Разомкнутый Круг (гет)

Мир взбрыкнул и опрокинулся, когда тело, в момент оказавшееся вновь человеческим, слишком неловким, слишком хлипким для такого падения, полетело наземь.

Он много лет топтал волчьими лапами Лес, множество раз превращался. И всё равно всякий раз превращение обратно, даже не столь резкое, било под дых: мгновение назад — пластика зверя, текучесть, сила без усилия, и вот уже снова угловатость и уязвимость, чересчур открытая миру. Особенно — рядом с ней.

Слепой медленно выпрямился — вставали и после худшего, не беда. Ударился он не сильно, привыкший группироваться ещё со времен драк Чумных Дохляков и доведший это искусство до абсолюта в волчьей шкуре. К тому же, к боли Слепой всегда относился достаточно равнодушно, принимая ее как данность — и порой изрядно пугая Сфинкса кровавыми следами по всей ванной изрезанных где-то на Изнанке ног.

Теперь дело было вовсе не в ушибах. Отдаленным, сквозящим детскими обидами фоном скользнуло: его поймали. Не в ловушку, но в положение.

Гораздо больше его занимало, когда он собрал ноги-руки в кучу и поднялся с земли, что пантера всё ещё пантера, в то время как он ожидаемо оказался на своих-двоих. Чужая и невозможная в этом месте, слишком живая для поля, слишком лесная для дома.

Та, что проследив за эпичным кувырком, подобралась для последнего прыжка, взлетела на широкие перила… а приземлилась на них уже кто-то совсем другая.

Тонкая черная фигура: тканевая вытертая жилетка нараспашку, вся увешанная цепочками, расшитая по краю нагрудных карманов проржавевшими патронами в качестве декора. Вычурный навесной замок круглой формы, с затейливой вязью символов, спускающийся на цепи на манер ожерелья к самому вырезу черной майки в облипку. Черные же широкие штаны со множеством карманов, заправленные в высокие ботинки с металлическими вставками на носах. Черные волосы — не такие, как у него самого, глухого ночного цвета, а будто бы с медными искорками на волнах. В них тоже что-то блестит: шайбочки? Гайки? Колечки от ключей?

Опершись спиной на вертикальную балку, согнув одну ногу в колене и утвердив на досках тяжелый шнурованный ботинок, она сидела на его перилах, будто имела на это полное право, и в зеленом взгляде ее плясали черти, пока четко очерченные губы выговаривали ироничные фразы, приглашая его в его же собственный дом.

— Не стой у порога, заходи. Прости, что я без стука, — улыбка ещё больше подчеркнула высокие скулы, очертаниями снова вызвавшие смутные ассоциации с Древним Египтом. — Угостишь даму кофе?

— Ты… — начал он и осекся.

Голос каркнул хрипло и несолидно, будто Лес забрал с собой не только шерсть, но и часть уверенности. Слепой кашлянул, призывая к порядку связки, помнившие рык, и повторил уже ровно:

— Ты знаешь, куда бежишь. И знаешь, чей это порог.

Не торопясь подходить ближе, он так и остался стоять, где поднялся — голый, костлявый, обжигающе-зрячий, пристально глядя на неё снизу вверх. Выждал, пока сказанное уляжется, и добавил — тем самым тоном, который хорошо был знаком каждому в Доме: негромким, шелестящим, но которому обычно не перечат:

— В Лесу так не принято.

— А мы и не в Лесу, Слепой, — сверкнула улыбкой, почти оскалом Тварь. Короткие, уже вполне человеческие клычки ее были развернуты немного боком, что выделяло их в ряду зубов и напоминало о пантере даже теперь. — Пригласишь войти?

Слепой чуть склонил голову набок, жестом, в котором ещё угадывался волк.

— Вопрос не в том, приглашу ли, — произнёс он наконец, неспешно направляясь к ступеням. Остановился сбоку от нее, отделенный широкой несущей балкой. — А в том, зачем тебе это.

Миновал проем и ступил на шаг дальше, оставляя ее за спиной. Дряхлые половицы скрипнули под босой ступней. Снова обернувшись к ней, добавил будто бы между делом:

— И зачем ты решила, что имеешь право спрашивать.

— Затем, что я хочу кофе, а он у тебя точно есть. И затем, что тебе интересно, — последнее она просто констатировала, как данность. И удивительно метко попадала в точку. — А право на Изнанке каждый имеет ровно на то, на что посягает иметь. Ты ведь тоже не купил этот домишко у маклера, а просто пришел — и стал здесь быть. И у тебя есть кофе.

Тварь спрыгнула с перил и встала с ним вровень на дощатом полу веранды — почти одного роста, если считать с подошвой тяжелых ботинок. Очень близко — ещё чуть-чуть и коснется.

Слепой усмехнулся самым краешком длинногубого рта, лишь наметив движение лицевых мышц.

— Кофе есть. Это ты угадала. И да, — снова не стал он отрицать очевидное, — мне интересно. Но ты путаешь две вещи, Тварь.

Имя он произнес, как привычную Домовскую кличку. Скользнул взглядом по её лицу — цепко, почти профессионально, как смотрят на сложный механизм или незнакомое оружие. Задержался на клыках и хищной улыбке.

— Я не посягал. Я остался. Это разные глаголы. Лес меня сюда привёл, — его тихий голос звучал почти доверительно. — И потом отошёл в сторону, испытывая, выживу ли. А вот ты как раз просто пришла.

Слепой отступил в сторону, освобождая проход — чётким недвусмысленным жестом.

— Заходи. Раз уж решила посягнуть.

И, уже поворачиваясь к тому углу веранды, где у него было оборудовано что-то вроде кухни, бросил через плечо:

— Но кофе — не валюта. И интерес — не пропуск.

Тварь обошла Слепого, почти коснувшись локтем, но именно что почти, и уселась на один из двух табуретов, вытянув на линялой клеенке тонкие загорелые руки. Смерила его с ног до головы ироническим выразительным взглядом:

— Ты поразительно серьезен для человека без штанов.

Он опустил взгляд — бегло, просто фиксируя сей неоспоримый факт, — потом снова поднял глаза на нее.

— Штаны — вещь наживная, — ответил он ровно, задетый ее репликой, но не так, как она, возможно, рассчитывала.— А серьёзность — врождённая.

Добавил, словно расставляя на доске фигуры для только начавшейся партии:

— К тому же, я у себя. А ты — нет.

Пошарив в углу между второй, пустующей табуреткой и обрешеткой веранды, Слепой извлек трепаные, затрапезного вида джинсы и, стоя спиной, натянул их. Раньше ему никогда не было важно, что на нем надето — и надето ли вообще хоть что-то. Теперь, минимально облачившись, он почувствовал себя более защищенным.

— Кофе в зеленой банке. Джезва на плите, — снова развернувшись, указал он. — Кружки, — тут он как будто на секунду смешался, брякнул, наклонившись, железной низенькой дверкой под кухонной столешницей, — в сейфе.

Вынырнул, прибавил с едва заметной усмешкой:

— Если ищешь повод остаться — это он. А штаны… — пожал он худыми плечами. — Не первый раз Лес решает, без чего я могу обойтись.

— Забавно, что про «остаться» говорит тот, кто скачет между тремя мирами и двумя шкурами, — беззлобно фыркнула Тварь. — Я полагала, что это слово отсутствует в твоем активном словаре. В моем — присутствует, но отдает чем-то созвучным слову «якорь», если не «вериги». Оставаться можно, когда ясно где, с кем и зачем. А главное — когда больше идти некуда, — последнее слово она подчеркнула, со значением глянув на Слепого.

— Слово есть, — отозвался он медленно. — Просто не так часто используется. Якоря же хороши тем, что держат. И плохи тем же самым.

— Что до прав, свобод и посягательств, — подняла брови Тварь. — За тобой должок: я поделилась с тобой добычей и теперь рассчитываю как минимум на толику хозяйского гостеприимства, а не на руководство «Сделай сам». К тому же, — копируя его тон, поддразнила она, — я в душе не представляю, как включается твоя плитка.

Слепой глянул на нее остро, внимательно, подошёл к плите, щёлкнул рычажком, наполнил и поставил на конфорку джезву. Всё — скупыми экономными движениями, словно делал это далеко не первый год. Не глядя на то, чем заняты его руки, словно они привыкли совершать всё сами.

— Ты права, за добычу обычно платят, — выверенно потянулся за жестянкой, щедро отмерил бурого порошка. Не оборачиваясь, веско прибавил: — Особенно если её отдали добровольно.

— Так ведь и я тебя не на большой дороге граблю, — ответила Тварь, глухо брякнув потревоженными патронами и доставая из нагрудного кармашка жилетки порядком измятую пачку.

Необычную, и пахло ее содержимое тоже странно: что-то вишневое, с ноткой шоколада. В изнаночном городе, Чернолесе, Слепой таких никогда в продаже не видел. В Доме он в принципе не видел, какие надписи красовались на пачках состайников. Просто брал первую подвернувшуюся и курил. Но запах от них всегда был другой. Без всякой вишни.

— Будешь? — протянула открытую пачку Слепому Тварь.

Перед тем, как он взял сигарету, длинные, бледные, поразительно самостоятельные пальцы на секунду задержались у края пачки, точно пытаясь считать ее историю через касание. Не отсюда, — сообщали все органы чувств. Не из Чернолеса, не из Дома, не из Наружности — вообще не отсюда.

Вынутую сигарету Слепой положил на край стола, точно отсроченное, но важное обещание, кивнул перед тем, как опять повернуться к плитке:

— Буду. Но позже. Сначала кофе.

Священнодействие над джезвой продолжилось. В точно отмеренный момент снять, за миг до того, как темная лава переберется через края. Поставить обратно, когда кофейный вулкан успокоится. Снова снять… И всё это, будто не задействуя в процессе самого Слепого, который, тем временем говорил:

— Ты быстро считаешь долги, Тварь. Стало быть, привыкла брать своё. А насчёт «больше идти некуда» — здесь это редко правда. Чаще — просто не хочется.

За годы слепоты его руки приобрели практически автономию, научившись прекрасно справляться со всеми задачами на ощупь и память.

— Приготовление кофе как вид искусства… — оставив его слова висеть в воздухе, протянула Тварь, с видимым удовольствием наблюдая за его отточенными движениями.

— Это просто привычка, — сказал он, окончательно отставляя джезву с конфорки и извлекая из своего тайника две разномастные кружки. — Когда не видишь, начинаешь доверять порядку.

И добавил, ставя одну из них перед ней, поймав ее взгляд зрачками в зрачки:

— Он редко подводит.

— Благодарю, — качнула ресницами Тварь, принимая подношение. — Прекрасный кофе! — добавила она после первого глотка. — Крепкий, как настойки Птичьего Папы.

Слепой почти не изменился в лице при ее словах, только брови чуть заметно дрогнули, доказывая, что он услышал.

— Я варю так, как будто впереди дорога, — ответил он, словно ни в чем не бывало. Но последняя фраза расставила всё по своим местам. — Или разговор.

Тварь хмыкнула, взяв сигарету в зубы, защелкала зажигалкой. Раз, другой… Только искры и ничего больше.

— Зар-раза, — досадливо рокотнула она.

Слепой честно отвел пару секунд на упрямство, после чего протянул руку:

— Дай.

Зажигалка легла ему в ладонь. Зрячие пальцы повертели её, примеряясь, а потом коротко щёлкнули колесиком. Пламя вырвалось тот час же — длинным алчным языком. Слепой аккуратно поднёс его к сигарете Твари, прикрывая ладонью от несуществующего ветра.

— Не зараза она, — сказал он, возвращая зажигалку. — Просто любит, когда с ней без спешки.

Тварь удивленно-одобрительно, хоть и не отпуская ироничной улыбки, приподняла брови, когда он в два счета укротил её огниво. Сейчас, из-под отстраненно-отчужденного обличья, каким он прикрывался всё это время, выглянул истинный Слепой. И говорил он явно не только о зажигалке. Она позволила этим выводам отразиться в глазах — а там уж его дело, прочтет или не прочтет. С удовольствием затянулась, выпуская к деревянному потолку вишневый дым.

— Сразу видно истинного Вожака. Способного приручить даже зажигалку. И да, о долгах… Спрашивай!

Он слегка прижмурился, будто ловил не сами слова, а что-то между ними, запутавшееся в дыме — сладковатом, тёплом: вишня и что-то ещё, тёмное, с горчинкой. Почти как в Лесу после дождя.

— Ты пришла ко мне не из-за кофе, — начал он негромко. — И не из-за мяса. Кофе — это предлог. Мясо — жест. Здесь нечасто тратят время из прихоти, а ты тратишь его на меня.

Он приложился к кружке, поставил ее обратно. Всё это — не отпуская её взгляд.

— Значит, либо ты чего-то хочешь. Либо уже решила, что я — часть дороги.

Тишина длиною в глоток.

— И вот это… — уголок его рта снова дрогнул, — интереснее любого долга.

— Легко тратить то, в чём нет недостатка, — пожала плечами Тварь. Замок на груди шевельнулся, зацепившись за вырез майки. Она его не поправляла. — И, разумеется, даже это не стоило бы тратить «просто так». Что касается последней твоей сентенции… к чему выбирать только что-то одно? Выбор ограничивает, не находишь?

Под обтянутыми ребрами где-то глубоко прокатился еле заметный смешок.

— Выбор не ограничивает. Он оголяет. Показывает, от чего первее ты готов отказаться.

Взгляд его зацепился за замок, как тот прежде цеплялся за ткань. Дольше, чем то позволяли бы приличия, учитывая его месторасположение.

— В Лесу выбор прост: бежишь или спишь, нападаешь или прячешься — всё честно. А здесь… — едва заметно повёл плечом Слепой, — здесь можно трепаться за кофе почти ни о чём.

Он подался вперёд, уперев острые локти в стол, сокращая дистанцию, но ещё не вторгаясь на ее территорию. Снова вперил пристальные, требовательные глаза в те, что напротив.

— «И то, и другое» — пусть так. Тогда скажи мне, Тварь, если я — часть дороги… то ты идёшь мимо — или со мной?

Он сказал это так, будто ответ был необязателен: просто опустил вопрос на стол, как ещё одну кружку кофе, завиток вишневого дыма или ещё что-то, столь же необременительное, сколь и неотменимое.

Она фыркнула, тряхнув волосами. Железячки, вплетенные в них, зазвенели.

— Не слишком ли ты спешишь, Вожак? И не думаешь ли, что ответ может сильно зависеть от тебя?

Слепой откинулся назад к спинке стула, возвращая прежнее расстояние, но глаз не отвел — просто взгляд стал спокойнее, тяжелее.

— Я иду своим шагом. Если кому-то кажется, что это быстро — значит, он долго стоял. И да, — уронил он, помолчав, — от меня, конечно, зависит. Постоянно слишком многое зависит от меня, будь оно неладно. Но порой случается, что решаю не я. Например, ты уже здесь. И ты не ушла, хотя могла. Так что ответ на твоей совести, а я просто уточняю условия, — уголок рта у него опять чуть вздернулся. — Я не держу. Но и мимо меня не проходят бесследно.

— Мог бы попробовать, — со сдержанным вызовом глядя ему в глаза, ответила Тварь. Зелеными — в серые. — След же оставляет всё: волчья лапа, тупой гвоздь на бумаге, белый кораблик в красном озере, клинок в ночи…

Он не отвёл взгляд, хоть где-то на дне что-то дрогнуло, как неверный весенний лед.

— Белый кораблик, — голос был ровен; слишком, пожалуй, ровен даже для него, — оставляет след не на озере. На человеке. Тупой гвоздь не режет, а вдавливает на века.

Паучьи пальцы на столешнице сжались, будто вспоминая движение, но захват их был слишком широким для всего лишь гвоздя.

— А клинок, — дернул он кадыком, — не всегда поднимают, чтобы убить. Иногда — чтобы не забывать, как убили.

Вот теперь его взгляд прянул в сторону — на секунду, не больше. В сторону Леса, которого здесь не было, но который всегда ощущался рядом.

— Ты зовешь меня вожаком. Ты якобы невзначай обронила про Большую Птицу. Ты слишком многое знаешь о Доме и… обо мне при том, что ты не оттуда: я не чувствую в тебе Дом. Ты говоришь так, будто шла по моим следам. Или стояла там, где они обрывались.

Он не спрашивал «откуда ты знаешь» или «кто ты такая на самом деле». В Доме быстро отучаются кидаться такими вопросами, а он был в Доме давно — так давно, что почти не помнил уже ничего, кроме.

Он задал другой вопрос — тот, что имел самое большее значение сейчас:

— Ты пришла потоптаться на этих следах — или добавить ещё один?

Тем же до мурашек спокойным голосом, берегущим под собой тот самый лёд, который знает, что его уже ломали.

Она выдерживает его взгляд. Испытующий, с чем-то большим и неспокойным, плещущимся на дне. Она смотрит твердо, но в то же время мягко. Она видит, как что-то похожее на живую недотопленную надежду пытается выбраться из-подо льда. Надежду, у которой в груди — две разверстые раны, из которых лезет серая шерсть.

Кажется, что они сидят так, напротив друг друга, за одним столом, связанные взглядом, уже не первую вечность.

Тварь, не глядя, не разрывая контакт, тушит сигарету в кофейной жестянке, играющей роль пепельницы. Медленно — не крадучись, не охотясь, не боясь, а заранее декларируя намерения, давая возможность отступить — протягивает по столу руку и кладет теплую сухую ладонь поверх его почти сжатого кулака.

— Зачем же «ещё один»? — голос её — низкие, тихие кошачьи перекаты. — Совершенно другой, если ты позволишь. Не мне — себе.

И Слепой не убирает свою. В первые мгновения его пальцы продолжают хвататься за что-то невидимое, а потом медленно, словно нехотя разжимаются, допуская внутрь.

Взгляд его бродит по исцарапанной скатерти, избегая зацепить соединенных рук даже краем. Когда же он снова вздымается — в серых радужках не ледяное панно и не крошево трескающихся торосов. Там плещется то, что бывает подо льдом по весне: тёмная, холодная, больше не скованная вода. Ладонь его раскрывается до конца, пальцы приходят в движение, а когда замирают, оказываются поверх ее — легко, как мотыльковые крылышки.

В следующем за этим молчании хороводом проносятся шершавые шепчущие стены Дома и холодное навсегда молчащее лицо Лося, полные жизни деревья Леса и уставшая древесина веранды, гладкость стального лезвия и лишенный покрова череп уже-не-Кузнечика. Следы, которые не смывает ни вода, ни время.

— Я не умею наполовину, — говорит он, втыкая в неё взгляд, как пресловутый гвоздь, и серые глаза темны от распахнутых внутрь зрачков. — И легко — тоже. Ты в праве являться и уходить по своему разумению. Но если ты кладёшь руку сюда… — он едва заметно сжимает пальцы. — Я это запомню.

Он смотрел на нее — и впервые не видел в ее глазах насмешки, колючей, как проволочки у нее в волосах. Как и у него больше не было льда.

Ее взгляд был темным, тягучим, он словно засасывал куда-то внутрь зрачка, где, как в пятом измерении, таилось слишком многое. Знание, понимание, сила, усталость от этой силы, живые искры, как огни далеких костров, что сулят долгое путешествие.

Длящееся молчание на веранде не угнетало. Оно было… уютным. Не давящим, не торопящим. Родным. Совсем как со Сфинксом, когда они ещё молчали об одном.

Наконец она нарушила его, сказав просто:

— Я знаю.

Ее ответ звучал не вызовом, не небрежением, а так, будто она и правда знала. Знала о нем, знала его, знала многое, не всё из чего легко обратить в слова.

— Если будет невмоготу, просто позови меня.

Она коротко сжала их переплетенные пальцы, словно скрепляя какое-то невысказанное обещание. Затем поднялась, оперлась руками о перила позади табуретов и столика, и, одним слитным движением перебросив себя на ту сторону, сиганула прочь.

На пыльную землю двора ее ботинки так и не ступили. Она исчезла мгновенно, как и не было. Оставив после себя только остаток вишневого дыма в душном воздухе, подаренную сигарету на краю стола и медленно тающее ощущение тепла на ладони.

*

Слепой остался сидеть, не шелохнувшись. Только когда воздух над верандой окончательно выровнялся, а вишнёвый запах превратился в воспоминание, он медленно разжал пальцы, глядя на свою пустую ладонь.

Взял сигарету, так и лежащую на краю стола. Но не полез за спичками, просто покрутил в пальцах, ощупывая по всей длине. Потом аккуратно положил обратно — на отведенное ей теперь место.

Поднялся, смерил шагами веранду, ластящуюся к босым ногам нагретыми досками. Остановился у перил, опершись на них в том месте, где она их перескочила. Прислушался к пришедшим вослед звукам слабым затихающим отголоскам, отдающим в чужое и теплое.

— Если будет невмоготу… — тихо начал и не договорил.

Впервые за долгое время веранда не казалась пустой.