Остров таких далеких сокровищ! (джен)

В «Адмирале Бенбоу» поселилась тоска.

После той ночи, когда капитан распугал всех посетителей своей дикой песней и криками, вечера в таверне стали тихими. И тишина эта была безрадостной и унылой

— Никто не идёт, — сказала Мария утром, выглянув в окно на пустую дорогу. На её лице застыло выражение, которое Элуис видела впервые: растерянность. Мать всегда знала, что делать — с детьми, с долгами, с разбитым корытом и прохудившейся крышей. Но сейчас она просто стояла у окна и смотрела в пустоту.

— Вчера вечером не пришёл даже аптекарь Доббс. А он ходил к нам десять лет, каждую пятницу.

— Придут, мама, — сказала Элуис, но в её голосе прозвучала ей самой незнакомая неуверенность в собственных словах. — Просто люди боятся. Пройдёт неделя-другая, и они забудут...

Но люди не хотели забывать

На следующей неделе в таверну заглянули только двое: старый рыбак, который проспорил своему приятелю кружку эля и зашёл расплатиться (просидел пять минут, выпил залпом и ушёл, озираясь на лестницу, как будто оттуда должен был выскочить дьявол), да случайный путник, переночевавший одну ночь и уехавший на рассвете, даже не позавтракав.

Капитан же не платил.

Те золотые гинеи, которые он бросил на стол в первую ночь, давно ушли на муку, мясо, свечи, мыло и прочие нужды. Мать вела строгий учёт — она умела считать каждый фартинг, — но даже её бережливость не могла растянуть пиратское золото на бесконечность.

— Надо бы попросить у него ещё, — сказала миссис Хокинс за ужином, когда Джим уже ушёл мыть руки. — За постой. За еду. За ром, в конце концов, — она кивнула на пустые бутылки, выстроившиеся в ряд у стены. — Но он... — она запнулась, теребя край фартука. — Он такой страшный, Элуис. Я начинаю говорить, а он молчит. Или смотрит так, что слова застревают в горле.

— Я сама с ним поговорю, мама, если нужно — предложила Элуис не раздумывая

— Нет. — Мать покачала головой решительно. — Не надо. Он к тебе... терпимее, что ли. Если я попрошу, он может разозлиться и уйти, так и не заплатив. А если ты попросишь... я не знаю. Не хочу тебя подставлять.

Элуис не стала спорить, но про себя решила: если Капитан не заплатит к концу месяца, она заговорит с ним сама, несмотря на материнские страхи.

Месяц подходил к концу. А Капитан всё не платил.

--

Иногда — редко, но иногда — он пил меньше обычного.

В такие вечера он не буйствовал, не пел своих жутких песен, не колотил кулаком по столу. Он сидел в своём углу, потягивал ром мелкими глотками и вдруг начинал говорить.

Он рассказывал истории.

Элуис сначала слушала краем уха — ей нужно было мыть посуду, протирать столики, следить за Джимом. Но голос Капитана, когда он не орал, а вёл неторопливый, хриплый рассказ, притягивал, как тянет к себе болото.

— А вот был у нас один, — говорил он, глядя в кружку, но видя что-то совсем другое, далёкое, — по имени Иезекииль. Худой, как вобла, и трусливый — хуже крысы. Но умел считать деньги. Капитан его держал при кассе, как собачонку. А потом этот Иезекииль украл — нет, не украл, попробовал украсть — три дублона. И капитан... — Капитан усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Приказал привязать его к пушке и отпустить ко дну. Три часа он висел на рее, пока вода не поднялась. А перед смертью всё кричал: «Прости, капитан! Прости!» Но тот не прощал. Никогда.

Джим, сидевший на табурете с кружкой молока, замер с открытым ртом. Элуис увидела, как его лицо бледнеет, и быстро встала между ним и Капитаном​

— Джимми, иди наверх, — сказала она твёрдо. — Помоги маме разобрать бельё.

— Но я хочу послушать ещё!

— Иди

Джим надулся, но послушался. Он уже взбежал на первую ступеньку, когда Капитан окликнул его:

— Мальчонка! А хочешь, расскажу, как Феликс Морган отрубил голову испанскому губернатору? Тот ещё визжал, как поросёнок!

— Нет, не хочет, — Элуис нахмурившись загородила брата спиной. — Джим, наверх. Быстро.

Джим исчез. Капитан усмехнулся и отхлебнул рома.

— Ты слишком нежная с ним, девчонка. Из парня надо растить мужчину. А мужчина должен знать, что в мире есть не только молоко и печенье.

— Ему семь лет, — холодно ответила Элуис хотя внутри все сжималось — Успеет ещё насмотреться на виселицы.

— Успеет, — согласился Капитан и вдруг посмотрел на неё почти с уважением. — А ты, гляжу, крепкая. Не сопливая барышня, а железо внутри. Это хорошо. Это наш капитан любил — железных людей.

Он замолчал. Элуис смотрела на него сурово — страха и оторопи показывать не хотелось. Потом она вернулась к своим делам, но осадок от его слов остался.

Она думала об этом, когда ложилась спать. О пиратах, о виселицах, о том, как какой то "капитан", имя которого она так и не узнала — не прощал никогда. И о том, почему их постоялец, который так боится какого-то одноногого моряка, с таким удовольствием рассказывает про убийства

«Пират.»

Возникала в голове её мысль и Элуис с внутренним негодованием отгоняла ее прочь

«Нет же! В их гостиницу никогда не поселился бы разбойник. Это просто отвратительно!»

Но факты — факты были резки и видны перед глазами, встав перед взором надоедливым бельмом

Каждую ночь, когда Элуис закрывала глаза, её ждал другой рассказчик.

--

Сначало Элуис ощущала просто темноту, безбрежную как море. Потом — шаги. Один шаг, второй, третий... нет, не так. Удар. Пауза. Удар. Пауза. Удар.

Тук. Пауза. Тук. Пауза. Тук.

Чья то хромая медлительная ходьба, неторопливая и вязкая

Одноногий моряк.

Элуис видела его по-разному. Иногда — как высокого человека в чёрном плаще, с деревянной ногой, которая стучала по камням, как барабанная дробь. Иногда — как смутную тень, которая двигалась слишком быстро для одноногого. Но чаще всего — как дьявола.

У него были налитые кровью глаза — огромные, горящие, как угли в печи. Изо рта торчали клыки — жёлтые, острые, с каплями слюны. И единственная нога росла прямо из середины туловища — длинная, как штык, кривая, с копытом вместо ступни. На этой ноге он скакал за ней по пустынному берегу, по скалам, по коридорам «Адмирала Бенбоу», и каждый его прыжок был длиннее предыдущего.

Она бежала. Спотыкалась. Падала. Поднималась.

Он приближался.

Тук-тук-тук-тук-тук — это уже был не шаг, а дробь, как перед казнью.

В какой то момент она могла упасть — и почувствовать как колени её разбиваются об твердую каменистую землю и как ладони саднит от мелкого гравия

Она оборачивалась и не успевала подняться

Дьявол подскакивал к ней слишком быстро — и тогда кроме ужаса и кровавой тошноты Элуис ничего не могла больше почувствовать

Она просыпалась в холодном поту, зажимая рот рукой, чтобы не закричать. Рядом мирно посапывал Джим, обняв игрушку. За стеной иногда слышалось ворчание Капитана — он тоже не спал по ночам, ходил из угла в угол, пил, бормотал что-то.

Она лежала, смотрела в потолок и ждала утра. А утром Капитан снова спрашивал:

— Не видала одноногого?

— Нет, капитан.

— А в деревне? Спрашивал кто?

— Нет.

И так — день за днём, неделя за неделей.

--

Капитан не менял одежду. Синий сюртук, прожжённый у рукава, жилет в пятнах, штаны из грубой парусины — всё это давно нуждалось в стирке, но когда мать осторожно предлагала постирать, Капитан рычал: «Не трожь!».

Каждое утро он поднимался на утёс. Элуис уже знала этот ритуал: он выходил из таверны, когда солнце только касалось горизонта, и шёл — тяжело, переваливаясь, — к своей смотровой площадке. Там он доставал подзорную трубу и смотрел на море. Иногда по часу, иногда по два. Иногда возвращался мрачный, иногда — почти довольный, если не видел ничего подозрительного.

Элуис смотрела на него издалека и думала:

«Чего вы ждёте? Кого боитесь? И почему вы не уходите, если так страшно?»

Однажды, возвращаясь из деревни с корзиной пустой — денег не было даже на хлеб, пришлось брать в долг у мясника Грейвза, который дал, скрепя сердце, — Элуис услышала, как её обсуждают.

— Вон та девка, — шипела толстая торговка рыбой миссис Тэтчер, кивая в сторону Элуис, — из таверны, что на утёсе. У них там пират живёт. Я своими глазами видела — страшный, как смертный грех. А она ему прислуживает. И мать туда же.

— Говорят, он кого-то зарезал, — подхватила вторая, молодая, с острым, любопытным лицом. — И теперь прячется от закона.

— А что, в нашей таверне раньше приличные люди останавливались, — вздохнула третья. — А теперь — срам срамной...

Элуис прошла мимо, сжав зубы. Она не стала оборачиваться и ничего не сказала. Спорить с базарными сплетницами — всё равно что грести против прилива: сил потратишь много, а с места не сдвинешься.

Но на душе скребли кошки.

По пути домой она встретила Томми Браерса. Мальчишка пас овец на дальнем пастбище, один, без деда, и при виде Элуис радостно замахал рукой.

— Элуис! Элуис, привет! А Скелет опять сбежал, ищу его целый час, зараза пятнистая. Ты его не видала?

— Не видала, Томми, — ответила она, останавливаясь, покачав головой — Но если увижу, скажу.

— А у вас... — Томми понизил голос и оглянулся, будто боялся, что кто-то подслушивает. — У вас правда пират живёт?

— Постоялец, — поправила Элуис осторожно — Старый моряк, всего лишь

— А дед говорит — пират, — не унимался Томми. — Он говорит, что таких, как ваш Капитан, вешают в Лондоне на Тайберне, а потом смолят и выставляют на всеобщее обозрение. Страшно, да?

— Томми, — Элуис присела на корточки, чтобы сравняться с ним взглядом. Её глаза были серьёзными — Ты умный мальчик. Не слушай, что болтают в деревне. Люди частенько говорят то, чего не знают. А твой дедушка — он хороший человек, но старый. Старики иногда видят опасность там, где ее нет.

Томми задумался, покрутил головой, потом кивнул:

— Ладно. Я всё равно тебе верю. Ты ни за что не стала бы работать на пирата. Правда?

— Правда, — улыбнулась Элуис и потрепала его по вихрастой макушке. — Беги, ищи своего Скелета!

Томми убежал, свистя и хлопая себя по ляжкам, чтобы приманить кота. А Элуис осталась стоять на тропе, глядя на море.

И в этот момент она приняла решение.

Хватит.

Она больше не позволит этому пьяному, грязному старику разрушать репутацию «Адмирала Бенбоу». Она не позволит людям шептаться за спиной её матери. Она не позволит Джиму бояться засыпать по ночам.

Она узнает, кто такой этот Капитан на самом деле.

Она будет следить. За каждым его шагом. За каждым словом. За каждым взглядом на море.

Элуис поднялась на утёс, толкнула дверь таверны и вошла внутрь с твёрдым, холодным спокойствием.

В зале никого не было. Мать ушла в погреб за солониной, Джим возился во дворе. Капитан сидел в своём углу — трезвый, что бывало редко, — и пил чай. Элуис заметила, что сегодня он не поднимался на утёс.

— Капитан, — сказала она, подходя к его столику и ставя перед ним чистую кружку. — Вы сегодня не смотрели в море. Устали?

Он поднял на неё мутные, но всё ещё цепкие глаза.

— Какое тебе дело, девка?

— Просто спросила, — пожала плечами Элуис. — Вы каждый день ходите. А сегодня нет. Я подумала, может, вы заболели.

— Заболел, — буркнул Капитан и отодвинул кружку. — От вашего чая болит живот. И от вашей еды. И от этого места.

— Тогда, может быть, вам стоит уехать? — спросила Элуис, как показалось ей самой, даже с обидой — Найти другую гостиницу.

Она сказала это не из злобы, а из чистого любопытства — проверить, как он отреагирует.

Капитан вдруг резко выпрямился, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на настоящий, неподдельный страх.

— Не уеду, — сказал он — Не не время.

— Время для чего?

— Для тебя, девка, не для чего. Заруби себе на носу: я уеду тогда, когда сам решу. А ты не суй нос не в свои дела.

Он встал, тяжело опираясь на стул, и направился к лестнице. На второй ступеньке обернулся:

— И следи. Спрашиваю тебя каждый день не из прихоти. Если увидишь одноногого — не просто скажи мне. Спрячься. Поняла? Спрячься и не высовывайся.

Он ушёл наверх, и дверь его комнаты захлопнулась с глухим, окончательным звуком.

Элуис стояла в пустом зале и смотрела ему вслед.

Она не испугалась. Наоборот — её любопытство разгорелось с новой силой.

«Спрячься, говорит. Не высовывайся.»

Значит, одноногий моряк опасен не только для Капитана. Опасен для всех.

«Что ж, капитан, — подумала Элуис, берясь за тряпку и начиная тереть столик, который он только что испачкал. — Будем смотреть. Будем слушать. Будем ждать. И если вы действительно пират, бегающий от кого то...»

Элуис не знала, что будет делать тогда. Она разбереться с этим позже