Ада Перевел (гет)

Альпы, убежище Гриндевальда, 17-31 октября 1927 года

Первые три дня Ада только спала и злилась.

Злилась на свою слабость — на то, что не может подняться с кровати без головокружения. Злилась на Гриндевальда — за то, что он её спас. Злилась на себя — за то, что в глубине души была… благодарна.

Комната, в которую её поместили, была слишком хороша для пленницы. Высокие потолки с лепниной, камин с живым огнём, окно во всю стену с видом на заснеженные альпийские пики. На прикроватном столике — графин с водой, бокал, ваза с живыми белыми розами. Ада ненавидела розы. И всё же каждый день, когда она просыпалась, они оказывались свежими — кто-то менял их, пока она спала.

Её вещи вернули на второй день. Блуза была отстирана от крови, корсет — заштопан так искусно, что швов не было видно. Даже перчатки — новые, чёрные, тонкие — лежали рядом. Кто-то позаботился о том, чтобы она чувствовала себя в своей шкуре. Не в его рубашке.

Ада надела всё это, сидя на кровати, и почувствовала, как возвращается сила. Очки — на нос. Серьги-кресты — в уши. Цепочка с крестом — на пояс. Ботильоны зашнурованы до последней пряжки.

Она встала. Ноги дрожали, но она устояла.

И тут дверь открылась без стука.

— О, ты уже оделась, — сказал Гриндевальд, прислоняясь к косяку. Сегодня на нём был тёмно-синий сюртук, и он выглядел так, будто только что вернулся с важной встречи. — А я принёс тебе завтрак.

В руках он держал поднос: чай, тосты, варёное яйцо и что-то, похожее на овсянку.

— Ты меня травишь? — спросила Ада, не двигаясь с места.

— Если бы я хотел тебя отравить, я бы не тратил на это варёное яйцо. Слишком банально. — Он поставил поднос на столик и отошёл на безопасное расстояние. — Ешь. Тебе нужно восстанавливать силы.

— Я не буду есть твою еду.

— Тогда умрёшь с голоду. Замок далеко от цивилизации, ближайшая деревня — в двадцати милях. Ты не аппарируешь — твоя магия ещё не восстановилась. Так что либо ешь, либо смотри, как я ем.

Он сел в кресло, взял тост и откусил. Демонстративно. Ада стиснула зубы.

— Ты гад, — сказала она.

— Я знаю.

Чай был горячим и сладким — именно таким, как она любила. Откуда он знал, как она любит чай? Ада не спрашивала. Она села за столик и, глядя в сторону, съела овсянку. Он молчал. В комнате было тихо, только потрескивал камин.

— Почему ты меня спас? — спросила она наконец.

— Потому что ты ценна, — ответил он без запинки. — Твой род, твоя кровь, твои знания. Если бы Дракул выпил тебя досуха, он стал бы почти неуязвим. А мне такие конкуренты не нужны.

— И всё? Корпоративный интерес?

— А какую причину ты хотела бы услышать?

Ада промолчала.

--

На четвёртый день она смогла ходить по комнате без дрожи в коленях. На пятый — вышла в коридор.

Убежище оказалось огромным. Не замок — скорее особняк, вросший в скалу. Коридоры петляли, лестницы вели вверх и вниз, и везде висели портреты, которые следили за ней мёртвыми глазами. Ада брела наугад, запоминая повороты, и наткнулась на библиотеку.

Дверь была приоткрыта. Внутри кто-то был.

— Входите, не стесняйтесь, — раздался женский голос — низкий, с хрипотцой, как после долгого курения. — Он сказал, что вы появитесь. Я Винда.

Винда Розье сидела в кресле у камина, задрав ноги на пуфик. На вид — чуть за тридцать, короткие тёмные волосы, острые скулы, глаза цвета мутного янтаря. Одежда — мужской костюм, жилет, галстук. На поясе — палочка и кинжал. Одна рука перевязана бинтом, но Винда держалась так, будто не замечала.

— Винда Розье, — Ада узнала имя. — Помощница Гриндевальда. Его правая рука. Организовывала диверсии в Польше.

— Ах, так я знаменита? — Винда усмехнулась. — А ты — Ада Певерел. Та самая, которая послала Ноттов в нокаут, а потом устроила резню на мосту. Геллерт говорит о тебе не переставая.

— Не переставая? — Ада нахмурилась.

— Ну, не в моём присутствии. Но я чувствую. — Винда похлопала по креслу напротив. — Садись. Расскажи, как ты ему врезала в первый раз. Он ходил с синяком три дня, представляешь? Это восхитительно.

Ада села. Не потому что хотела — потому что ноги гудели, и стоять было тяжело.

— Ты не боишься меня? — спросила она.

— А должна? — Винда пожала плечами. — Ты не убиваешь без причины. Я тебе не враг. По крайней мере, пока.

— А Гриндевальд — враг.

— Это вы сами решайте. Я в чужие постели не лезу.

Ада чуть не поперхнулась.

— Никакой постели нет и не будет.

— Конечно-конечно, — Винда подмигнула. — Так же, как и нет магии в Хогвартсе.

Это была странная беседа — полусаркастичная, полуискренняя. Винда оказалась не фанаткой Гриндевальда, скорее наёмницей, которая верила в его победу, но не поклонялась ему. Она ругалась матом, пила вино прямо из горла и рассказывала истории о диверсиях, которые заканчивались фразой «а потом мы подожгли мост, ну ты понимаешь».

Ада не понимала. Но ей было… почти интересно.

— А что ты думаешь о его планах? — спросила она под конец, когда бутылка опустела наполовину. — О новом мировом порядке? О превосходстве волшебников?

— Думаю, что он гений, — Винда задумалась. — Но гении часто бывают идиотами в быту. Он хочет слишком многого сразу. Магглы, волшебники, тирания, свобода — в его голове это всё смешано. Иногда мне кажется, что он сам не знает, чего хочет.

— А чего хочешь ты?

— Денег, — Винда улыбнулась. — И чтобы меня не убили. В остальном — мне плевать.

Ада смотрела на неё и думала: «Вот оно, настоящее лицо последователей Гриндевальда. Не фанатики, а наёмники. Не идеалисты, а циники».

И почему-то это успокаивало.

--

На седьмой день Гриндевальд нашёл её в библиотеке. Ада сидела на полу, обложившись книгами — историческими хрониками о Дарах Смерти.

— Тебе нельзя напрягаться, — сказал он с порога.

— Мне нельзя скучать, — ответила она, не поднимая головы. — Твоя библиотека скучная. Сплошная пропаганда.

— Это моя библиотека. Я собираю то, что нужно мне.

— А именно: легенды о собственной гениальности?

— И немного о твоей, — он сел на корточки напротив. — Что ищешь?

— Информацию о том, как разрушить Камень воскрешения, когда найду.

Гриндевальд хмыкнул.

— Зачем? Он бесценен.

— Потому что он слишком опасен, — Ада подняла глаза. — В руках такого, как ты, он станет оружием массового поражения. Ты призовёшь армию мёртвых и заставишь их воевать за твои идеи. Я не позволю.

— А если я пообещаю не использовать его как оружие?

— Ты врёшь всегда.

— Тебе — нет, — тихо сказал он. — Не вижу смысла.

Они смотрели друг на друга — она через стёкла очков, он — поверх бузинной палочки, которую крутил в пальцах.

— Почему ты не пытаешься меня убить? — спросила Ада.

— Потому что ты полезнее живая.

— Я не полезу к тебе в союзники.

— Я знаю. Я просто жду.

— Чего?

— Когда ты сама захочешь.

Он встал и вышел, оставив её с книгами и мыслью, которая жгла, как уксус на ране: «А что, если он прав?»

--

На десятый день Ада почувствовала, что магия вернулась. Не вся — но достаточно, чтобы защитить себя. Она вышла во внутренний двор, где Гриндевальд тренировал своих людей.

Их было человек двенадцать. Мужчины и женщины в тёмных плащах, с палочками наизготовку. Они отрабатывали безмолвные заклинания, уклонения, контратаки.

— Можно мне с ними? — спросила Ада, подходя к Гриндевальду.

Он удивился.

— Ты хочешь тренироваться?

— Хочу проверить, не разучилась ли я убивать, пока лежала в твоей постели.

— В моей постели ты не лежала. Это была гостевая комната.

— Неважно. Давай.

Он дал знак, и двое бойцов отделились от группы — мужчина и женщина, оба с холодными глазами.

— Это Клаус и Лена. Не убивай их, они мне нужны.

— Не обещаю, — Ада вынула палочку.

Дуэль длилась меньше минуты. Клаус попытался взять её на испуг — шквал заклинаний, одно за другим. Ада уклонялась, как змея, скользя между лучами, а потом одним ударом — «Expelliarmus!» — выбила его палочку. Лена оказалась хитрее — использовала иллюзии. Но очки Ады видели сквозь них. Petrificus Totalus — и Лена рухнула, как бревно.

Бойцы переглянулись. Кто-то восхищённо присвистнул.

— Хорошо, — сказал Гриндевальд. — Очень хорошо. Но это были не элита. Хочешь попробовать со мной?

— Ты слабее меня на десять процентов, — ответила Ада. — В ближнем бою я тебя уделаю. В дальнем — ты сильнее из-за палочки. Так что нет, не хочу.

— Разумно, — он улыбнулся. — Я начинаю уважать тебя ещё больше.

— Не надо меня уважать. Просто не мешай.

Она развернулась и ушла, чувствуя на спине его взгляд.

--

На двенадцатый день она наткнулась на совещание.

Дверь кабинета была приоткрыта, и голос Гриндевальда — жёсткий, командный — доносился оттуда:

— …поэтому мы ударим по Парижу не снаружи, а изнутри. Легилименты, оборотни, шантаж. К концу года французское министерство будет нашим.

— А как же международный статут секретности? — спросил чей-то голос.

— Статут — это бумажка. Мы не будем его нарушать — мы его перепишем.

Ада толкнула дверь и вошла.

За длинным столом сидели восемь человек — все в тёмном, с серьёзными лицами. Во главе — Гриндевальд, с картой Европы, на которой вспыхивали красные метки.

— Вы обсуждаете захват Парижа, — сказала Ада, и в комнате воцарилась тишина. — И вы думаете, что это сработает?

— Ада, это закрытое собрание, — Гриндевальд нахмурился.

— Мне плевать. Твой план — идиотский. — Она подошла к столу, оперлась руками о край. — Легилименты? Шантаж? Ты хочешь настроить против себя всех авроров Франции. Они не дураки, Гриндевальд. Они объединятся с британцами и немецкими коллегами — и раздавят тебя.

— У нас есть ресурсы, — возразил один из сидящих — лысый мужчина с моноклем.

— Ресурсы есть и у них. А ещё у них — закон. Если ты начнёшь войну на территории нейтральной страны, весь мир ополчится против тебя. И ты проиграешь.

— Ты в этом так уверена? — Гриндевальд встал.

— Я уверена, что ты ведёшь себя как самоуверенный дурак, который привык побеждать благодаря силе, а не стратегии. — Ада сняла очки и протёрла их краем блузы. — Послушай меня, раз уж я здесь. Париж не надо захватывать. Его надо перекупать.

— Что? — лысый вытаращил глаза.

— Подкуп. Шантаж — это для мелюзги. А нужно — взятки, клятвы, контракты. Ты должен сделать так, чтобы авроры сами захотели тебя служить. Не из страха — из выгоды. Тогда они не будут бунтовать.

В комнате повисла тишина. Гриндевальд смотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Продолжай, — сказал он наконец.

И Ада продолжила. Полчаса — о политике, о магической экономике, о том, как ломать системы не взрывами, а коррупцией. Она говорила с холодной уверенностью, и люди за столом слушали, раскрыв рты.

Когда она закончила, Гриндевальд медленно кивнул.

— Убедительно, — сказал он. — Мы пересмотрим план. Ада, останься.

Когда все вышли, он подошёл к ней вплотную.

— Ты, — сказал он тихо, — невыносима. Ты споришь с каждым моим словом, ты оскорбляешь мои планы, ты не признаёшь авторитетов. И при этом ты — единственная, чьё мнение я действительно хочу услышать.

— Это потому что остальные тебе подлизываются, — ответила Ада.

— Да. — Он взял её за подбородок — мягко, но настойчиво. — Когда ты поймёшь, что мы одинаковые?

— Никогда, — она отстранилась. — Потому что у меня есть совесть.

— Совесть? Та, что позволила тебе убить одиннадцать наёмников на мосту?

— Это была самооборона.

— А сегодняшний спор — тоже самооборона?

Ада не ответила. Она вышла, хлопнув дверью, но в груди горело — не от гнева, нет. От чего-то другого.

--

К концу третьей недели она почти привыкла к этому месту. К завтракам, которые он приносил лично. К Винде, с которой они пили вино и спорили о женщинах в магических армиях. К тренировкам, где она учила бойцов Гриндевальда некромантии (базовой, не тёмной — просто работе с духами). К тому, как он смотрел на неё из-за книг в библиотеке — не хищно, а… изучающе.

Однажды вечером она застала его на балконе. Звёзды были яркими, холодный ветер трепал его волосы.

— Ты не спишь, — сказал он, не оборачиваясь.

— Как и ты.

— Думаю. О будущем.

— О Париже?

— О тебе.

Ада встала рядом, глядя на горы.

— Я не останусь здесь навсегда, Гриндевальд.

— Я знаю. Но пока ты здесь — я чувствую себя… живее.

— Не романтизируй меня.

— А я и не романтизирую. — Он повернулся к ней. — Ты — самая опасная женщина из всех, кого я встречал. Ты умнее меня. Сильнее — почти. И у тебя хватит духу сказать мне «нет», когда никто другой не смеет. Это не романтика. Это зависимость.

— Жалкое зрелище, — сказала Ада, но в голосе не было яда.

Они стояли так долго — молча, глядя на звёзды, — и в этом молчании было больше смысла, чем во всех спорах последних недель.

Она ещё ненавидела его. Но в этой ненависти прорастало что-то зелёное, живое, опасное.

И они оба это чувствовали.