ведь тоже хочется ощутить немного счастья. А для Игоря и Гермионы не было дела ни до кого. Вся эта суета и возня, и даже мысли Москвы существовали где-то отодвинутые на задворки, как незаметный, но необходимый фон биения жизни. Ведь их, теперь уже единый, мир закрывал их на те несколько часов, которые они могли провести вместе, пока у Игоря была увольнительная.
Он приезжал к ней в институт. Всегда один и тот же маршрут: метро, переход, другая ветка, долгий эскалатор, и вот — знакомое крыльцо с облупившейся краской и вечно хлопающей дверью. Игорь вставал у входа, чуть в стороне от спешащих студентов, и держал в руках букет ромашек — нарочито простых, будто полевых, с солнечными серединками и неровными лепестками. Ромашки он покупал у бабушки возле метро, и та всякий раз улыбалась ему, как старому знакомому.
Гермиона выбегала из дверей, даже не успев поправить растрёпанные волосы, прижимая к груди книгу, и на её лице вспыхивала такая счастливая, какая-то совершенно детская улыбка, что у Игоря перехватывало дыхание. Она бросалась к нему, он ловил её, подхватывал, и букет на мгновение оказывался зажат между ними, а потом она всё-таки забирала ромашки и зарывалась в них носом.
— Ты снова точен, как по какому-то расписанию свыше, — говорила она, но глаза её смеялись.
— У меня другого расписания и не бывает, — отвечал Игорь. — Только это высшее — твоё.
Это стало ритуалом их общего, нового мира. Он приезжал — она выбегала — он ловил её на лету, зарывался лицом в её волосы, она утыкалась ему в плечо. Оба вдыхали такой уже родной запах, и мир на некоторое время вдруг, словно провернувшись, становился простым и правильным.
Потом они шли в парк. Тот самый, со старыми липами, изогнутыми брусчатыми дорожками и той самой скамейкой, которую они давно считали «своей». На скамейке было выцарапано чьё-то чужое признание в любви, и Гермиона каждый раз проводила по нему пальцем, словно проверяя, не исчезло ли оно.
Она садилась, поджимала ноги, раскрывала книгу и начинала читать и переводить вслух. Это был «Гарри Поттер» — то самое первое издание на английском, коллекционное, которое ей когда-то давно удалось выпросить у любимого папы на день рождения. Книга была старенькая, с пожелтевшими страницами и трещинкой на корешке, но Гермиона держала её бережно, как величайшую драгоценность.
Игорь слушал, закрыв глаза, откинувшись на удобную спинку скамейки, и едва заметно улыбался. Тёплый ветер трогал его волосы, где-то весело играли дети, стучали по плиткам чьи-то каблуки, играла музыка, а голос Гермионы уносил его далеко-далеко — в Хогвартс, на платформу девять и три четверти, в комнату под лестницей, где жил мальчик, которому суждено было выжить.
Иногда, когда солнце палило особенно нещадно или, наоборот, начинал моросить дождь, они уходили из парка в маленькое кафе на углу — с клетчатыми скатертями, запахом корицы и старым раритетным радиоприёмником на видном месте. Брали два кофе, одно пирожное и кусок пиццы на двоих и устраивались у окна. Гермиона снова раскрывала книгу, и голос её звучал чуть приглушённо от живущего своей жизнью кафе, а Игорь ловил её взгляд поверх страниц и понимал, что, если бы его спросили, он бы ответил, что готов вот именно так просидеть всю жизнь рядом с ней.
Однажды, когда она закрыла книгу на середине главы, Игорь вдруг сказал:
— Ты знаешь, а я ведь вспомнил: в детдоме тоже читал эту историю. Просто я об этом почему-то забыл, дела и заботы отодвинули Гарри на задворки сознания. Книга ходила из рук в руки, потрёпанная, уже без обложки. Мы передавали её друг другу тайком. Она была как глоток свежего воздуха — про мальчика, который выжил. Про то, что даже в самой тёмной тьме есть свет, и именно эта истина, оказывается, вела меня все эти годы.
Гермиона подняла на него сияющие глаза. Она долго молчала, а потом тихо, но твёрдо произнесла:
— Ты тоже выжил, Игорь. Ты — именно мой мальчик, который выжил. ММКВ.
Он ничего не ответил. Только взял её руку и прижал к своей груди, туда, где ровно и сильно билось большое и чистое сердце.
Они много говорили. О книгах, о героях, о том, как одна маленькая история способна изменить целую жизнь. Гермиона призналась, что пишет фанфики — тайком, в толстой тетради в клеточку, которую прячет под матрасом, как когда-то прятала дневник. Она стеснялась, краснела, отводила глаза.
— Это глупо, наверное, — бормотала она. — Девчонка выросла, а всё сочиняет сказки.
— Ты не сочиняешь сказки, — возражал Игорь. — Ты их оживляешь.
А иногда Гермиона брала его за руку и вела к себе домой. Родители её — Дарья и Владимир Бариновы — жили в просторной квартире на тихой улице, где всегда пахло пирогами и сдобой, и чуть-чуть полиролью для мебели. Владимир, человек строгий на службе, дома оттаивал, превращаясь в мягкого и внимательного хозяина: сам наливал Игорю чай, расспрашивал об учёбе, одобрительно кивал. А Дарья колдовала у плиты, подкладывала Игорю вкусненькое и каждый раз повторяла, что рада его видеть, что он здесь теперь свой и чтобы приходил почаще. Игорь же, привыкший к казённым стенам и общему котлу, поначалу смущался, но быстро проникся чуткостью и добротой: в этом доме его принимали без всяких условий, просто за то, что он — тот, кого любит их дочь, тот, кто любит Гермиону беззаветно и преданно.
Но свою тетрадь Гермиона всё равно ещё никак не решалась показать. И только однажды, в конце июля, когда солнце уже клонилось к закату и начались каникулы, они стали встречаться прямо у входа в парк. И вот однажды, когда медовый свет, пахнущий цветами, облил всё вокруг волшебством, она молча сунула ему тетрадь.
— Только не смейся, — попросила она и застенчиво отвернулась на мгновение, чтобы смахнуть непрошеную слезинку.
— Не буду, — пообещал Игорь. Он видел, как много это значит для неё.
Он читал несколько ночей, вдумчиво, осмысливая и переживая каждую фразу, и перечитывал снова в свободное время. Сидел в казарме при тусклом свете настольной лампы, пока остальные спали, и не мог оторваться. Страницы были исписаны мелким, чуть неровным, но чётким почерком, кое-где чернила расплылись от солёных капелек, и каждое слово иногда легко и невесомо трогало струны души, а иногда, в особо напряжённых местах, било в самое сердце. Это была не просто история — это была её душа, перенесённая на бумагу, разложенная по строчкам и абзацам.
На следующее свидание, едва дождавшись увольнительной, Игорь примчался к ней. Глаза у него были чуть красноватые от бессонницы, но лицо светилось.
— Это лучшее, что я читал в жизни, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.
Гермиона замерла. А потом заплакала — тихо, беззвучно, но слёзы, текшие по щекам, были самыми светлыми и сладкими, и она не вытирала их. Он обнял её, прижал к себе и шептал что-то успокаивающее, хотя сам едва сдерживал дрожь в голосе.
— Правда? — всхлипнула она.
— Правда. Клянусь. Если бы я мог, я бы купил эту историю в каждом книжном Москвы. И каждый раз читал бы, открывая всё заново.
Она рассмеялась сквозь слёзы искренней радости и обняла его крепче.
Иногда они спорили. О характерах героев, о мотивах, о том, был ли прав Снейп и стоило ли Дамблдору так поступать. Гермиона горячилась, размахивала руками, цитировала целые абзацы по памяти. Игорь слушал, мягко улыбался и возражал спокойно, обстоятельно.
— Ты не понимаешь, — говорила она. — Снейп — это не злодей, он несёт в себе целую трагедию!
— Я понимаю, — отвечал Игорь. — Просто мне кажется, трагедия не оправдывает такого жёсткого поведения к маленькому сироте, да и к другим детям тоже. Но теперь я знаю, почему ты его защищаешь. Ты вообще всегда видишь в людях больше, чем они сами себе дают право осознать.
— А ты нет? — удивлялась она.
— Я осознаю, что вижу тебя и хочу видеть всегда рядом, — тихо добавил он.
И Гермиона, зардевшись, замолкала, сбитая с толку, а потом улыбалась и клала голову ему на плечо, обнимая. И то правда — слова здесь были не нужны и даже излишни.
Спорили они тихо, гармонично — их голоса сливались в общий разговор, как две реки, впадающие и смешивающиеся вместе в одном море. Со стороны могло показаться, что они ссорятся, но это была не ссора. Это было продолжением и развитием того самого танца. Но теперь это был медленный и всё равно красивый вальс двух становящихся родными по зову сердца людей, которые учились слушать и по-настоящему слышать друг друга, сплетаясь душами воедино, трепетно, бережно.
Так прошло то лето. Жаркое, с долгими-долгими днями, короткими тёплыми романтическими ночами под полной луной и, с другой стороны, парадоксально быстрое, мелькнувшее, как вспышка. Игорь приезжал при каждой возможности, Гермиона ждала его у входа в парк или около дома, а иногда сама приезжала к училищу. Каждый раз всё повторялось, но никогда им не наскучило: милые цветы, горячие объятия, парк, шелестящий липами, дубами и клёнами, знакомая скамейка, зачитанные и перечитанные книги, разговоры до темноты. И всегда ждущие их вместе в гости любимые мама и папа Гермионы, а в дождь — уютное кафе с запахом свежих булочек, какао и свежемолотого кофе.
Они не знали, что будет с ними и со всем миром дальше. Не знали, хватит ли у них сил, времени, любви и терпения быть вдвоём. Ведь никто не отменял ради них превратности судьбы, злой рок, безжалостный фатум — назовите это так, как вам хочется?
А может, кто-то всё-таки отменил? — спросите вы с оправданным подозрением.
— Нет, ну что вы, о какой несусветной невообразимости вы подумали! — И продолжил, скромно потупив взгляд, неловко отвернулся, пряча непрошеную слезинку, ну почти совсем, как Гермиона:
— Нет, не отменил. Всего лишь выпрямил путь, выровнял дорогу. Сгладил углы и отшлифовал заусенцы. Подстелил мягкой соломы. Подложил мягких пуховых перин, где возможно, и невозможно тоже. Засветил ясное красно солнышко над ними и их делами, поступками, всегда, но и только))) Потому что ведь я действительно люблю их вместе… И у них всё будет хорошо. И они будут вместе всегда, во всяком случае, пока этот мир не исчезнет.
А в те прекрасные часы, когда Гермиона читала вслух, а Игорь слушал с закрытыми глазами, им казалось, что они уже нашли то самое главное — свет, который не гаснет даже в самом сердце тьмы. Пусть даже когда-то она светилась красными очками. И оказались правы: они наконец нашли негасимый свет Истинной Любви.
Где-то летом. 2005 год.
Прошло несколько дней с последнего свидания. Игорь ждал этой встречи, как не ждал более ничего на свете. Тогда, недавно, в парке Гермиона наклонилась к нему и прошептала на ухо, как самую большую тайну, обжигая его своим горячим дыханием:
— В следующий раз будет нечто особенное и волшебное. Мы пойдём в кино.
— А почему? — она прижала палец к губам.
— Эксклюзивная версия фильма «Гарри Поттер и Дары Смерти», только для узкого круга фанатов. Только тс-с-с, никому ни полслова. — Гермиона заговорщически подмигнула.
— Ах, вот оно что! Я думаю, это будет чудесно! Я никому. Клянусь и обещаю.
Сейчас он перебирал в голове все возможные сценарии, репетировал фразы, злился на себя за эту дурацкую мальчишескую дрожь в груди. А когда увидел её у входа в парк — в лёгкой блузке и синих джинсах, с небрежно собранными волосами и волнением в глазах, которое она тщетно прятала за улыбкой, — понял: всё. Пропал. Пропал теперь уже навсегда. И он был этому безмерно рад.
— Ну что, готов к магии? — спросила она, чуть склонив голову.
— Всегда готов ко всему, с тобой, — ответил Игорь, и они пошли по аллее.
Был ясный и погожий день. Влюблённая пара — да, именно так. И даже не совсем так, они были единым целым. При первом же взгляде на Игоря и Гермиону становилось ясно: влюблены и навсегда. Парк шумел изумрудной листвой, где-то играла музыка, дети бегали за голубями, вспархивающими, если пытаться потрогать, но тут же приземляющимися обратно, если кинуть им горсть семечек. Пахло горьковатым дымом от шашлычных, а воздух серебрился далёкой теплой дымкой. Они говорили о пустяках — о погоде, о том, как Гермиона в детстве боялась пауков, о смешном случае в училище. Но между словами — паузы. Взгляды. Как он придержал её, когда она чуть споткнулась о корень, выперший из асфальта. Игорь ловил каждое её движение, каждый вздох. Подсознательно они боялись идти смотреть этот фильм, ведь чувство не предашь. Вот Игорь и Гермиона — руки сцеплены в тёплом прикосновении. Или это Поттер и Грейнджер?
Потом был камерный, уютный кинозал. Обстановка была роскошной в классическом стиле. Кожаные диваны и кресла, полированные столики японского дерева, резные деревянные панели и мозаика. Большая хрустальная люстра и живые растения создавали ощущение уюта. Всё было выдержано в шоколадных, кофейных и золотистых тонах, перетекающих плавно и гармонично. Всевозможные снеки и напитки на выбор дополняли это собрание настоящих фанатов Поттерианы. Закрытый элитный показ, режиссёрская версия, без купюр — отец Гермионы, генерал, устроил это по своим личным связям на самом верху. В зале — человек двадцать, все подлинные ценители, «гурманы» канона, кино и фанфиков. Игорь и Гермиона сидели в центре, и, когда погас верхний свет, она чуть подалась в его сторону.
Фильм шёл. Они смотрели, затаив дыхание. События разворачивались стремительно, держа всех в постоянном напряжении.
А когда на экране начался танец в шатре — Гермиона и Гарри под хрипловатую песню группы Nick Cave and the Bad Seeds, — песня напоминала церковный хор. Невообразимо, но в этой песне «O Children» сочеталось одновременно ободряющее и печальное настроение в какой-то высшей гармонии. Как олицетворение почему-то невысказанных чувств Гарри и Гермионы. Игорь почувствовал, как что-то проникает и сжимается в груди. Да, именно там, где сердце…
Он смотрел на эту сцену. На то, как они танцуют. Как она улыбается — и как в глазах у неё тоска по Гарри. Как они оба знают — между ними что-то есть, но они не смеют сказать. Почему? Ведь они просто созданы друг для друга — дополнять друг друга и становиться чем-то большим. Как две половинки разорванного Титана тянутся к подобиям и становятся Целым. Единым и нерушимым. Ведь именно сейчас звучит эта музыка. Этот полумрак, оттеняющий отсвет экрана на встревоженных лицах. Неслышная, но от этого не менее горячая мольба: пусть они будут вместе! А потом её рука на его плече. И лёгкое пожатие. Как клятва. — Я всегда с тобой, если ты со мной.
Игорь украдкой взглянул на Гермиону. Она замерла, не дышала, смотрела на экран так, будто это не кино — будто это её собственная жизнь. Будто она танцует там, с ним. Игорь в ответ положил руку на её плечо в знак поддержки. И они обнялись так естественно, как будто это они были там, на экране, и невыносимо захотелось им обоим продлить это объятие навсегда.
Потом — Беллатриса. Пытки. Ужасающий Круциус. Крик. Кровь на полу поместья Малфоев. Крик Гермионы, разрезающий тишину и сердце Гарри и Игоря, многократным эхом отдающийся внутри. «Зачем я это посмотрел? Хочу развидеть!» — вопль души , я хочу верить в Джейсона Айзекса, что он не такой плохой на самом деле, иначе просто невозможно.
Игорь сжал подлокотники так, что побелели костяшки, а кровь гулко забила в висках. Он не мог ничего сейчас. Только смотреть. Ах, если бы он был там! С его-то навыками боя он бы просто стёр этих фашистов, как плевок стирают каблуком. Ах, если бы…
Когда фильм закончился, они вышли на улицу молча, но сцепив руки в жесте абсолютного доверия. Не видя ничего, действуя почти на автомате, ощущая лишь сплетённые руки, зашли в маленькое кафе, первое попавшееся навстречу, — на удивление уютное, с приглушённым светом и запахом кофе и коричных булочек, витающим в воздухе. Сели у окна. Нет. Просто рухнули на сиденья.
Каким-то чудом сделали заказ подошедшей официантке. Она, глядя на их бледные лица, взволновавшись, спросила:
— С вами всё в порядке? Может, врача?
Они нашли в себе силы лишь покачать головой.
Гермиона взяла себе какао, Игорь — чёрный кофе. И пирожные: две меренги и эклер. Некоторое время они сидели в тишине. Потом она тихо сказала:
— Ну как тебе?
Игорь не ответил сразу. Смотрел в чашку, грел внезапно озябшие руки. Потом поднял глаза — и в них было что-то, отчего у Гермионы на мгновение прервалось дыхание.
— Да как он мог… — голос дрогнул. — Рон. Как он мог её бросить? Там, в лесу. И-и-и, потом, там… она ждала Гарри. Верила. Танцевала с ним. А Рон… он просто ушёл. Из-за ревности. Из-за глупости.
Гермиона молчала, не перебивая.
— Почему они не вместе? — продолжал Игорь почти шёпотом. — Ведь этот танец… там же всё было сказано. Без слов. Она любит Гарри. А он… он тоже. Но они молчат. Теряют время, которое могло быть их временем вместе.
Он провёл рукой по лицу. Гермиона видела, как дрожат его губы.
— А Беллатриса… — голос Игоря стал тише, почти хриплым шёпотом. — Она ведь почти убила те… — он сбился на секунду, но продолжил, — её. Прямо там, на полу, на глазах у всех. Я ненавижу Хелену Бонем Картер. И никто, никто не мог ничего сделать. И это не самое страшное. Ведь никто и не хотел. Даже режиссёр. Даже , мама Ро...
Он замолчал. Глаза его блестели. Он не плакал, нет, пока нет — но был на грани нервного срыва.
Гермиона вздрогнула. Медленно и осторожно, боясь загасить такой маленький огонёк ещё хрупкой надежды, она опустила свою ладонь поверх его руки, такой сильной и всегда твёрдой, но сейчас дрожащей от переполнявшей его бури чувств.
И в это самое мгновение — словно молния скользнула сквозь них обоих, разрезая воздух невидимым разрядом. Неслышимый никому, но от этого не менее ощутимый грохот грома пошатнул мироздание. На несколько секунд, а может, часов, столетий? Вселенная содрогнулась, вибрация пронизала всё, двоясь, троясь, бесконечно множась. Время будто споткнулось. А затем сверхъестественное сакраментальное произошло вдруг. Где и когда это произошло? Не знаю, но все альтернативы сошлись, выпало бинго, бутерброд упал маслом вверх, банановая кожура под ногой вдруг стала надёжной опорой. И вот оно случилось! Она почувствовала, как по спине пробежал ледяной ток, и внезапно — отчётливо, до дрожи в пальцах ног — вспомнила. Всё. Кто она и кто он на самом деле. Что было и что произойдёт. Она — Гермиона Грейнджер. Он — Гарри Поттер.
Он не Игорь, точнее, и её Игорь тоже. Взявшийся из ниоткуда, как по мановению палочки, — ага! — не парень, спасший её по счастливой случайности в парке, а самый настоящий Гарри Поттер.
Тот самый, с кем она танцевала в шатре под хриплую песню австралийской рок-группы. Тот, кого она неосознанно ждала в лесу, смотря вслед уходящему Рону. Тот, кого пытали, мучили, но он всё равно выжил и остался самим собой. Остался, чтобы спасти её и быть с ней. Тот, кто смотрел на неё сейчас — и в глазах его была та же боль, тот же страх, та же любовь, которую они оба так долго прятали.
Гарри тоже всё вспомнил. Она увидела это по его внезапно расширившимся зрачкам, по тому, как дёрнулись его пальцы, сжимавшие чашку.
Они смотрели друг на друга — и мир вокруг исчез. Исчезло кафе, запах корицы, приглушённый свет старой лампы. Остались только он и она. И та пропасть лет, боли и молчания, которая вдруг стала невыносимой.
Гермиона не выдержала первой.
Слёзы хлынули из глаз, и она, забыв о приличиях, о том, что вокруг люди, рванулась к нему. Гарри встал — резко, опрокинув чашку, — и поймал её в свои объятия. Она вцепилась в его плечи, уткнулась лицом в шею, вдыхая такой знакомый, родной запах. Он обнял её так крепко, словно боялся, что она исчезнет. Словно хотел защитить от всего мира — от Беллатрисы, от войны, от тех лет, что прошли не вместе.
Его руки дрожали. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.
— Я думал, что потерял тебя, — прошептал он ей в волосы. — Там, в поместье… я думал, что никогда…
— Я здесь, — ответила она, задыхаясь. — Я здесь. Я рядом.
Они стояли посреди маленького кафе, обнявшись, и никто не решался подойти. Официантка замерла с подносом в руках. За окном шумел вечерний город, но для них двоих время не словно остановилось, оно на самом деле остановилось боясь спугнуть.
Внутри них рождалось что-то новое. Что-то, что не нужно было объяснять словами. Что-то, что ждало своего часа слишком долго. Невыносимо и немыслимо долго…Эоны веков, миллионы вселенных здесь и сейчас.
— Как же долго ты шёл.
— Но я пришёл. Я вернулся. Мы наконец-то вернулись.
Москва в тот год пахла нагретым асфальтом, липами и скорым дождём, который собирался с самого утра, но всякий раз передумывал.
Игорь стоял у дверей с папкой документов под мышкой и смотрел на свою фамилию.
Гончаров.
Чуть выше — другая фамилия, чуть ниже — ещё одна. Обычный список поступивших, прикреплённый под стеклом на стене около входа. Люди рядом переговаривались, кто-то смеялся, девушка в голубой кофте уже в третий раз звонила матери и повторяла:
— Да поступила я, поступила!
Игорь прочитал свою строчку снова.
После Суворовского училища, оконченного с отличием, после экзаменов, ожидания и нескольких ночей, когда он убеждал себя, что совершенно не волнуется, всё наконец решилось.
Он поступил в Академию МВД.
— Ну? — спросила Гермиона у него за спиной.
Он обернулся.
Она стояла на нижней ступеньке, поэтому смотреть ей в глаза оказалось немного непривычно. На плече— сумка, из которой выглядывал большой блокнот с потрепанными уголками, в руках — два вафельных стаканчика мороженого.
— Поступил.
Гермиона посмотрела на него, потом на список.
— Я знаю.
— Тогда зачем спрашивала?
— Хотела услышать, как ты это скажешь.
Он взял у неё мороженое, но она не отпустила сразу: придержала его пальцы своими, тёплыми и чуть липкими от подтаявшего пломбира.
— Поздравляю, Игорь.
Она произнесла его имя тепло, без малейшей заминки.
После того вечера в кофейне это стало для него особенно важным.
Они вспомнили всё — настолько внезапно и полно, что первое время боялись засыпать. За закрытыми веками возникали чужие и одновременно собственные комнаты, лестницы, лица. Иногда какое-нибудь слово заставляло обоих замолчать посреди разговора. Иногда Гермиона просыпалась от ощущения, что должна куда-то бежать, и только через несколько секунд узнавала свой письменный стол, занавески и свет от фонаря за окном.
Но утром она всё равно была Гермионой Бариновой.
А он — Игорем Гончаровым.
Школа Хогвартса не исчезла из его памяти. Не исчезли ни годы без родителей, ни привычка рассчитывать на себя, ни первая встреча с Владимиром Бариновым, когда Игорь так старательно держал осанку, что потом болели плечи.
Одна жизнь не отменила другую.
И они довольно скоро поняли: выбирать вовсе не обязательно, а можно совместить обе.
— Теперь твоя очередь принимать поздравления, — сказал он.
Гермиона расплылась в улыбке.
Её фамилия уже несколько дней стояла в списке поступивших в МГУ. Литературоведение, журналистика, книги, о которых можно спорить всерьёз, люди, которым интересно, почему одно и то же событие можно описать десятью разными способами.
Она говорила о предстоящей учёбе с таким нетерпением и страстностью, будто стараясь приблизить сентябрь. А Игорь невольно любовался ею в эти моменты.
— Мама сказала сегодня позвать тебя на ужин, — сообщила она.
— Я думал, к чаю.
— Это у нас одно и то же. Ты ещё не понял?
Он усмехнулся.
Понял. Просто пока не привык.
Перед дверью квартиры Бариновых Игорь по обыкновению проверил, не помялся ли воротник.
Гермиона наблюдала за ним с нескрываемым удовольствием.
— Папа тебя уже видел.
— Я помню.
— И даже разговаривал с тобой несколько раз.
— Гермиона.
— И, насколько мне известно, не собирается устраивать парадный смотр.
— Ты можешь хотя бы сделать вид, что сочувствуешь?
Она шагнула ближе, поправила ему воротник — совершенно ровный — и быстро поцеловала в губы.
Он не успел ответить: дверь открылась.
На пороге стояла Дарья с кухонным полотенцем в руках.
— Долго вы будете на лестнице совещаться? Заходите. Игорь, здравствуй. Давай сюда папку, а то ты с ней, кажется, и за стол сядешь.
— Здравствуйте, Дарья…
Он запнулся, как запинался уже не в первый раз.
Дарья улыбнулась, избавляя его от необходимости выбирать между непривычной близостью и официальностью.
— Руки мой. Всё остальное потом.
Из кухни выглянул Владимир Баринов.
Дома генерал казался совсем не тем человеком, которого Игорь однажды видел в служебном кабинете. Никаких застёгнутых кителей, коротких, властных телефонных разговоров и посетителей, ожидающих у двери. Тёмная рубашка с закатанными рукавами, очки в руке и след муки на запястье.
— Ну, курсант?
— Поступил.
Владимир крепко пожал ему руку.
— Молодец. Теперь придётся хорошо учиться.
— Папа! — возмутилась Гермиона.
— А что? Поздравления он уже получил. Надо человеку сообщить и неприятную часть новости.
Игорь рассмеялся — неожиданно легко.
За столом оказалось слишком много еды для обычного ужина и ровно столько, сколько Дарья считала необходимым по случаю двух поступлений.
Гермиона рассказывала о девушке, с которой познакомилась у списков. Та собиралась писать о театре, и уже успела поссориться с будущим однокурсником из-за Чехова.
— Они были знакомы минут двадцать, — с восхищением сказала Гермиона.
— Перспективное начало, — заметил Владимир.
Игоря расспрашивали об экзаменах, о расписании, о том, что ему самому интересно.
Именно это — ему самому — поначалу сбивало его с толку.
Он привык отвечать, что требуется, что положено, что разумно. А Владимир, выслушав рассказ о занятиях, вдруг спросил:
— А почему ты туда хотел?
Игорь отложил вилку.
Гермиона рядом перестала крутить в пальцах салфетку.
— Потому что мне нравится, когда можно разобраться, — ответил он после паузы. — Не назначить виноватого побыстрее, а понять, что произошло. И… наверное, потому, что я знаю, каково это, когда за тебя некому заступиться.
Владимир некоторое время смотрел на него.
— Хорошая причина, — сказал он наконец. — Только не забывай: разобраться обычно труднее, чем сначала кажется.
— Он не забудет, — вмешалась Гермиона. — У него есть я.
— Вот теперь я совершенно спокоен.
После ужина Дарья поставила на стол чайник, варенье и пирог, для которого, по мнению Игоря, уже решительно не было места.
Гермиона отрезала ему кусок.
— Даже не спорь. Это бесполезно.
Он собирался возразить, но Дарья утвердительно заявила:
— Ешь. И с собой заверну.
И спор действительно потерял смысл.
В кино они пошли в субботу.
Гермиона выбрала дневной сеанс, объяснив, что так у них останется весь вечер. Игорь согласился прежде, чем узнал название фильма.
— Ты хотя бы посмотри, на что мы идём, — сказала она у афиши.
— Я тебе доверяю.
— Опасная привычка.
— Уже поздно исправлять.
В фойе пахло попкорном и сладкой газировкой. Где-то над кассами попискивал динамик. Две школьницы фотографировали друг друга на маленький серебристый фотоаппарат и после каждого снимка склонялись над экраном.
Игорь купил билеты, Гермиона — пакет карамельного попкорна, хотя потом утверждала, что половину съел он.
В зале она устроилась рядом и почти сразу нашла его руку.
Он повернул ладонь вверх.
Это движение уже стало привычным: без поисков, без неловкого вопроса, можно ли. Её пальцы ложились между его пальцами, и он ощущал короткое, всякий раз новое удивление от того, что она здесь.
Фильм оказался добрым и немного печальным. В середине Гермиона наклонилась к его уху:
— Он сейчас соврёт.
— Откуда знаешь?
— Потому что честный ответ закончил бы фильм минут на сорок раньше.
Герой на экране соврал.
Игорь едва удержался от смеха.
— Невыносимо интересно ходить с тобой в кино.
— Зато познавательно.
Когда погас экран и зажёгся свет, они ещё немного посидели, пропуская людей из ряда.
— Тебе понравилось? — спросила она.
— Да.
— Это ответ про фильм или про то, что я два часа держала тебя за руку?
— А обязательно разделять?
Она посмотрела на него с притворной строгостью, но улыбка всё испортила.
На улице начинался дождь.
Они остановились под козырьком вместе с десятком других зрителей. Гермиона раскрыла зонт, сразу поняла, что вдвоём под ним будет тесно, и придвинулась к Игорю.
— Тебе придётся идти ближе.
— Ужасное испытание.
Через несколько шагов выяснилось, что зонт она держит почти целиком над ним.
Игорь молча забрал ручку.
— Я сама могу.
— Вижу. У тебя уже всё плечо мокрое.
— А у тебя было сухое.
— Очень благородно. Больше так не делай.
Она подняла на него глаза.
— Командуешь?
Он остановился у стены дома, осторожно убрал прилипшую к её щеке прядь и поцеловал.
Поцелуй вышел коротким, тёплым, с привкусом карамели. Гермиона ещё мгновение стояла, не открывая глаз, а потом положила ладонь ему на грудь.
— Ладно, — сказала она. — Это распоряжение я обдумаю.
В парке у них появилась своя скамейка.
Ничем не примечательная: облупившаяся зелёная краска на краю, дорожка сбоку, старый клён, под которым вечно оказывались то велосипед, то забытая детская лопатка.
Но с неё было видно пруд, и по вечерам там почти всегда находилось место для них.
Гермиона любила читать ему вслух.
Не долго — страницу, абзац, иногда одно предложение, которое не давало покоя.
— Послушай. Здесь ведь дело даже не в том, что происходит. Смотри, как он оттягивает время для последнего слова.
Игорь слушал.
Иногда понимал сразу. Иногда просил объяснить, и тогда она загоралась, начинала говорить быстрее, придерживая большим пальцем нужную страницу.
Ему нравилось смотреть, как она думает.
Не только потому, что он любил её. Хотя и поэтому тоже. Просто в такие минуты её лицо менялось: она забывала следить за выражением глаз, хмурилась, спорила с невидимым собеседником и вдруг улыбалась, найдя точную формулировку.
— Ты опять не слушаешь, — однажды сказала она.
— Слушаю.
— Тогда что я сказала?
Он повторил почти дословно.
Гермиона помолчала.
— Это нечестно.
— Что именно?
— Выглядеть так, будто думаешь о поцелуях, и при этом всё запоминать.
— Я умею совмещать.
Книгой она ударила его по плечу совсем легонько.
Потом сама придвинулась ближе.
О Поттериане они продолжили говорить совсем не сразу.
Первые недели любое упоминание отзывалось слишком остро. Гермиона могла без труда обсуждать чужой роман, но стоило увидеть на прилавке знакомую фамилию автора, как внутри всё сжималось.
Однажды она принесла в парк папку с распечатками.
— Только не смейся.
— Ещё не знаю над чем.
— Фанфики.
Игорь посмотрел на папку, потом на неё.
— Про нас?
— Про Гарри и Гермиону.
Он приподнял бровь.
— Очень существенная разница.
— Иногда — да.
Она села рядом, вытащила несколько листов и начала объяснять, как нашла форум, как читала обсуждения, как люди могли часами спорить об одном взгляде или одной реплике.
— И что они думают? — спросил он.
— Разное.
— Судя по твоему лицу, тебе хочется немедленно написать каждому.
— Некоторым.
— «Здравствуйте, вы совершенно неправильно понимаете мой характер»?
Гермиона прыснула со смеху.
— Я не настолько…
Он молча посмотрел на неё.
— Хорошо. Иногда настолько. Но я не написала.
Они читали по очереди.
В одном рассказе Гермиона беспрерывно плакала и ничего не решала без Гарри. Она перевернула страницу с таким видом, будто та её лично оскорбила.
— Что? — спросил Игорь.
— Ничего.
— Гермиона.
— Я просто хотела бы знать, кто эта девушка и почему у неё моё имя.
В другом Гарри произнёс длинную, безупречно выстроенную речь о своих чувствах.
Игорь прочёл её до конца и задумчиво сказал:
— Мне бы такую память.
— У тебя прекрасная память.
— Тогда такую смелость.
Гермиона перестала улыбаться.
Он смотрел на листы, лежавшие у него на коленях.
— Я ведь мог сказать раньше, — произнёс он. — Не так красиво. Как-нибудь.
Она закрыла папку.
Неподалёку ребёнок уговаривал утку подойти за хлебом. По дорожке проехал велосипедист. Всё вокруг продолжалось, не требуя от них немедленного ответа.
— Я тоже могла, — сказала Гермиона.
Он хотел возразить, но она покачала головой.
— Не надо сейчас объяснять, почему тебе было труднее. Я помню. Но я тоже молчала.
Игорь повернулся к ней.
— А теперь?
Она взяла его лицо в ладони и поцеловала — медленно, не прячась за шуткой.
Потом осталась совсем близко.
— Теперь я тебя люблю.
Он обнял её, притянув к себе вместе с папкой, сумкой и рассыпавшимися по скамейке листами.
— И я тебя люблю.
Оказалось, после этих слов всё ещё можно было говорить о самом обыкновенном.
Через несколько минут они уже собирали распечатки и спорили, имел ли автор право изменить характер героя настолько, что от прежнего осталось только имя.
— Имеет, — сказала Гермиона. — Но пусть тогда убедит меня.
— Строгий ты читатель.
— Зато преданный.
Он поцеловал её в висок.
— Это я знаю.
К сентябрю их встречи пришлось вписывать в расписание.
У Игоря появились ранние подъёмы, занятия, физическая подготовка, конспекты и постоянное ощущение, что сутки кто-то незаметно сократил.
У Гермионы — лекции, семинары, читальные залы и преподаватель, который на первом же занятии посоветовал им разучиться писать «интересно» и научиться писать точно.
Она пришла от него в восторг.
— Он зачеркнул у меня половину страницы.
— И поэтому тебе понравился?
— Он объяснил почему.
Игорь признал, что это веская причина.
Иногда они виделись всего двадцать минут у метро.
Она приезжала с тяжёлой сумкой, он — уставший, с красными от недосыпа глазами. Покупали чай в бумажных стаканчиках, стояли в стороне от людского потока.
Гермиона рассказывала о споре на семинаре. Игорь — о задаче, в которой поспешный вывод оказался неправильным.
— То есть вы час обсуждали то, что нельзя было заключать по первым трём строчкам? — спросила она однажды.
— Да.
— У нас, по-моему, похожее образование.
Он засмеялся.
Вечерами они разговаривали по телефону.
Сначала о необходимом: как добралась, поела ли, во сколько завтра занятия. Потом разговор незаметно уходил куда-нибудь далеко.
Можно ли написать честный репортаж, если заранее знаешь, кому сочувствуешь? Почему люди принимают уверенный голос за доказательство правоты? Должен ли хороший герой обязательно нравиться читателю? Почему в книгах почти никогда не описывают, как трудно бывает просто попросить помощи?
— Потому что тогда некоторые романы стали бы гораздо короче, — предполагал Игорь.
— Или гораздо длиннее. Представь, сколько пришлось бы разговаривать.
— Мне нравится.
— Что?
— Разговаривать с тобой.
В трубке наступала пауза.
Потом Гермиона говорила уже тише:
— Мне тоже.
Иногда они молчали, каждый над своей тетрадью, не желая класть трубку.
Дарья однажды заглянула в комнату дочери и спросила:
— Вы вообще беседуете или просто расходуете электричество?
Гермиона прикрыла ладонью трубку.
— Мама!
— Понятно. Передавай Игорю, что в субботу будут блины.
Он услышал.
И в субботу пришёл.
У Бариновых постепенно появились его вещи.
Сначала — забытая ручка.
Потом — тетрадь, которую Гермиона забрала случайно вместе со своими.
Потом — домашняя футболка: однажды он попал под дождь, и Дарья забрала мокрую одежду сушиться, не оставив ему возможности возразить.
Футболка осталась в комнате Гермионы на нижней полке шкафа.
Игорь заметил её там через неделю.
Чистую, аккуратно сложенную.
— Мама положила, — сказала Гермиона, проследив за его взглядом.
— Я заберу.
— Зачем?
Он не сразу нашёл ответ.
Гермиона не стала торопить.
Они сидели за её столом, передвинув стулья так, чтобы обоим хватало места. У неё была раскрыта книга, у него — конспект. Настольная лампа освещала только середину стола, и на полях его тетради лежала тень от её руки.
— Вдруг понадобится, — наконец сказал он.
Она кивнула.
— Вот именно. Здесь и понадобится.
Он посмотрел на неё.
Гермиона вернулась к чтению, словно речь шла о самой незначительной вещи на свете.
Игорь ещё немного посидел неподвижно, потом подвинул к себе тетрадь.
Через несколько минут она под столом нашла его ладонь своей.
Однажды за чаем Владимир спросил:
— Ну что, у вас там по литературе всех уже научили правильно понимать писателей?
Гермиона отложила ложку.
— Папа, ты специально?
— Конечно.
— Правильно понимать — не значит угадывать единственный ответ.
— А что значит?
Она задумалась.
Игорь спрятал улыбку за чашкой: Владимир умел задавать вопросы так, что Гермиона сначала возмущалась, а потом забывала о возмущении, увлёкшись ответом.
— Нужно хотя бы замечать, на чём основано твоё понимание, — сказала она. — Не выдавать впечатление за доказанный факт. Но и не притворяться, что впечатления ничего не значат.
— Разумно, — согласился Владимир.
— Ты сейчас опять скажешь, что у вас на работе то же самое?
— А что, нельзя?
Дарья поставила перед ними блюдце с лимоном.
— У вас обоих профессиональное заболевание. Вы даже варенье скоро начнёте анализировать.
— Оно кислое, — сказал Владимир.
— Это впечатление или доказанный факт? — немедленно спросила Гермиона.
Игорь рассмеялся первым.
Владимир посмотрел на дочь, потом на него.
— Вот. Теперь вас двое.
Позже Гермиона ушла искать статью, которую хотела показать отцу, а Дарья — на кухню за новым чайником. Игорь остался с Владимиром за столом.
Некоторое время они молчали.
Из соседней комнаты доносилось шелестение бумаги и недовольное бормотание: Гермиона знала, где должна лежать нужная распечатка, и явно считала её отсутствие нарушением естественного порядка.
— Она иногда забывает отдыхать, — сказал Владимир.
Игорь улыбнулся.
— Заметил.
— А ты?
Он поднял глаза.
— Что я?
— Отдыхать не забываешь?
— Стараюсь.
Владимир покрутил чашку за ручку.
— Я не про сон после отбоя. Хотя про него тоже.
Игорь не ответил.
— Ты здесь всё время как на проверке, — продолжил Владимир без упрёка. — Сидишь, думаешь, не мешаешь ли. За каждую мелочь благодаришь так, будто тебе исключительное одолжение сделали.
У Игоря напряглась спина.
— Я не хотел…
— Знаю. Поэтому и говорю.
Владимир отодвинул чашку.
— Помощь понадобится — скажешь. С учёбой, с жильём, с чем угодно. Решать за тебя не собираюсь. Но одному разбираться со всем вовсе не обязательно.
Из кухни вернулась Дарья, услышала последние слова и спокойно добавила:
— И голодным ходить тоже необязательно.
Игорь опустил взгляд.
Он мог бы ответить что-нибудь правильное. Поблагодарить, пообещать не злоупотреблять, заверить, что справится.
Но слова почему-то не шли.
Владимир не требовал ответа. Взял из стопки газету, развернул.
Дарья долила Игорю чая.
А потом в комнату вошла Гермиона с победно поднятым листком, посмотрела на него и сразу замедлила шаг.
Ничего не спросила.
Просто села рядом, теснее, чем требовалось при свободной половине дивана, и положила голову ему на плечо.
Он осторожно накрыл её руку своей.
В октябре рано темнело.
Однажды после ужина они всё-таки вышли погулять, хотя Дарья указала им на дождь, а Владимир — на часы.
— На полчаса, — пообещала Гермиона.
— Разумеется, — сказал отец таким тоном, что стало ясно: полчаса он уже мысленно удвоил.
На улице оказалось холоднее, чем они ожидали.
Игорь застегнул куртку, Гермиона спрятала нос в шарф. До парка они не дошли — свернули к маленькой кофейне, той самой, где однажды прикосновение вернуло им прошлое.
У окна было свободно.
Они остановились возле столика, и Гермиона первой посмотрела на него.
— Сядем?
Игорь кивнул.
Заказали какао и чёрный кофе и эклеры с шоколадом.
Официантка принесла чашки и пирожные, спросила, нужно ли что-нибудь ещё, и ушла. За стеклом проезжали машины, свет фар скользил по мокрым курткам прохожих.
Гермиона обхватила чашку ладонями.
— Я думала, мне будет страшно сюда возвращаться.
— А сейчас?
Она прислушалась к себе.
— Нет. Немного странно.
Он посмотрел на её пальцы.
В тот вечер они дрожали так сильно, что она не сразу смогла удержать его руку.
Теперь Гермиона сидела напротив в любимом свитере, рассказывала, как собирается переделать статью для студенческой газеты, и оставляла на белой чашке едва заметный след какао.
Игорь улыбнулся.
— Что? — спросила она.
— Ничего.
— Неправда.
— Думаю, что тебе нужно вытереть губу.
Она немедленно потянулась за салфеткой.
Он перехватил её руку и наклонился через стол.
Поцелуй получился неловким — мешали чашки, стол был чуть шире, чем казался. Гермиона тихо рассмеялась ему в губы.
Когда он отстранился, она ещё держала его за рукав.
— Знаешь, о чём я иногда думаю? — сказала она.
— О чём?
— Если бы мы ничего не вспомнили… я всё равно хотела бы сидеть здесь с тобой.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Я тоже.
— Ты бы всё равно пришёл к нам ужинать. Папа бы всё равно делал вид, что просто интересуется твоими планами, а мама всё равно клала бы тебе с собой половину холодильника.
— Только половину?
— Не отвлекайся.
Он перевернул её ладонь в своей, провёл большим пальцем по линии у основания пальцев.
— Я понял, что ты хочешь сказать.
Гермиона немного помолчала.
— Просто мне нравится наша жизнь, — призналась она. — Не только то, что мы снова нашли друг друга. Мне нравится, как ты звонишь и сначала спрашиваешь, не отвлекаешь ли, хотя мы договорились созвониться. Нравится, что ты читаешь мои тексты и честно говоришь, где скучно.
— Ты в прошлый раз обиделась.
— На пять минут. Потом переписала.
— На двенадцать.
Она улыбнулась.
— И это мне тоже нравится. Что ты заметил.
Он опустил глаза на их сцепленные руки.
— А мне нравится, что у вас дома для меня достают чашку, не спрашивая, останусь ли я пить чай.
Гермиона больше не улыбалась.
Она поднялась, обошла стол и села рядом с ним.
Игорь обнял её за плечи. Она устроилась ближе, положив ладонь ему на грудь.
Некоторое время они смотрели в окно.
Ни один из них не пытался заполнить молчание.
Домой они вернулись позже обещанного.
В прихожей Гермиона шёпотом объявила:
— Мы почти уложились.
Из комнаты отозвался Владимир:
— Я заметил.
Она сняла ботинки, тихо рассмеялась и потянула Игоря за собой.
В гостиной горела настольная лампа. Владимир читал, Дарья перебирала какие-то бумаги и одновременно смотрела телевизор без звука.
— Чай будете? — спросила она.
Игорь хотел сказать, что они только что из кофейни.
Посмотрел на Гермиону.
Та уже снимала с дивана свою сумку, освобождая ему место.
— Будем, — ответил он.
Дарья кивнула, будто именно такого ответа и ожидала.
За окном шёл дождь. На кухне зашумел чайник.
Гермиона села рядом, поджав под себя ногу, и начала рассказывать матери о статье. Владимир из-за книги вставил замечание. Она немедленно с ним не согласилась. Игорь вступился за неё, потом выслушал доводы Владимира и признал, что один вопрос всё-таки стоит проверить.
— Предатель, — шепнула Гермиона.
— Объективный читатель.
Она незаметно для родителей поцеловала его в щёку.
Впрочем, судя по тому, как Дарья улыбнулась над чашкой, незаметно не получилось.
Позже, когда пора было уходить, Игорь задержался в прихожей.
Гермиона помогла ему расправить воротник куртки. Он уже не протестовал.
— Завтра позвонишь? — спросила она.
— После занятий.
— Даже если поздно.
— Даже если поздно.
Она обняла его за талию, прижалась щекой к груди.
Игорь опустил подбородок ей на макушку и постоял так, слушая, как в комнате перелистывают страницу, как Дарья что-то негромко говорит мужу, как говорит что-то за стеной телевизор.
Ему не хотелось уходить.
Не от тревоги. Не потому, что за дверью ждало что-то страшное.
Просто здесь было хорошо.
— Приходи в воскресенье пораньше, — донеслось из кухни. — Мы завтракать без тебя не будем.
Он закрыл глаза.
Гермиона чуть крепче обняла его, а потом отстранилась настолько, чтобы видеть лицо.
— Придёшь?
Игорь кивнул.
— Приду.
Она поцеловала его — нежно, без спешки, хотя он уже стоял в куртке и держал руку на дверной ручке.
На лестнице он обернулся.
Гермиона всё ещё была в дверях.
— Я тебя люблю, — сказала она тихо.
Теперь он сумел ответить сразу.
— Я тебя тоже.
Дверь закрылась не прежде, чем он спустился до площадки и поднял голову.
Гермиона помахала ему рукой.
Внизу пахло сыростью и холодным осенним воздухом. Игорь вышел из подъезда, достал телефон и, остановившись под козырьком, написал короткое сообщение:
«В воскресенье к девяти?»
Ответ пришёл, когда он уже подходил к остановке.
«К половине девятого. Будем готовить завтрак. Мама сказала, хватит тебе приходить ко всему готовому».
Следом — второе:
«Это я сказала. Мама велела дать тебе выспаться».
Он засмеялся и набрал:
«К половине девятого».
Потом убрал телефон во внутренний карман и пошёл быстрее.
До воскресенья было ещё два дня.
Сейчас он ждал выходного не ради отдыха, а чтобы стать частью семьи.





|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|