Рубиновые джунгли (джен)

В то время как Джоэль метался по городу в поисках хоть каких‑то ответов, глубоко в трущобах, среди покосившихся лачуг и прогнивших заборов, стояло здание сгоревшего театра — чёрная, обугленная громада с зияющими провалами окон. Казалось, само место источало горечь утраты: обгоревшие балки торчали, как сломанные кости, а ветер, пробираясь сквозь пустоты, выводил протяжные, жалобные ноты. Внутри, в густом фиолетовом тумане, который будто жил своей собственной жизнью, стояли две тёмные фигуры. Туман клубился, стелился по полу, цеплялся за углы, словно пытался скрыть то, что происходило в этом проклятом месте, и в то же время подчёркивал зловещую важность происходящего.

Фигура 1 (нервно сжимая кулаки, голос дрожит, слова даются с трудом, будто каждое из них обжигает язык):

— Мой господин… всё уже почти готово. Те богатые идиоты готовы заплатить целое состояние — торги состоятся уже через месяц.

Фигура 2 (холодно, едва шевеля губами, будто ему было физически неприятно произносить слова):

— Очень хорошо. Как же легко управлять этими болванами, у которых вместо мозгов одни деньги.

Фигура 1 (запнувшись, будто слова застревали в горле, а страх мешал дышать):

— Но есть одна… н‑небольшая… п‑проблема. Но ничего серьёзного, правда! Я со всем разберусь в ближайшее время, только дайте мне немного времени!

Фигура 2 (резко, так, что воздух будто сгустился и стал тяжёлым, почти осязаемым):

— Говори.

Вокруг второй фигуры начал сгущаться жуткий фиолетово‑розовый туман — он пульсировал, словно живое сердце, и становился всё плотнее, обволакивая фигуру зловещим сиянием. От этого света по коже бежали мурашки, а тени в углах будто становились глубже, поглощая остатки света.

Фигура 1 (упав на колени и не смея поднять головы, с его лба скатилась капля холодного пота, оставляя на пыльном полу тёмную точку; он чувствовал, как холод пробирает до костей, а тишина давит сильнее любого крика):

— Т‑т‑там ничего особенного, всего лишь тот мальчишка со стрелой выжил и сейчас находится в больнице.

Фигура 2 (вскрикнул, уже почти полностью скрытый густым фиолетовым туманом, голос звучал так, будто доносился из‑под толщи воды, искажённый и оттого ещё более пугающий):

— И в чём же проблема?!

Фигура 1 (почувствовал невероятное давление — оно давило на грудь, сжимало виски, заставляло колени подгибаться; его ноги и руки стали дрожать, словно осиновый лист на ветру; в горле застрял огромный ком, в голове путались мысли, и он всем своим нутром чувствовал, что ему может настать конец в любой момент; каждая секунда тишины казалась вечностью):

— Б‑б‑брат того парня… он настучал в полицию о случившемся. И… и мы подослали своего человека разузнать о нём. Тот парень явно что‑то недоговаривает. Он м‑может стать для нас проблемой, если начнёт что‑то вынюхивать…

После этих слов человек на коленях сглотнул, и, уже ожидая чего‑то страшного, закрыл глаза, будто пытаясь спрятаться от неизбежного, хотя прекрасно понимал, что это не поможет.

Фигура 2 (задумчиво, туман вокруг стал понемногу рассеиваться, но не до конца, оставляя в воздухе едва заметную фиолетовую дымку, которая оседала на вещах, на коже, въедалась в память):

— Хммм… Проследите пока за ним. Он может оказаться полезнее, чем его бесполезный брат. Но если что‑то пойдёт не по плану, ты знаешь, что делать.

Фигура 1 (дрожащим голосом, в котором слышалась не только покорность, но и облегчение — хоть на время его жизнь была сохранена):

— Д‑да, босс…

Он поднялся и стремительно покинул бывший концертный зал театра, лишь единожды обернувшись на сцену, где его босс находился всё это время. Но самого босса он уже не видел — только клубящийся туман, который медленно поглощал очертания сцены, словно стирая её из реальности, превращая в воспоминание, которое лучше забыть.

Радиоведущий (голос льётся из динамика, нарочито бодрый, будто пытается перекричать сам город, заглушить его тёмные стороны):

— Здрааавствуй, мой любимый город Мооооорхейвен! Сегодня чудесный день, который не сможет омрачить даже маленький дождик чудесным вечерком! Люди, как обычно, работают, отдыхают и просто наслаждаются жизнью. Из новостей: с этой среды и до пятницы в парке «Золотая монета» будет проходить фестиваль музыки, где различные уличные музыканты будут играть композиции на любой вкус. А в последний вечер фестиваля состоится конкурс на целых двести пятьдесят тысяч! Ну а пока вы дожидаетесь завтрашнего дня, чтобы посетить фестиваль, вы можете послушать чудесную музыку на нашем радиоканале!

(Начинает играть лёгкий рок — мелодия звучит немного фальшиво, будто радио ловит помехи, и эта фальшь неприятно царапает слух, напоминая, что не всё в этом городе так гладко, как хочет показать радио.)

Волосатая рука резко уменьшает громкость радио, обрывая музыку на полуноте, и в комнате повисает тишина, в которой слышно даже, как тикают часы на стене.

Большой волосатый мужик с пышными усами и грозным лицом, с густыми бровями, которые нависали над глазами, словно штормовые тучи, одетый в поварской фартук, забрызганный томатным соусом, и поварской колпак, слегка съехавший набок, рявкнул, и от этого рявка даже посуда на полках тихонько звякнула:

— Джоэль! Хватит сидеть и радио слушать! У тебя три заказа на доставку, давай живее!

Джоэль резко поднимает голову из‑за стола (за которым он явно «не спал» — его поза выдавала усталость, а на щеке отпечатался узор от скатерти; перед ним стояла кружка остывшего чая, и пар от него давно не поднимался).

— А? Да? Хорошо, мистер Карлос, я уже еду!

Мистер Карлос (буркнув, махнув рукой в сторону стола, где коробки с пиццей ждали, будто знали, что их скоро унесут в город):

— Коробки на столе.

Джоэль хватает коробки с пиццей — они тёплые, пахнут сыром и специями, и этот запах на секунду отвлекает его от всех тревог, словно обещая, что где‑то в мире всё ещё есть простые, понятные вещи. Он выходит из задней двери, садится на свой видавший виды велосипед, у которого переднее колесо чуть кривовато, а звонок давно пропал, и уезжает на доставку пиццы от лучшей пиццерии во всём Морхейвене — пиццерии мистера Карлоса, в которой он работает с тринадцати лет доставщиком.

Мистер Карлос хоть и выглядит грозным, он очень добрый. В его пиццерии работают различные бедняки из бедных районов и трущоб — он поручает им уборку, разносить еду по столикам, доставку и прочую грязную работу, но никто не жалуется. Найти работу детям из трущоб и бедных районов довольно трудно, да и шанс того, что их обманут на деньги, достаточно высок. Но мистер Карлос не такой: он регулярно платит зарплату работникам и в конце дня даже иногда угощает пиццей. Его знают и любят все в бедных районах: пару раз в месяц он устраивает небольшую благотворительность и раздаёт пиццу и старые вещи в трущобах. И хоть он груб на слово, его всегда рады видеть в трущобах, и даже банды его не трогают — из уважения к нему.

Ну а с момента, как Джоэль выехал на заказы, уже прошло около получаса. Он только что отдал последний заказ — нервной женщине, которая всё переспрашивала, точно ли в пицце нет анчоусов, и каждый её вопрос будто отнимал у Джоэля ещё минуту времени. Он уже собирался ехать обратно, как, проезжая мимо парка «Золотая монета», он замечает знакомую фигуру. Приглядевшись, он понимает, что это Клео! Джоэль тут же резко тормозит, велосипед чуть не заваливается на бок, и он едва успевает удержать равновесие, чувствуя, как адреналин снова начинает пульсировать в венах.

Джоэль (про себя, стиснув зубы, будто пытался удержать внутри всю свою злость и растерянность):

«Неужто он до сих пор ждёт меня там? Нет, сдался я тому ублюдку… Просто поеду дальше. Мистер Карлос, наверное, уже заждался… Но этот говнюк точно знает то, что мне нужно… У‑у‑у‑х, как же сложно!.. Ладно, просто подойду к нему, и если он снова начнёт творить дичь — тут же уеду!»

Джоэль заходит в парк, оставив велосипед на входе — он прислоняет его к фонарному столбу, но тот всё равно чуть кренится в сторону, будто не хочет оставаться на месте. Пока он шёл к лавке, на которой сидел Клео, он заметил, что по всему парку бегали люди, которые украшали всё вокруг: развешивали гирлянды, расставляли стенды, натягивали баннеры. Воздух был наполнен запахом свежей краски, попкорна и чего‑то сладкого, и этот контраст между весёлой суетой и его собственными тревогами казался почти издевательским.

Дойдя до лавочки, на которой вальяжно развалился Клео, Джоэль остановился на секунду, чтобы перевести дух. В руке у Клео было мороженое, которое активно старалось уляпать собой всё вокруг из‑за жары — капли стекали по пальцам, падали на штаны, оставляли липкие следы на лавочке. Джоэль не обратил внимания при первой встрече, но теперь он заметил, что Клео выглядел как парень лет восемнадцати: растрёпанные золотистые волосы, которые принимали форму, похожую на кошачьи уши, футболка с принтом степного кота, карго‑штаны, украшенные дерзко выглядящими аксессуарами — брелоками, цепочками, непонятными значками. В каждом его движении сквозила какая‑то небрежная уверенность, будто он знал, что мир обязан его терпеть.

Когда Клео заметил Джоэля, он чуть ли не вскочил, мороженое чуть не выпало из рук, и он еле успел подхватить его, а в его глазах мелькнуло то ли облегчение, то ли азарт.

Клео (с облегчением, облизывая руки от капающего на них мороженого, будто это был самый обычный день, а не начало чего‑то важного):

— О, это ты! Я уж думал, не придёшь.

Джоэль, не выдержав, хватает Клео за шиворот, ткань футболки морщится в его кулаке, и на мгновение в воздухе повисает напряжение, готовое взорваться:

— Хватит паясничать! Живо рассказывай всё, что знаешь, придурок!

Клео (от неожиданности чуть не роняет мороженое, поднимает руки в примирительном жесте, но в его взгляде мелькает не страх, а скорее весёлое удивление):

— Воу‑воу, остынь! Давай для начала успокоимся, хорошо? А то у тебя опять такое глупое лицо, что я едва сдерживаюсь.

(Клео издаёт небольшой смешок, прикрывая рот кулаком, но в этом смехе нет злобы — скорее, нервное облегчение, будто он сам не верил, что Джоэль всё‑таки пришёл.)

Джоэль заносит кулак для удара, мышцы на руке напрягаются, вены вздуваются, и в этот миг мир сужается до одной точки — до лица Клео:

— Ах ты сучёныш! Да я тебя! Ты можешь уже ответить на мои вопросы, пока я не отделал тебя до состояния фарша?!

Клео (быстро, будто каждое слово обжигает, и в его голосе впервые проскальзывает серьёзность):

— Хорошо, хорошо! Но, думаю, нам лучше уходить.

(Клео небрежно, но настойчиво указывает в сторону — туда, где между деревьями мелькнула тень, и только теперь Джоэль замечает, что тишина вокруг стала неестественной, будто весь парк затаил дыхание.)

Джоэль поворачивается в сторону, указанную Клео, и видит, как к ним направляется на вид сердитый охранник — высокий, плечистый, с лицом, будто высеченным из камня. Он что‑то кричит, слова теряются в шуме парка, но интонация не оставляет сомнений: он зол, и его гнев был направлен прямо на них.

И тут, словно по немому сигналу, Джоэль и Клео срываются с места. Они мчатся через кусты, ветки хлещут по лицу, цепляются за одежду, пытаются удержать их, но они не останавливаются. Мимо деревьев, по тропинкам, которые, кажется, ведут в никуда, через клумбы, по которым лучше не бегать, но выбора нет. Сердце Джоэля колотится где‑то в горле, каждый вдох обжигает лёгкие, но страх подгоняет вперёд, заставляя забывать о царапинах и усталости. Клео бежал рядом, чуть впереди, будто знал эти дорожки лучше, чем кто‑либо, и Джоэль невольно доверился этому чутью, потому что у него не было другого выбора.

Они вылетают из парка, и Джоэль, не теряя ни секунды, вскакивает на велосипед. Металл скрипит под его весом, но держится.

Джоэль (кричит, голос срывается от бега и адреналина, слова вылетают, как пули):

— Эй, ты, придурок, садись живо!

Клео, не раздумывая, тут же вскакивает на раму велосипеда следом, едва удерживая равновесие. Велосипед кренится, но Джоэль удерживает его, и они рванули куда подальше, колёса визжат на поворотах, ветер бьёт в лицо, смывая пот и пыль, и на несколько мгновений весь мир сжимается до скорости, до движения, до ощущения, что пока они едут, их никто не догонит. Охранник только и успел, что выкрикнуть парочку оскорблений вслед — его голос растворился в шуме города, став просто ещё одним звуком в какофонии Морхейвена.

Вскоре они резко затормозили у пляжа, на берегу реки. Здесь город будто сбрасывал свою маску: шум и суета оставались позади, а впереди была только река, тихо плескавшаяся о песок, отражая последние отблески заката. Эти золотые дорожки на воде казались чем‑то невозможным, почти нереальным — словно обещание, что где‑то всё ещё бывает спокойно. Парни рухнули на песок, тяжело дыша, каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие забыли, как это — просто дышать. И вдруг они разразились смехом: сначала нервным, дёрганым, будто смех был единственным способом не рассыпаться на части, а потом — настоящим, искренним, таким, что даже боль в груди становилась чуть тише.

Джоэль (смеётся, вытирая пот со лба, и в этом жесте было столько облегчения, что оно ощущалось почти как физическая тяжесть, упавшая с плеч):

— Ну ты видел того охранника? Как он орал нам вслед!

Клео (запрокинув голову, будто хотел поймать взглядом последние лучи солнца, и смеётся так, что в этом смехе слышна свобода, которая появляется только после того, как чудом избежал беды):

— Ага, я чуть душу там не оставил, когда ты заорал «бежать»!

Постепенно смех стих, растворился в шелесте волн, и тишина, пришедшая на смену ему, уже не казалась давящей — скорее, она давала время собраться с мыслями. Джоэль, глядя на золотые дорожки, которые закат рисовал на воде, наконец задал вопрос, который жёг его изнутри, не давая покоя ни днём, ни ночью:

— Оказывается, ты ничего так, нормальный парень. Но ты мне всё‑таки скажи: что такое эти твои стенды? Что они такое и вообще откуда он взялся у меня?

Клео задумчиво покрутил в пальцах палочку от мороженого, будто она могла подсказать ему правильные слова, потом пожал плечами, и в этом движении сквозила привычная небрежность, но теперь в ней не было насмешки — только попытка подобрать простые слова для чего‑то невероятно сложного:

— Хмммм… Ну, стенд, как я уже и говорил, — это олицетворение души живого существа, насколько я знаю. А сами стенды появляются вроде как от стрел. Сам я не знаю, откуда взялись эти стрелы. Да и стенды могут передаваться по наследству, так что вполне вероятно, что кто‑то из твоих родственников получил стенд, а ты — за компанию.

Джоэль медленно кивал, будто складывал кусочки пазла, и с каждым кивком мир становился чуть более понятным, хоть и не менее пугающим. Он сжимал и разжимал кулаки, словно пытался удержать в них эту новую реальность, не дать ей выскользнуть, как мокрому песку:

— Вот оно как… Ну ладно, с этим разобрались. Теперь осталось найти ублюдка, отравившего Рибеля.

Клео нахмурился, и его поза вдруг стала серьёзнее, будто он только сейчас понял, что дело не в шутках и не в весёлых побегах от охранников:

— Чё за Рибель?

Джоэль сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки, и в его голосе зазвучали горечь и гнев, тяжёлые, как свинец:

— Это мой брат. И он сейчас находится в больнице из‑за какого‑то ублюдка, который прямо сейчас спокойно гуляет по этому городу!

Клео вздохнул, посмотрел на Джоэля долгим взглядом — будто оценивал, стоит ли ввязываться, взвешивал риск и тяжесть чужого горя. И в этом взгляде было что‑то, что заставило Джоэля поверить в него, даже несмотря на всю нелепость их знакомства.

— Оу… Слушай, ты мне нравишься, поэтому я помогу тебе. И знаешь, наше знакомство прошло не самым удачным образом, так вот: меня зовут Клео Грейв, а мой стенд зовут Rebirth. Рад знакомству!

Он протянул руку Джоэлю с широкой улыбкой, в которой было больше решимости, чем беззаботности.

Джоэль секунду помедлил, глядя на протянутую ладонь, будто эта рука была не просто жестом дружбы, а обещанием, которое нельзя нарушить. Потом всё же ответил на рукопожатие и слегка улыбнулся — впервые за долгое время улыбка не была натянутой, не служила ширмой для тревоги:

— Меня зовут Джоэль Джоли, а мой стенд теперь зовётся Ruby Fingers.

Они проболтали ещё какое‑то время — о пустяках, о городе, о том, как нелепо они выглядели, убегая от охранника. Слова лились легко, смех становился свободнее, и между ними будто протянулась тонкая нить доверия, которую ещё предстояло укрепить, но она уже была — крепкая, настоящая. В конце концов они разошлись на весёлой ноте: Клео куда‑то убежал, растворившись в сумерках, словно призрак, а Джоэль снова оседлал свой велосипед и покатил прочь.

Только отъехав на приличное расстояние от пляжа, Джоэль вдруг резко замер, осознав, что произошло. На его лице проступило выражение абсолютного понимания всей ситуации: он побледнел, а на коже выступили холодные капли пота, будто сама реальность наконец догнала его и схватила за горло. Он вдруг вспомнил, что вообще‑то ехал обратно в пиццерию после доставки заказов, и время, которое он потерял, теперь легло на плечи тяжёлым, невыносимым грузом.

Тем временем в пиццерии мистера Карлоса…

Мистер Карлос стоял перед заведением и ждал. Его массивная фигура в сгущающихся сумерках казалась ещё больше, а тень, которую он отбрасывал, накрывала всё вокруг, словно грозовая туча, готовая разразиться громом. Когда Джоэль наконец подъехал, мистер Карлос шагнул вперёд, и в каждом его движении чувствовалась не просто злость, а тяжёлое, выматывающее разочарование, которое ранило сильнее крика.

— Джоэль! Где ты, чёрт тебя за ногу дери, был?! — рявкнул он так, что даже уличный кот, сидевший неподалёку, подскочил и метнулся в переулок. — Я отправил тебя на три заказа, не на десять, не на шесть, а на три! Как ты мог задержаться на полтора часа?! Уже полдесятого вечера, пиццерия давно закрыта!

Джоэль стоял, опустив голову, и чувствовал, как стыд тяжёлым комком застревает в горле. Он хотел что‑то сказать, придумать хоть какое‑то оправдание, но слова не шли. Да и как объяснить, что вместо работы он убегал по парку от охранника вместе с едва знакомым парнем, который болтал про стенды и стрелы?

— Извините, мистер Карлос… Это больше не повторится, — тихо выдавил он.

Мистер Карлос ещё несколько секунд буравил его тяжёлым взглядом, будто пытался прочесть каждую мысль, а потом тяжело вздохнул. Этот вздох прозвучал куда страшнее любого крика. Он провёл огромной ладонью по лицу, словно пытался стереть усталость, и на мгновение в его грозных чертах проступила не злость, а просто глубокая, изматывающая усталость человека, который тянет на себе слишком многое.

И тогда мистер Карлос отчитывал Джоэля ещё сорок шесть минут подряд — не столько за опоздание, сколько за то, что заставил всех переживать. Он говорил жёстко, без прикрас, не щадя ни чувств, ни самолюбия парня, но в каждом слове чувствовалась забота, которую мистер Карлос просто не умел выражать иначе.

А когда поток упрёков наконец иссяк, мистер Карлос махнул рукой — не сердито, а устало — и кивнул в сторону пиццерии:

— Ладно. Пойдём, поужинаешь с остальными.

Внутри было тепло и пахло сыром, специями и тестом — запахом, который Джоэль знал с тринадцати лет, с того самого дня, когда впервые переступил порог этой пиццерии. Работники — такие же ребята из бедных районов — сидели за столами, ели пиццу и тихо переговаривались. Когда Джоэль вошёл, на секунду все замолчали, а потом кто‑то хмыкнул, кто‑то улыбнулся, и напряжение понемногу начало спадать.

Джоэль сел на своё привычное место, взял кусок пиццы и вдруг почувствовал, как тяжесть дня понемногу отпускает. Рядом шутили, спорили, рассказывали нелепые истории, и на какое‑то время можно было просто забыть, что где‑то по городу ходит тот, кто отравил Рибеля, что существуют стенды, стрелы и зловещие фигуры в фиолетовом тумане.

Неужели Джоэль наконец узнал, что такое стенды и откуда они взялись у него? Неужели он нашёл союзника, который сможет помочь ему в поисках негодяя? Впереди — фестиваль музыки в парке «Золотая монета». Что может пойти на нём не так? И кого Джоэль там встретит?