Слово о студенте (джен)

— Ну вот как-то так всё и было, — скомкано закончил Ярослав, неловко потерев затылок.

Воцарилась гробовая тишина, прерываемая только недовольным бубнежом старушки, которая, сложив руки в молитвенном жесте, очевидно, наводила порчу на понос.

— Вась? — осторожно позвал Константин Сергеевич. — Ты чего молчишь?

— Слова подбираю.

— Какие?

— Цензурные!

Одновременно с разъярённым рыком Ярик вскинул руки вверх, напоминая о том, что он раненый, и Василисе пришлось перенаправить гнев на старшего брата, которого не спасала от кары ушибленная голова. Василиса и так была уверена, что у него с ней проблемы. У него и её молодого человека.

Она одним резким движением схватила Константина за рубашку на груди, сумев только сжать ту в кулаке, потому что даже просто приблизить лицо брата к себе у нее не хватило бы сил. Василиса сама подалась к нему, едва различимо зарычав. Дрозд удивлённо вскинул брови, отцепил руку сестры и грубо дёрнул за нее, усадив взбешенную девушку на свободный стул. Теперь он навис над ней, угрожающе шепча в самое ухо, отчего Василиса корчила такие недовольные мины, что Ярослав инстинктивно отодвинулся подальше, не желая попасть под горячую руку раздраконенного Константина Сергеевича. Брат и сестра стоили друг друга, поэтому в праведном гневе были один страшнее другой. И только Василисе удавалось доводить Дрозда до ручки, когда безграничное его, казалось, терпение пораженно распахивало глаза, крутило пальцем у виска и спешно покидало Константина Сергеевича, который расходился не на шутку.

Но Василису суровый настрой брата не пронял. Она вскочила с места, раздражённо выдернула руку и, стукнув его по плечу, собралась было вновь что-то втолковать, когда её прервал скрипучий голос старушки, сидевшей напротив:

— Девушка, имейте совесть! Это общественное место! Говорите громче, ничего же не слышно.

— И бейте активнее, я снимаю, — поддержал рядом мужчина с двумя загипсованными руками, которыми он тем не менее умудрялся удерживать телефон, включая камеру носом.

Ярослав подумал, если Василиса не успокоится, его ожидает схожая участь, поэтому стоило поинтересоваться у бедолаги, на какие курсы он ходил, чтобы добиться такого мастерства. Впрочем, расправа закончилась, толком не начавшись. Дрозды пошипели друг на друга чисто для приличия и быстро успокоились, не найдя достойной причины для конфликта. Никто ведь по итогу не был виноват в том, что Стамеска опрокинул лестницу.

— Мне пора, — внезапно оповестила Василиса, взглянув на время. — Не хочу опоздать на пересдачу.

Она порывисто встала, оправив полы пальто, и наклонилась к нему, приникнув губами к щеке. Слетела недавняя холодность, оставив лишь карамельную нежность и мягкость рук, обнявших его. Ярослав охотно уткнулся носом ей в ключицы, позабыв обо всём на свете, поэтому чуть не упустил момент, когда она попыталась отстраниться.

— Ты бросишь меня одного? — вцепившись в её запястье, шёпотом возмутился он, покосившись на всех любопытных, навостривших уши.

— Почему? С Костей, — припечатала Вася. — Я бы с радостью осталась и подержала тебя за ручку, но придется потерпеть моего брата. Если, конечно, не хочешь, чтобы меня отчислили.

— Василёк, пожалуйста.

— Прости, — с искренним раскаянием выдавила она, прижавшись к нему.

— Предательница, — пробурчал для приличия Ярослав, обхватив её здоровой рукой и грустно спрятав лицо на плече, пропахшим любимым фруктовым гелем.

— И я тебя люблю, — отозвалась Василиса, потрепав по голове. — Подбрось его до дома, как закончите, — бросила напоследок брату.

— Я в такси не нанимался!

— Кось, — прощебетала Вася, состроив грустные глаза, и Дрозд сдался, отмахнувшись.

Она обрадованно хлопнула в ладоши и, стремительно обняв его в знак благодарности, упорхнула так же стремительно, как появилась, махнув на прощание рукой. Ярославу показалось, что в коридоре с её уходом потемнело и похолодало. Он снова остался один на один с преподавателем, скучающе уткнувшимся в телефон, что было Ярославу на руку: Дрозд не мог заметить его нервозности.

Королёв не переносил больницы. Он не мог назвать причину неприязни, но неприятного опыта ему хватало. Начиная от бегемотоподобной медсестры с далеко посаженными глазами и ослепляюще красной помадой из детского сада, которая прививки делала так, что синяк не сходил несколько недель, а страх перед иголками преследовал её пациентов по сей день, и оканчивая заключением в хирургии со сломанной ногой, где морально убивала атмосфера и сновали хмурые медсестры. По этой причине Ярослав старался избегать медицинских учреждений, а если и попадал, то с недавнего времени у него появилась моральная поддержка в лице Василисы, которая ничего не боялась, но которую боялись все. Он уже успел привыкнуть, что рядом с ней мог давать слабину, поэтому сейчас чувствовал себя растерянным и беспомощным.

Показывать слабость Константину Сергеевичу Ярослав желанием не горел. Бросив очередной короткий взгляд на преподавателя, занятого перепиской, он крепче сцепил зубы, мысленно твердя, что ведёт себя глупо. Здоровая рука автоматически зашарила по карманам брюк в поисках телефона, который остался в аудитории. Раздражение прокатилось по всему телу нервным импульсом. В нем неожиданно взыграло острое недовольство, оставшееся со времён подросткового бунта. Оно периодически напоминало Ярославу о том, что его паспортный возраст не соответствовал психологическому. Желание встать и просто уйти, заявив, что в няньках он не нуждался, было столь сильным, что Ярослав даже выполнил первый пункт: пружинисто вскочил на ноги.

— Кулер в конце коридора, не убейтесь по дороге, — заметил Дрозд, даже не взглянув на него, и его спокойная интонация неожиданно остудила пыл.

Коротко кивнув, Ярослав и вправду последовал к кулеру, злясь на себя за секундную слабость и обжигающую волну стыда, пёкшую щёки, словно он снова был пятилеткой, которого пристыдила за капризы в магазине неизвестная тётка. Будь у него телефон, он бы просто попросил Никиту подбросить его до дома, чтобы спровадить излишне ответственного куратора и сбежать из поликлиники. Но фортуна его, очевидно, уехала в отпуск на острова, не оставив возможности с ней связаться, поэтому Ярослав был вынужден выпить воды и послушно вернуться в очередь на эшафот.

Будь они с Константином Сергеевичем только студентом и преподавателем, он бы давно отвязался от него. Или даже не оказался в такой ситуации, потому что любой другой на месте Дрозда просто вызвал бы скорую, не став сильно беспокоиться о дальнейшей судьбе рядового участника учебного процесса, которых по всему университету было как мух. Но Константин Сергеевич, чтобы не думал о Ярославе, смирился с мыслью о том, что он может стать частью семьи. Подобная перспектива едва ли доставляла ему сильную радость, но Дрозд уважал выбор сестры, для которой желал только лучшего, да и сам Королёв был не худшим вариантом. Безответственное отношение к учёбе не могло не напрягать, но пока он с вниманием относился ко всему, что касалось Василисы, этот факт Константином Сергеевичем игнорировался.

В попытке унять нахлынувшее волнение Ярослав занялся тем, что умел лучше всего: читать. Поликлиники хороши тем, что стены их всегда увешаны информационными досками, плакатами, сертификатами. Стенд о профилактике гриппа и ОРВИ Королёв поглощал строчка за строчкой с особым вниманием и воодушевлением, словно детектив, где вот-вот должны были раскрыть убийцу, которым выступал глава вирусной группировки, и поэтому не замечал, что Дрозд тоже следил за ним краем глаза.

Глубоко внутри Константин Сергеевич допускал предательскую мысль о том, что Ярослав был ему по душе. Разгильдяй, конечно, но это с лихвой компенсировали смелость, находчивость, доброжелательность, а главное — любовь к Василисе. Пусть Королёв хоть дважды будет отчислен и пойдет мести улицы — пока он делал его сестру счастливой, Дрозда устраивал.

И им двоим явно не стоило знать, что они виделись ему детсадовцами, игравшими в семью, когда малыши заявляют родителям, что отныне они муж и жена, и демонстрируют игрушку в качестве ребёнка, а потом моделируют поведение взрослых. Только Василисе с Ярославом не пять, и ему не стоит удивляться, когда они предоставят ему вполне реального ребенка.

— Ярослав, сделайте лицо попроще: не на казнь ведут. До пересдачи ещё несколько месяцев.

— Ещё неизвестно, для кого пересдача станет казнью, когда я начну доказывать, что «Колобок» — это сентиментализм, а «Репка» — футуризм, — съязвил Ярик, растерянный из-за того, что был бессовестно пойман на волнении.

— Не сомневаюсь, — отбил Дрозд, показательно проигнорировав дерзость, от чего Ярослав смутился ещё сильнее. — Едва ли я когда-нибудь смогу забыть изобретенные вами склонения существительных. Первое — когда вы склоняетесь перед моей мудростью. Второе — когда склоняетесь к мысли, что надо было учить. Третье — когда ваша голова склоняется на парту от безысходности. А есть ещё нулевое — это когда вы не склоняетесь ни к чему, кроме двойки.

— Вы что, за мной записывали?

— Конечно! Иначе где мне брать анекдоты на заседание кафедры?

Ярослав хотел было обидеться, но хлопнула дверь кабинета, выпустив очередного бедолагу на костылях и запустив другого, чуть не сбившего дверной косяк, и он с ужасом осознал, что дальше его очередь.

— Как думаешь, насколько мы с Василисой близки? — отвлёк его Константин Сергеевич.

— Думаю, очень близки, раз она предпочла жить с вами, а не с родителями.

— И как много она мне доверяет?

— К чему вы?

— К тому, что временами ты бываешь жутким трусом, — не сдержал усмешки Дрозд. — Готовность защищать её от вооруженных гопников несколько не котируется с дрожащими коленями и обмороком при сдаче крови. Тебе не кажется?

На губах преподавателя играла доброжелательная улыбка, и потому пронзительный взгляд казался неестественным, чужеродным, вызывая иррациональное чувство страха. Ярослав невольно подобрался. Внутренности сжались в тугой узел. Отошли на второй план тревоги о предстоящей встречи с врачом, потому что в голове у него набатом стучала только одна мысль: «Что он за человек?»

— Константин Сергеевич, вот вам заняться нечем? — выдавил Королёв, выдерживая моральный напор. — Чего вы со мной возитесь?

— Настоящий педагог, в первую очередь, небезразличен к своим ученикам, — миролюбиво отозвался Дрозд, позволив на мгновение стать улыбке шире, словно он был доволен диалогом, но Ярослав не позволил себе расслабиться. — В моём случае, к студентам.

— Если бы упал Никита, вы бы повели себя так же?

— Нет, — честно признал он. — Вызвал бы скорую и отправил тебя в качестве сопровождения. Скажу больше, будь у меня сегодня занятия, с тобой поступил бы аналогично. Или просто попросил Никиту отвезти тебя в травмпункт и проследить за тем, чтобы тебе оказали помощь.

— И почему повезли сами? — не унимался Ярослав.

Константин Сергеевич был для него открытой книгой, только на древнерусском. Как филолог он временами улавливал смысл написанного и при особенном упорстве даже мог растолковать сложные части, но в остальном совершенно педагога не понимал. Несколько лет назад, в самом начале обучения, с Дроздом он взаимодействовал, как с любым другим преподавателем, с той лишь разницей, что его пары Королев не пропускал и заваливал вопросами, оспаривавшими почти каждое сказанное слово. И дело было не в неприязни, а в том, что Константин Сергеевич не только знал свой предмет, но и с готовностью делился знаниями: отвечал на все глупости, всерьез рассматривал предложенные гипотезы и поддерживал размышления. Ярославу нравился такой подход к обучению, поэтому он старался взять от немногочисленных лекций и практических занятий по максимуму. Не так много преподавателей находили ответы на абсолютно всё, что спрашивал Королёв.

Но что-то неуловимо изменилось, когда он начал встречаться с Василисой, оказавшейся сестрой Дрозда. И на первый взгляд общение их осталось прежним, и в то же время Ярославу казалось, что внимание к нему стало пристальнее. Он словно шел по тонкой доске над пропастью, может, по острию ножа, где любое неловкое движение могло стать последним. Был ли Константин Сергеевич против их отношений? Присматривался ли к нему или просто выжидал момента, чтобы избавить сестру от нежеланного общения?

Ярослав понимал его.

— Потому что ты теперь небезразличен мне чуть больше остальных.

Ярослав вздрогнул, когда на плечо его опустилась крепкая рука, и затравленно посмотрел на преподавателя. Горло сдавил спазм — голос прозвучал сдавленно и хрипло:

— Что изменилось?

— Ты стал частью семьи. Беспокоиться о родственниках сильнее, чем о студентах, обычное для меня дело. На экзамене, конечно, тебе это не поможет, но вне учебного процесса, — Дрозд выдержал паузу, не позволяя ему разорвать зрительный контакт, — я всегда готов вам помочь.

Ярославу показалось, что на висках у него выступит холодный пот. Он морально не был готов к тому, что на него возложат такую ответственность, пусть и осознавал её неизбежность.

— Вы не торопите события? Я вашу сестру под венец пока не веду, — напомнил он, надеясь, что его нервозность не сильно бросалась в глаза.

— Это вопрос времени, — отмахнулся Дрозд, наконец отстранившись, отчего Ярослав испытал двоякие чувства.

— Вы так уверены?

— А ты сомневаешься?

Ярослав неопределенно пожал плечами, стараясь не показать, что Дрозд попал в точку, но очередной проницательный взгляд не дал ему обмануться.

— Удивлен, что вы нет, — сдался он. — Посмотрите на нас. Она умница, отличница, правильная до зубовного скрежета. Богиня! И я — бомжарик, буквально подобранный ею на остановке. Что вообще можно было найти во мне?

— То, чего, очевидно, нет у многих других. Искренность.

— Чушь! — выплюнул он. — Она не компенсирует безалаберность, безответственность и разгильдяйство.

— Это синонимы, — фыркнул Дрозд и продолжил со странной грустью, заставив Ярослава заинтересованно скосить на него глаза:

— Василиса, признаться честно, росла в моей тени. Родители были слишком заняты развитием моих способностей и совершенно не замечали её. А я понял это, когда было уже слишком поздно. Вася, страдавшая от дефицита внимания, замкнулась в себе, страдала от синдрома отличника, который возник из-за постоянного желания показать родителям, что она не хуже. Василиса общалась со всеми, но друзей у неё не было, только знакомые, которые извлекали выгоду из общения с ней. Все свободное время уходило на учёбу. Когда она перевелась в выпускных классах и переехала ко мне, я очень волновался. Она не вылезала из учебников. Даже в соцсетях не сидела, а беспрерывно что-то читала, учила, как одержимая. Её ничего не интересовало. Я боялся, как она отреагирует, если сдаст не на высший балл. Это очень страшно...

— Но сейчас всё не так плохо, — здраво заметил Ярослав. — Нет, она все ещё зависает над учебниками, но мы часто смотрим фильмы, ходим по выставкам и экскурсиям, Ева вытаскивает ее гулять.

— Догадайся, кто стал причиной этих изменений, — не без издёвки отозвался Дрозд.

— А я здесь при чём?!

— Да при том, Ярослав, — уже на грани терпения ответил он, — ты даёшь ей то, чего она так хотела: неограниченную любовь и внимание. Да, ваши взгляды на жизнь, увлечения и характеры разнятся, но пока ты делаешь её центром своего мира, ничего больше не имеет значения.

— Теперь я ещё сильнее боюсь всё испортить, — пробурчал Ярослав, в полной мере осознав масштаб.

— Только попробуй...

Королёв серьёзно кивнул. То, что звучало как шутка, таковой не являлось, и он это понимал. Как и то, что сам никогда подобного не допустит. В одном Константин Сергеевич был прав: Ярослав любил Василису. Просто и безоговорочно.

— Она любит тебя, — обронил Константин Сергеевич, вернув внимание телефону. — Ты важен ей. Значит, важен мне.

Цинично. Зато честно и без прикрас. И очень близко к его собственной позиции. Если Василиса дорожит братом, Ярослав тоже не будет им пренебрегать. Может, в этом и заключается суть семьи: стать единым целым, чтобы сохранить то, что ценно больше всего. Будь то человек, мировоззрение, чувство... Ярославу казалось: в этом есть смысл.

Дверь кабинета вновь захлопнулась от невидимого сквозняка, мгновенно вернув его к делам насущным. Она разом превратилась для него дверью в преисподнюю, понять бы ещё, за какие грехи. Ярослав неосознанно вцепился здоровой рукой в сиденье и сделал вид, что колени у него трясутся от холода.

— Ярослав, вас будто к доске вызывают, а вы не выучили не только стих, но и своё имя, — подколол Дрозд, не оставив без внимания его состояние.

Ярослав непроизвольно отметил, что преподаватель снова перешёл на «вы». Переход на «ты» он пропустил.

— Думаю, не завещать ли вам свои конспекты по диалектологии, — не отказался он от ответной «шпильки», чувствуя, что привычный диалог немного разряжал атмосферу.

Дрозд, отметив внешнюю бледность студента, ничего не сказал. Молча поднялся и приглашающе распахнул дверь, не давая трусливому студенту более возможности тянуть время.

Ярослав дёрнул уголком губ:

— Вас Василиса попросила присмотреть. Вы присмотрели. Я жив, здоров, рука относительно цела. Можете быть свободны.

— Так вот как поют трусливые зайцы, — протянул Дрозд, и лицо приняло раздражающе насмешливое выражение, отчего Королев успел мысленно ударить себя по голове молотком. — То есть, по-вашему, Ярослав, педагог — это человек, который выполняет инструкцию и сбегает по щелчку таймера? Так вы будете со своими учениками? Звонок прозвенел, и дальше сами по себе?

— Нет, конечно! Педагог он педагог все время: и днём, и ночью, и зимой, и летом. Как ни пытайся отвертеться, но даже на отдыхе педагогом быть не перестанешь. Нам препод по педагогике говорит, что это не профессия, а сущность человека.

— Правильно говорит. Быть педагогом и быть человеком, которому заплатили за проведение часов, — это две разные профессии, которые почему-то называют одним словом.

Он сделал паузу, выдержав её ровно настолько, чтобы Ярослав успел обрадоваться незапланированной лекции, которая отсрочит пытку, и продолжил:

— Если врач просто выпишет рецепт и скажет «следующий», он формально прав. Но ты же не пойдёшь к такому второй раз. Потому что ты для него — строчка в журнале. Так и с нами.

— Вы себя сравниваете с врачом? — Ярослав не удержался от усмешки. — Ну, на лекциях вы иногда и вправду такое лечите.

— Педагог — это не тот, кто учит не спать на парах, — пропустил Дрозд насмешку. — Это тот, кому не всё равно, что с тобой, когда ты выходишь из аудитории. И да, — он вздохнул, — это невыгодно. Неэффективно. Нас за это не повышают и премий не дают. Но если я смотрю на студента и вижу не очередную оценку в зачётке, а того, кто будет спорить с моей сестрой, чья очередь мыть посуду, — я не смогу просто закрыть глаза.

Ярослав чувствовал себя героем комедии Чехова, где все диалоги напоминают жуткий сюр, потому что персонажи говорят каждый своё, не слыша друг друга. Но он Константина Сергеевича отдаленно, но понимал. И думал о том, что в одном брат и сестра Дрозд были похожи: упрямством и ответственностью.

В кабинете пахло хлоркой и безнадегой. И Ярослав понял почему, когда увидел травматолога: лысого здоровяка под два метра с рыжей бородой, больше похожего на бандита. Он был весел и доволен, как объевшийся сметаной кот, в то время как Ярослав потерял дар речи и безвольной куклой осел на предложенный стул, борясь с детским желанием схватить Константина Сергеевича за край пиджака и не отпускать дальше чем на метр, чтобы в случае нападения врача преподаватель мог его защитить.

Дрозд, словно прочитав его мысли, отдал врачу снимок, который студент мял в руках, и замер у него за спиной, не то отрезая пути к побегу, не то в качестве моральной поддержки.

— Ерунда! Сейчас вправим! — неуместно радостно объявил травматолог, принявшись готовить анестезию, и Константин Сергеевич спешно придержал студента за здоровое плечо, когда тот не по-рыцарски начал терять сознание.

— Нашатырь!

— Хилые нынче студенты, — басисто усмехнулись над ухом, когда Ярослав, морщась от резкого запаха, медленно начал приходить в себя.

— Переволновался, пока ламбрекены искал, — безуспешно оправдал его Дрозд, крепко держа за плечо, и похлопал по щекам.

— Я б тоже переволновался, — хохотнул травматолог. — Искать то, не знаю что. Ярик, ты нормально? Не тошнит? Он точно головой не бился? — поинтересовался уже у Дрозда.

— В прошлом семестре на экзамене по словообразованию об парту и месяц назад об дверной косяк в аудитории, — судорожно припомнил он. — Некоторые преподаватели утверждают, что его в детстве уронили, но достоверной информации у меня нет.

Травматолог его внимательно выслушал, задумался ненадолго, анализируя полученную информацию, даже кивнул каким-то своим мыслям, прежде чем глаза его удивлённо распахнулись. Он спешно поправился, активно завращав головой из стороны в сторону:

— Да я не об этом. При падении с лестницы студент головой не ударялся? Вдруг сотрясение!

— Да в норме я, — раздражённо прервал их Ярослав, чувствуя, что абсурд близок к тому, чтобы пробить крышу адекватности, о которой и так говорить не приходилось. — Душно просто...

И Дрозд, и врач смерили его недоверчивыми взглядами, высказывая очевидное сомнение в правдивости заявленного утверждения, но спорить никто не стал, потому что в приоткрывшуюся дверь сначала ввалилась половина чьего-то тела с загипсованными ногами, которую быстро уволокли обратно в лучших традициях фильмов ужасов: под нечеловеческие завывания хриплого старческого голоса: «Прокляну!» И только после в кабинет, как ни в чем не бывало, юркнула миловидная медсестра с мультяшными жирафиками на белой шапочке и улыбчиво приветствовала собравшихся.

— Что там? — несолидно забеспокоился травматолог, кивнув в сторону выхода. — Мне кажется, или стреляли? Опять та старушка с ружьём?

— Кто-то без очереди хотел зайти, — беспечно пожала плечами девушка.

Ярослав мысленно спроецировал Аустерлицкое сражение из «Войны и мира» на коридор поликлиники и ужаснулся.

— Надо поторопиться, пока они опять не начали штурмовать мой кабинет, — проворчал врач, всерьез засуетившись, и вернулся к приготовлениям.

— Константин Сергеевич, могу я попросить вас о двух вещах, — зачастил Ярослав, стоило им ненадолго остаться без лишних глаз.

— Если собрались завещать мне конспекты по диалектологии, то они мне без надобности. И передавать Василисе предсмертные признания в любви я тоже не собираюсь.

— Обещайте, что никогда и никому не расскажете о сегодняшнем дне, и вообще сделаете вид, будто он почудился вам в лихорадочном бреду, — перебил его студент, не сводя остервенелого взгляда с мельтешившего в руках медсестры шприца, — и постойте рядом, хотя бы пока анестезию делать будут.

— Обещаю, — клятвенно заверил Дрозд, добавив полушепотом, потому что к ним приблизился врач, — а отойти дальше, чем на пару шагов, я не смогу физически.

Ярослав резко обернулся на него, вопросительно вскинув брови, а после проследил за взглядом преподавателя, чей рукав рубашки он от страха стиснул в кулаке до побеления костяшек. Ему морально трудно пришлось заставить себя разжать пальцы и вцепиться уже в собственное колено, пытаясь успокоиться.

Оставшись в одной футболке, Ярослав в полной мере ощутил, как холодно было в кабинете. Он и так подрагивал от волнения, а теперь тело и вовсе сотрясала крупная дрожь, как от озноба. Константин Сергеевич, до этого безучастно стоявший рядом, чуть не заходя за плечо, чтобы быть в поле зрения студента, всерьёз забеспокоился. От Василисы он, конечно, знал, что возлюбленный её тот ещё трус в отношении любого рода медицинских манипуляций, но не предполагал, что настолько.

Не став дожидаться, пока студент вновь покажет им чудеса эквилибристики, упав в обморок, Дрозд шагнул ближе и опустил ладонь на холодное плечо, надеясь, что тактильная поддержка поможет Ярославу.

— Ярик, расслабься, — как можно тише попросил он, вновь перейдя на неформальное обращение, — если ты сейчас здесь Богу ласты вернёшь, Василиса меня следом отправит.

— Я спокоен, — напряжённо отозвался Ярослав, снова инстинктивно ухватившись за спасительный рукав, маячивший на периферии.

Лучше бы, конечно, нежную ручку Василисы, с бархатной ладошкой, тонкими пальчиками и острыми ноготками. Но наставник тоже подойдёт.

— Так спокойны, что испуганные вибрации, посылаемые вашим телом, скорее всего, довели до паники местных сейсмологов и растрясли последние кости сидящих в коридоре ваших товарищей по несчастью.

— Во загнул! — искренне восхитился Ярослав и сразу же сцепил зубы, пережидая неприятные ощущения.

Игла ужалила в плечо неожиданно глубоко, но боль оказалась терпимой. Только рука Константина Сергеевича крепче сжала плечо.

— Подождём немного, — раздражающе радостно оповестил травматолог, хлопнув Ярослава широкой ладонью по лопаткам, заставив того выпрямиться и испуганно напрячься в ожидании боли в пострадавшей руке, но той, к счастью, не последовало. — Расслабься, студент. Без руки не останешься.

— Когда он так говорит, я только больше напрягаюсь, — пробурчал Ярослав.

— Я тоже, — поддержал Дрозд.

Королёв усмехнулся, чувствуя, как рука постепенно превращалась в желе: холодное, чужеродное и совершенно бесчувственное, что не могло не радовать. Перестав испытывать боль, он позволил себе облегчённо выдохнуть, пусть предстоящая процедура не переставала вызывать опасения, и пик напряжения пришелся на момент возвращения травматолога в сопровождении улыбчивой медсестры.

— Фиксируйте, — проинструктировал он, после чего через подмышку его протянули полотенце, а медвежьи руки обхватили предплечье и плечо пациента, выглядя пугающе большими.

— Константин Сергеевич, — взволнованно позвал Ярослав, чувствуя, что к горлу подкатывает настоящая паника.

— Я здесь, — буднично отозвался Дрозд, замерев напротив, чтобы не мешать медикам. — Просто дыши и смотри на меня.

— Прямо как на лекции, — нервно фыркнул Ярослав, ощущая, что руку его согнули в локте и постепенно отводили в сторону.

— Скорее на практическом, — поддержал светскую беседу Константин Сергеевич, стараясь удерживать зрительный контакт и не позволять себе любопытно скосить глаза. — Я вопрос, а в ответ только шумное дыхание и выпученные глаза, словно на старославянском спросил.

Травматолог между тем продолжал колдовать над рукой, и Ярослав, пристально наблюдавший за мимикой преподавателя в попытке отвлечься, заметил, как тот подобрался, усилив нараставшую внутреннюю тревогу. Но не успел он и рта раскрыть, как раздался противный щелчок, словно кто-то откусил морковь или наступил на сухую ветку. Кратковременная вспышка боли выбила из него шумный выдох скорее от неожиданности, но после Ярослав почувствовал одурманивающее облегчение, как физическое, так и моральное.

— Шевелится? — впервые за день серьезно поинтересовался травматолог, и Королев утвердительно кивнул, подвигав рукой. — Отлично! — обрадовался врач, замахнувшись, чтобы хлопнуть его по плечу, отчего испуганно дернулся не только студент, но и Дрозд, отчего мужчина басисто рассмеялся, всё-таки одобрительно похлопав студента по голове, как собаку.

В следующий момент Ярослав осознал себя в холле, где уборщица постучала ему шваброй вдоль хребта, напомнив снять бахилы. Одну руку ему заботливо запеленали в повязку, во вторую всучили повторный снимок рентгена и лист с рекомендациями, нацарапанными на обглоданной бумажке мёртвым языком. Вместо головы у него, по ощущениям, был чугунный котелок, а по венам циркулировал расплавленный свинец, отчего тело его, подчиняя закону гравитации, заманчиво тянуло к полу.

— Да стойте же вы прямо.

Если бы не крепкое плечо куратора, Ярослав давно бы растянулся на отполированной до блеска кошачьих зубов плитке. На то, чтобы стянуть бахилы и забросить их в урну, ушли последние силы. Ярослав, державшийся за стену, опасно покачнулся и упёрся лбом в любезно подставленное плечо нынешнего преподавателя и, по всей видимости, будущего шурина. Существовать стало чуть легче: пропал назойливый гул в ушах и вернулось ощущение пространства. На затылок приятной тяжестью опустилась теплая рука, на мгновение вернув его в далёкое, казалось, детство, когда маленьким он сидел у отца на руках, оставшееся где-то на окраине родной деревни. Ностальгия, воткнувшая осиновый кол ему прямо в сердце, резко сменилась убаюкивающим чувством заботы и семейного тепла.

Ярослав горько усмехнулся, подумав, что немного завидует Василисе, имевшей крепкое плечо, которого ему самому временами так не хватало.

— Теперь до экзаменов точно не приду, — усмехнулся Королёв, словно по щелчку вернув себе равновесие физическое и моральное. — Находиться на территории вуза опасно для жизни.

— Только потому, что там учатся недотёпы вроде вас со Стрижом, — так же быстро переключился на привычную манеру общения Константин Сергеевич, запахнув пальто и натянув кожаные перчатки. — Скольких преподавателей вы зашибете лестницей, прежде чем успокоитесь?

Они шагнули на крыльцо, с достоинством встретив порыв ледяного осеннего ветра, заглушившего своим гулом все звуки.

— Спасибо.

— Обращайся.