Милый монстр (гет)

Глава 3. Теплый лёд.

Когда-то я думала, что брак — это тот самый декабрьский день: бесконечный, залитый солнцем, полный тихих обещаний. Но жизнь не умеет замирать в одном кадре.

Всё начиналось как сон. Первые месяцы после свадьбы я боялась дышать слишком громко, чтобы не проснуться. Мы жили в старом особняке Шафиков на окраине Сиднея . Стены здесь дышали магией: тёплой, уютной, почти живой. Каспиан говорил, что дом принял меня, и я верила.

Я просыпалась рядом с ним и думала: это моя жизнь. Это моё счастье. Он был внимателен до мелочей — помнил, как я люблю чай, как хмурюсь над учебниками, как не выношу суеты. Он создавал вокруг меня пространство, в котором хотелось дышать полной грудью.

— Ты слишком много думаешь, — говорил он, застав меня за книгами далеко за полночь. Подходил сзади, клал руки на плечи, мягко массировал их, пока я не закрывала глаза и не таяла. — Тебе нужен отдых.

— Экзамены через месяц, — возражала я, но голос уже сдавался.

— Ты сдашь их лучше всех. Как всегда. — Он целовал меня в макушку. — А сейчас иди спать.

И я шла. Потому что он был прав. Потому что он никогда не ошибался.

Институт магической медицины оказался именно таким, каким я его себе представляла: высокие своды, запах сухих трав и старых фолиантов, бесконечные лекции о заживляющих зельях. Я вновь влюбилась в учёбу — в каждую сложную диагностику, в каждый удачный эксперимент. У меня появились новые знакомые: студенты со всех уголков мира, бывалые целители, профессора, видевшие во мне не Золотую девочку, а просто способную ученицу. Я чувствовала, что живу по-настоящему.

Каспиан поддерживал меня: присылал сов с записками — «Как прошёл день?», «Ты сегодня светилась». Встречал после занятий, забирал сумку, вёл в маленькие ресторанчики, которые мы открывали для себя вдвоём. Он слушал мои рассказы о целительстве — даже когда я увлекалась и начинала говорить о костном сращении или антидотах из мандрагоры. Он улыбался и говорил:

— Я люблю, когда ты такая — живая, горячая, настоящая.

Я растворялась в нём без остатка. И думала, что это и есть любовь.

-

Первая трещина появилась незаметно. Как паутина на стекле — сначала её не видишь, а потом она уже оплела всё вокруг.

Я вернулась из Института на час позже обычного. Профессор Харрис попросил помочь с зельем для восстановления костной ткани — сложным, капризным, требующим идеального соблюдения пропорций. Я увлеклась, потеряла счёт времени, а когда спохватилась, солнце уже клонилось к закату.

Каспиан ждал в гостиной. Он сидел в кресле у камина — без свечей, без света, в полной темноте. Только угли тлели, освещая его лицо снизу, делая черты резче, жёстче. В руках — чашка давно остывшего чая. Он не выглядел злым. Наоборот — спокойным. Слишком спокойным.

— Ты задержалась, — сказал он. Это был не вопрос.

— Профессор попросил помочь с зельем. Я не заметила, как пролетело время…

— Я знаю. — Он поставил чашку на столик — медленно, аккуратно. — Я заходил в институт. Мне сказали, что ты всё ещё там.

Я замерла. Он проверил меня.

— Я просто не хотела тебя беспокоить, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается странный холод. — Думала, что быстро управлюсь…

— Ты никогда меня не беспокоишь, дорогая. — Он поднялся и подошёл ко мне. Его руки легли мне на плечи — тёплые, тяжёлые. — Но в следующий раз предупреждай. Я волнуюсь, когда не знаю, где ты.

Он поцеловал меня в лоб. Мягко. Ласково. Но я чувствовала, как его пальцы чуть сжимаются на моих плечах — сильнее, чем нужно.

— Хорошо, — сказала я. — Я буду предупреждать.

Он улыбнулся, и я выдохнула. Всё в порядке. Он просто заботится.

Но той ночью я лежала без сна и пыталась понять, почему внутри осталось липкое, тревожное чувство, будто я сделала что-то не так. Хотя не сделала ничего.

Я списала это на мнительность. На то, что привыкла быть одна, привыкла никому не отчитываться. На то, что брак — новый опыт, к нему нужно привыкнуть. Убедила себя, что его контроль — это забота. Что его ревность — это любовь.

Я не знала тогда, что контроль и любовь — не одно и то же.

-

Через месяц я написала Джинни. Длинное письмо, полное тоски по ней, по её смеху, по её умению говорить прямо и не бояться правды. Рассказывала об Институте, о новых друзьях, о том, как скучаю по Хогвартсу. И в конце добавила: «Я хочу, чтобы ты приехала. Мне так не хватает тебя».

Сова улетела утром. Я ждала ответа весь день, но он не пришёл.

За ужином Каспиан сказал:

— Твоя подруга прислала ответ.

Я обрадовалась, протянула руку, ожидая конверт. Но он не отдал его мне. Конверт был уже вскрыт.

— Ты прочитал его? — спросила я, чувствуя неловкость.

— Конечно, — спокойно ответил он. — Это моя обязанность — заботиться о том, что приходит в наш дом. — Он разорвал конверт у меня на глазах, пробежал глазами по листку. — Она пишет, что скучает. Что хочет приехать.

— Это же чудесно! — улыбнулась я. — Она может остановиться у нас…

— Нет.

Слово упало между нами — тяжёлое, твёрдое, не терпящее возражений.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как улыбка сползает с лица.

Каспиан отложил письмо и посмотрел на меня. Его взгляд был мягким, почти сочувственным, но в нём не было ни капли сомнения.

— Потому что она тебя не понимает. Ты теперь другая, Гермиона. Ты — моя жена. У тебя есть своя жизнь, своя семья, своё будущее.

— Джинни — моя подруга. Она моя семья.

— Она часть твоего прошлого, — мягко поправил он. — А я — твоё будущее. Она будет тянуть тебя назад. Напоминать о том, что уже прошло. Зачем тебе это?

Я хотела возразить: «Она моя подруга, она была со мной на войне, она заслуживает быть частью моей жизни». Но он смотрел с такой уверенностью, с такой спокойной твёрдостью, что я вдруг почувствовала себя ребёнком, который не понимает очевидных вещей.

Он улыбнулся — тепло, ласково — и взял мою руку в свои.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И я хочу, чтобы ты была счастлива. Но иногда, дорогая, чтобы быть счастливой, нужно отпустить прошлое. Поверь мне, я знаю, что говорю.

Я смотрела на него и чувствовала, как гаснет желание спорить. Может быть, он прав? Может быть, я цепляюсь за то, что давно должно было остаться в прошлом?

— Я люблю тебя, — сказала я вместо возражений.

Он поцеловал мои пальцы, и я почувствовала, как его губы обжигают кожу.

— Я знаю, — ответил он.

Я больше не писала Джинни.

После того вечера моя жизнь начала сужаться. Не по списку, не по пунктам — просто однажды я потянулась к маленькому серебряному зеркальцу, лежавшему в ящике стола. Раньше оно позволяло перекинуться парой слов с друзьями — тихий шёпот из другого полушария. Но теперь, стоило мне коснуться стекла, оно оставалось холодным и тёмным.

Каспиан стоял в дверях, наблюдая за мной.

— Оно больше не работает, — спокойно сказал он. — Слишком ненадёжная связь. К тому же, эти зеркала часто перехватывают австралийские патрули. Тебе не стоит рисковать.

Я опустила руку, разглядывая узор на раме. Раньше это зеркальце казалось мне тонкой ниточкой, связывающей меня с домом. Теперь она оборвалась, и я даже не заметила, в какой момент это произошло.

А потом я перестала замечать, как исчезают вечеринки, встречи, случайные разговоры. Как мир сжимается до размеров особняка и его голоса.

— Я не запрещаю тебе общаться с ними, — сказал он однажды, когда я обмолвилась, что давно не говорила с Гарри. — Я только хочу, чтобы ты была осторожна. Не все, кто называет себя друзьями, искренне желают тебе добра.

— Гарри — мой друг. Мы прошли войну.

— Он — часть твоего прошлого. — Каспиан говорил мягко, почти ласково. — А я — твоё будущее. Не позволяй прошлому красть у тебя будущее, дорогая.

Я смотрела в его голубые глаза и видела там только любовь. Казалось, он просто боится меня потерять. Что его ревность — отражение глубины его чувств. Я не знала тогда, что ревность — не любовь. Это собственность.

-

Весной две тысячи первого года на меня навалилась странная усталость. Я списывала её на экзамены, на нагрузку, на бессонные ночи. Но когда тошнота стала приходить по утрам, а запах кофе — вызывать отвращение, я всё поняла.

Я ждала ребёнка.

Я не знала, как сказать Каспиану. Почему-то боялась его реакции — мне казалось, он не будет счастлив. Но я ошибалась.

Когда я сказала ему, стоя у камина, он смотрел на меня так, будто я подарила ему весь мир.

— Ты уверена? — спросил он, и в голосе дрожала первая за всё время, что я его знала, неуверенность. — Ты правда уверена?

— Да. — Слёзы хлынули сами. — Мы будем родителями.

Он подхватил меня на руки и закружил по комнате. Я смеялась и плакала, чувствуя, как его руки сжимают меня до боли. Он целовал меня в лоб, в щёки, в губы, повторяя: «Спасибо, спасибо, спасибо».

— Ты подаришь мне наследника, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. — Ты подаришь мне будущее.

Я не придала значения его словам. Думала, он говорит о нас, о нашей семье. Не знала, что он говорит только о себе.

Беременность оказалась тяжелее, чем я могла представить. Первые месяцы я провела в постели — токсикоз был настолько сильным, что я не могла удержать и глотка воды. Каспиан был рядом: приносил еду, поил укрепляющими зельями, сидел у кровати, держа за руку, когда я просыпалась от боли.

— Ты сильная, — говорил он. — Ты всё выдержишь. Ты всегда выдерживала.

Но я видела, как он смотрит на меня, когда думает, что я не смотрю. В его взгляде была тревога — не за меня, за ребёнка. За наследника, которого я носила.

Лучшие целители Австралии, которых он пригласил, переглядывались, качая головами. От этих взглядов мне становилось холоднее, чем от любого заклинания.

— Слишком большая нагрузка на организм, — наконец произнёс старший, избегая моего взгляда. — Несовместимость крови, магического фона. Беременность под угрозой.

Каспиан слушал молча, с непроницаемым лицом. Потом заговорил — резко, требовательно, тоном, не терпящим возражений:

— Если придётся выбирать — спасайте ребёнка. Любой ценой. Она выживет. Я позабочусь.

— Каспиан… — прошептала я, чувствуя, как холод пробирается под кожу.

Он повернулся ко мне. Глаза его были такими же ледяными, как в тот день, когда я впервые увидела его сквозь стекло.

— Ты не умрёшь. И ребёнок не умрёт. Я не позволю.

Я замолчала. Спорить не хотелось — я была слишком слаба.

На четвёртом месяце я впервые почувствовала это.

Он пришёл вечером, когда я лежала в постели, уставшая после очередного приступа тошноты. Каспиан сел рядом, улыбнулся и положил ладонь на мой живот.

— Я хочу проверить, как он растёт, — сказал он.

Я улыбнулась, думая, что это жест нежности. Но когда он начал шептать заклинание, я почувствовала это — холод. Его магия скользнула сквозь кожу, цепкая, как змея, обвивающая внутренности. Она двигалась внутри меня, изучая, ощупывая, проверяя. Обвилась вокруг плода, сжала его — и я вскрикнула от неожиданности.

— Тише, — сказал он, не убирая руки. Голос был ровным, почти безразличным. — Я просто проверяю, всё ли в порядке.

Но я видела его лицо. В нём не было нежности. Была сосредоточенность. Холодная, хищная сосредоточенность человека, который оценивает свою собственность.

Он убрал руку, и магия исчезла, оставив после себя странную пустоту. Я хотела спросить, что это было за заклинание. Но он уже улыбался, и я боялась разрушить момент. Боялась, что если спрошу, он поймёт, что я что-то чувствую. И я промолчала.

— Сын, — сказал он, и в его голосе появилась тёплая, довольная нотка, которой не было, когда он смотрел на меня. — У нас будет сын.

Он улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне. Но эта улыбка была не для меня. Она была для того, кто рос внутри меня.

Я улыбнулась в ответ, но внутри меня поселился холод. Тот самый холод, который я чувствовала, когда его магия касалась моего тела.

Я не знала тогда, что это только начало. Что он будет приходить снова и снова — проверять, сканировать, убеждаться, что наследник здоров. Что я перестану быть для него человеком и стану просто сосудом.

На пятом месяце я потеряла сознание на лестнице. Помню только пустоту перед глазами и чьи-то руки, подхватившие меня в последний миг. Очнулась в своей постели. Каспиан сидел рядом; лицо его было непроницаемо, но пальцы мелко дрожали.

— Ты напугала меня, — сказал он, и в голосе впервые послышалось что-то похожее на страх. — Что случилось?

— Я не знаю. Просто упала.

Он не спросил, как я себя чувствую. Не спросил, больно ли мне. Он положил руку на мой живот — холодную, требовательную — и начал сканировать.

— Всё в порядке, — сказал он, убирая руку. — Он не пострадал.

Он не сказал: «Ты в порядке». Только: «Он не пострадал».

Я закрыла глаза и притворилась спящей. Мне не хотелось на него смотреть.

В середине ноября я родила.

Роды были мучительными — слишком мучительными для женщины, которую измотали месяцы болезни. Я не помню многого: только боль, разрывавшую на части, и холодные руки целителей, делавших всё, чтобы спасти нас обоих. Сквозь пелену криков долетал голос Каспиана:

— Спасите ребёнка. Любой ценой.

Он не сказал: «Спасите Гермиону». Только: «Спасите ребёнка».

Очнулась я одна. Рядом стояла маленькая кроватка, а в ней — светловолосый мальчик с голубыми глазами, точная копия отца. Я протянула руку, и он сжал мой палец крошечной ладошкой.

— Дэмиан, — прошептала я. — Я назову тебя Дэмиан.

Я плакала от счастья, прижимая его к груди. Всё, что я пережила, казалось теперь неважным — только это мгновение, только он, только мы.

Каспиан пришёл через час. Стоял на пороге, смотрел на меня с ребёнком. Лицо его было непроницаемо, но губы дрогнули, когда он увидел сына.

— Он здоров?

— Да. Он идеален.

Каспиан подошёл к кроватке; я протянула ему Дэмиана. Он взял его неуклюже, будто боясь сломать, и впервые я увидела в его глазах что-то похожее на нежность.

— Мой наследник. Мой Дэмиан.

Я смотрела на них и думала, что всё будет хорошо. Что мы будем счастливы. Что с рождением сына Каспиан станет мягче, теплее, человечнее.

Я не знала, что всё только начинается.

-

Первая ночь дома обернулась кошмаром.

Дэмиан плакал, не умолкая. Я укачивала его, пела колыбельные, кормила, меняла пелёнки — ничего не помогало. Каспиан стоял на пороге спальни, бледный, с холодной яростью в глазах.

— Почему он не замолкает?

— Все дети плачут. Он, наверное, голоден…

— Гермиона. — Голос его стал резким, как лезвие. — Я не могу работать в этом аду. Сделай что-нибудь.

— Каспиан, он просто ребёнок…

— Мои дети не плачут. — Он шагнул ко мне, и я инстинктивно прижала Дэмиана ближе. — Мои дети молчат и слушаются. Сделай так, чтобы он замолчал.

Он вышел, хлопнув дверью.

Я осталась одна с плачущим сыном на руках, и впервые за всё время меня захлестнул настоящий, животный страх. Я прижала Дэмиана к груди и заплакала — тихо, беззвучно, чтобы муж не услышал. Плакала от ужаса, от боли, от непонимания того, что происходит. Где тот человек, которого я полюбила? Где тот, кто обещал быть моей тишиной?

Он исчез. Или, может быть, никогда не существовал.

Я больше не смотрела на него с надеждой. Я смотрела и видела чужого человека. Холодного. Безразличного. Того, кто никогда не любил меня. Того, кто использовал меня, чтобы получить наследника.

Но я не могла уйти. У меня не было сил. Я была слишком слаба после родов. Слишком напугана. Слишком раздавлена.

И я поклялась себе: я защищу Дэмиана. Чего бы это ни стоило.

Даже если для этого мне придётся стать тенью.