Несколько дней из жизни подростка на Чреве (джен)

Поняв, что Шестая со своими нравоучениями отстала, Моно нашёл себе новое, абсолютно деструктивное хобби. Подростковый бунт требовал творческого самовыражения. Стащив со стола Сторожа несколько обрезков плотного картона и уголёк из котельной Поваров, Моно засел в самый дальний угол своей каюты.

Там у него образовался настоящий штаб.Сегодня туда сбежалось множество номов — маленьких существ в забавных остроконечных колпаках. Для них двенадцатилетний Моно в рваном пакете был непререкаемым авторитетом, крутым старшим братом и просто главным источником веселья на корабле.

— Так, пацаны, смотрите сюда, — шепнул Моно, усаживаясь на корточки.

Вокруг него тут же полукругом сгрудились десятка полтора номов. Они тихонько попискивали, подпихивали друг друга локтями и преданно заглядывали ему через плечо.

Моно прижал уголёк к картонке и сделал несколько быстрых, уверенных штрихов.

— Это наш шеф-повар. Помните его? Ну, тот, который вечно дышит как слон и роняет сосиски.

На картоне появилось уродливое, невероятно жирное существо с крошечным поварским колпаком на огромной лысой голове.

Номы синхронно зажали ладошками рты, чтобы не засмеяться в голос. Один из них от избытка чувств даже упал на спину, задрав тонкие ножки, и тихонько затукал колпаком по металлическому полу.

— Тише вы, — прикрикнул Моно, хотя под пакетом сам довольно улыбался. — А вот это — дядя Сторож.

Следующий рисунок изображал Сторожа, чьи неправдоподобно длинные руки были завязаны в аккуратные бантики, а сам он сидел в позе лотоса, безуспешно пытаясь распутать этот клубок собственным носом. Номы начали тихонько скандировать и хлопать в ладоши, выражая высшую степень одобрения. Они передавали рисунки по цепочке, рассматривали их и восторженно пищали.

— Ну и на десерт... — Моно хитро прищурился под прорезями пакета и взял самый большой кусок картона. — Хозяйка нашего дурдома.

Уголёк быстро забегал по бумаге. Через минуту на свет появилось карикатурное изображение Шестой. Моно нарисовал её в фирменном жёлтом дождевике, но капюшон был натянут так низко, что из-под него торчал только злой, надутый кошачий нос с усами. Вокруг неё во все стороны пафосно разлетались чёрные каракули, символизирующие её «смертоносную тёмную магию», а в руках она сжимала вилку и нож с надписью: «Покормите меня, я злая».

Номы замерли в благоговейном ужасе, а потом взорвались беззвучным восторгом. Самый смелый ном подбежал, начал тыкать пальчиком в нарисованный злой нос Шестой и уморительно изображать, как она обычно топает ногами, когда ругает Моно.

— Во-во, один в один! — хохотнул Моно. — Сплошной токсичный контроль и никакого личного пространства...

— Что здесь происходит? — раздался ледяной, тихий голос прямо за его спиной.

Моно замер. Номы мгновенно, с визгом и шорохом, рассыпались по вентиляции, оставив своего «кумира» один на один с правосудием.

В проёме двери, скрестив руки на груди, стояла Шестая. Лампочка в коридоре за её спиной зловеще мигала. Она медленно перевела взгляд с Моно на разбросанные по полу карикатуры. Шагнув вперёд, она подняла картонку, на которой Сторож был завязан в бантик, затем рисунок Повара... и, наконец, остановилась на своём собственном портрете.

Моно кашлянул, поправил пакет на голове и попытался включить свой фирменный подростковый пофигизм, хотя внутри всё-таки немного ёкнуло:

— Э-э... Привет, Шесть. А мы тут это... современное искусство изучаем. Тебе, кстати, очень идёт этот дождевик, на рисунке я прям передал твою... внутреннюю экспрессию.

Шестая долго, не мигая, смотрела на карикатуру, где она была изображена злобным голодным котиком. В каюте повисла звенящая, опасная тишина.

Шестая не проронила ни слова. Она просто резко подняла всю стопку картонок. С её лица не сошло каменное, злое выражение. Она скомкала карикатуру со Сторожем, Поваром и свой собственный портрет, превратив их в бесполезные обрубки, и швырнула в мусорное ведро.

Но на этом казнь не закончилась. Шестая угрожающе шагнула к Моно и протянула бледную руку ладонью вверх.

— Телефон, — коротко и безапелляционно скомандовала она.

— В смысле? Шесть, ты издеваешься?! — Моно аж подскочил от возмущения, инстинктивно прижав карман пальто. — Это моё личное имущество! Я его сам в каюте Гостей откопал и починил! Там весь мой плейлист и скачанные игры!

— Да,давай сюда, — Шестая скрестила пальцы, и вокруг её ладони угрожающе заискрилась чёрная магия. — Конфисковано за плохое поведение и саботаж. Теперь ты под полным домашним арестом. Без карикатур, без номов и без гаджетов.

Моно, яростно сопя под пакетом, нехотя вытащил старый, перемотанный изолентой смартфон с треснувшим экраном. Шестая выхватила его, развернулась и молча ушла, заперев дверь на все замки.

— Ну и ладно! Ну и сиди со своим токсичным контролем! — крикнул он ей вслед, рухнув на кровать.

Правда, подростковая депрессия длилась ровно пять минут. Едва Моно убедился, что шаги Шестой стихли, в его голове созрел план. Он прекрасно знал, что Шестая — существо практичное и не станет прятать вещь в хитроумных местах. Она просто уберёт её туда, куда Моно «запрещено» соваться.

Вскрыть замок каюты Шестой было делом техники. С помощью верной шпильки, которую он припрятал в рукаве пальто, Моно открыл сначала свою дверь, а затем массивную железную дверь своей надзирательницы.

В её комнате пахло старыми книгами, сыростью и той самой тёмной магией. Моно целенаправленно подошёл к её прикроватной тумбочке. Она была заперта на ключ, но для двенадцатилетнего взломщика это было смешно. Пара щелчков — и ящик выдвинулся.

Там, прямо поверх старой музыкальной шкатулки Шестой, лежал его любимый разбитый телефон.

— Ну привет, мой хороший, — прошептал Моно, хватая гаджет. Он тут же нажал на кнопку включения — экран загорелся, зарядки оставалось ещё 40%.

Моно победоносно ухмыльнулся под пакетом. Он аккуратно задвинул ящик тумбочки обратно, закрыл за собой дверь её каюты и вернулся к себе. Устроившись поудобнее на матрасе и натянув наушники, он включил музыку на полную громкость, чувствуя себя абсолютным королём этой ситуации. Шестая думала, что проучила его, но подростковое упрямство и хитрость снова победили её суровые правила.