Но всё и во всём Садако (джен)

Солнце взошло над городом до обидного стремительно. Его беспощадные, раскаленные лучи прорезали щель между плотными шторами и ударили прямо в прекрасное лицо юной Садако.

Она нехотя заворочалась в измятой постели, безуспешно пытаясь спрятаться от безжалостного светила, но внутренне уже знала: пора вставать. Хочешь не хочешь, а надо. Этот мир не собирался оставлять её в покое.

Она медленно села, свесив ноги на пол. Длинные, слегка взъерошенные черные волосы тяжелым шелковым навесом упали вперед, полностью скрывая лицо. Прямо сейчас оно было сведено судорогой глубокой, удушающей ненависти к реальности, которая каждое утро заставляла её переживать одно и то же.

Переборов оцепенение, Садако поднялась и побрела в ванную, на ходу привычным небрежным движением сбрасывая пижаму прямо на пол.

Затем всё пошло по механическому, заученному кругу. Душ, который едва помог разогнать липкий сон. Быстрый завтрак, съеденный без всякого аппетита.

И, наконец, платье.

Оно было совершенно новым, купленным совсем недавно. Ткань мягко легла на плечи — приятный желтый цвет с легким, едва заметным растительным узором. Оно не было кричаще блестящим и не казалось слишком ярким — аккуратное, элегантное, именно такое, как она любила. Разгладив подол перед зеркалом, она почувствовала мимолетный прилив уверенности. На мгновение ей показалось, что этот день может пройти хорошо.

Однако стоило ей переступить порог своей квартирки и выйти на лестничную клетку, как вся иллюзия рассыпалась.

Первым делом она наткнулась на соседку, которая неподвижно стояла в ожидании лифта. Женщина медленно повернулась, и у Садако перехватило дыхание. На той было точно такое же платье. Тот же желтый оттенок, тот же легкий узор, та же длина.

Соседка замерла на секунду. Её холодный, отстраненный взгляд — глубокий, словно у темных глаз Бодхисаттвы на старинных монастырских свитках — скользнул по Садако. В нем не отразилось ни удивления, ни злости. Зафиксировав взглядом чужой наряд, женщина демонстративно отвернулась и, не проронив ни слова, зашагала к лестнице.

Садако застыла, чувствуя, как в груди снова начинает подниматься знакомый, удушливый ком ярости...

У неё все вызывали ненависть. И все ненавидели её в ответ — в этом плане между ними царило абсолютное равенство. Потому что каждый вокруг был Садако Ямамурой, чья главная цель наконец исполнилась.

Отныне они все были Садако. Везде, всюду осталась одна лишь она. Она снималась в кино во всех ролях сразу, стояла за кассой в магазине, была одновременно и начальником, и подчиненным. Она работала моделью, сама для себя кроила наряды, ловила рыбу в пустых океанах... и бесконечно ненавидела собственное отражение.