Горшок. Спасение. (джен)

Через час после концерта.

Горшок сидел на подоконнике, глядя на ночную Москву. В руке — стакан с водой. Рядом — гитара. Он что-то напевал себе под нос — новое, ещё сырое. Слова про то, как демон учил человека смеяться. Как они сидели на кухне и говорили о вечном.

За окном мелькнула тень. Горшок не обернулся — просто улыбнулся.

— Я знал, что ты не ушёл. Заходи, Люцик. Чайник вскипел.

С балкона бесшумно спрыгнула фигура. Тёмный костюм, тёмные очки. Рога исчезли — Люцифуг научился прятать их без заклинаний, просто силой воли.

— Ты хорошо спел, — сказал он, шагнув в номер. Голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой. — Я тронут. И ОН тоже.

— Ну, ты меня с того света вытащил. Надо было отблагодарить, — Горшок кивнул на чашку. — Будешь? Чай зелёный. Без сахара. Я завязываю с дерьмом. Обещал.

Люцифуг взял чашку, принюхался. Травяной настой. Чисто. Без примесей.

— Ты изменился, Михаил. Быстрее, чем я ожидал.

— А чо тянуть? — Горшок пожал плечами. — Мне дали второй шанс. Другой бы на моём месте в церковь побежал, грехи замаливать. А я... я просто хочу жить. Писать песни. Быть с семьёй. И, если честно, — он повернулся к демону, и взгляд его был серьёзным, — я хочу понять, как это — не бояться смерти. Ты мне показал, что за ней что-то есть. Я хочу понять, что именно.

Люцифуг замер. Чашка замерла у его губ.

— Ты просишь меня рассказать тебе о том, что за гранью?

— Ага. Не всю книгу, так хоть пару глав. Я ж сказочник, Люцик. А ты — ходячая сказка. Самый страшный и самый добрый персонаж, которого я встречал.

Архидемон Тьмы опустился на стул. За окном на востоке небо подёрнулось белесой дымкой-предверием рассвета — медленно, но неотвратимо.

— Хорошо, — сказал он. — Я расскажу тебе одну историю. О том, как я впервые услышал твой голос. Это было в 2000-м. Я сидел в своём кабинете, перебирал души, и вдруг из динамиков — сквозь все защиты — прорвалась гитара. И голос. Твой голос. Ты пел про лесника. Про куклу. Про смерть. И я... я остановился. Впервые за тысячу лет я остановился и просто слушал.

Он помолчал.

— Ты не представляешь, что значит для демона услышать песню, в которой монстр оказывается добрее человека. Для нас это... как глоток свежего воздуха в аду. Мы привыкли, что нас боятся. Нас ненавидят. Нас призывают, чтобы проклясть. А ты пел о нас так, будто мы — просто другие. Не злые. Просто другие.

Горшок слушал и молчал.

— Так что спасибо, Михаил, — тихо закончил Люцифуг. — Это я должен был сказать тебе спасибо. За то, что ты был. За то, что пел. И за то, что теперь — ты будешь дальше.

Люцифуг медленно встал со стула. В номере вдруг стало тихо — даже часы на стене, казалось, перестали тикать. Он сделал шаг в сторону, к окну, где золотистый свет уже начинал разгонять ночные тени, и остановился. Повернулся к Горшку. Улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ.

-Нет, назад. И хлопок. И снова начало ночи.

— Я ведь не просто так пришёл, Михаил. Не только чай пить и разговоры разговаривать. Есть у меня кое-что для тебя. Подарок. От одного нашего общего знакомого.

Горшок нахмурился, отставил бокал:

— От кого?

Люцифуг не ответил. Он просто поднял правую руку, сжал пальцы в кулак — и резко разжал их, будто ловя что-то невидимое в воздухе. Воздух перед ним замерцал, пошёл рябью, словно нагретый асфальт в летний зной. Горшок моргнул — и на миг ему почудилось, что из пустоты проступили чьи-то смутные очертания. Чья-то тень, чей-то силуэт, рука, протягивающая тяжёлый предмет.

А затем рябь схлопнулась.

Люцифуг держал в руках роскошный кожаный кофр. Тёмно-вишнёвая кожа, почти бордовая, с тиснёным узором по краям. Мягкая, дорогая, с медными заклёпками, которые тускло блестели в утреннем свете. Ручка из плотно сплетённых кожаных полос. И маленькая металлическая табличка с гравировкой: «D-18E».

Горшок замер.

— Это... — выдохнул он, не в силах договорить.

— Открой, — тихо сказал Люцифуг и протянул кофр ему.

Пальцы дрожали. Горшок положил кофр на кровать, щёлкнул замками. Крышка медленно откинулась — и он увидел её. Легендарная акустика Martin D-18E. Еловая дека с тёплым, медовым отливом. Потёртый гриф — пальцы сотен концертов оставили на нём свой след. Лады чуть стёрты, но не критично. Несколько мелких царапин на корпусе, которые не портили вид, а делали его живым, настоящим.

Он провёл пальцами по деке. Древесина была чуть тёплой, словно гитару только что держали в руках. И вдруг пальцы наткнулись на неровность. Он наклонился ближе — и сердце пропустило удар.

Чёрным маркером, чуть ниже резонаторного отверстия, округлым, чуть неровным почерком было выведено: «For my friend. Good luck!»

А ниже — подпись. Та самая. Которую он видел на обложках, на фотографиях, на гитарах в журналах.

Курт Кобейн.

— Не может быть, — прошептал Горшок. Он поднял глаза на Люцифуга. Взгляд был растерянный, почти детский. — Как?.. Откуда?.. Это же...

— Это его гитара, Михаил. Та самая, с которой он не расставался в последние годы. С которой написал «You Know You're Right». Которая лежала рядом, когда... — Люцифуг запнулся, качнул головой. — Когда всё кончилось.

Горшок снова опустил взгляд на инструмент. Не решался дотронуться до струн.

— Я встретил его там, — продолжал Люцифуг, садясь обратно в кресло. Голос его стал тише, мягче. — В одной из серых равнин. Он сидел на земле, перебирал струны, и звук был... чистым. Без боли. Без надрыва. Просто музыка. Я подошёл, поздоровался. Мы разговорились. Он спросил, куда я иду. Я сказал: «К одному человеку. Русскому рокеру. Талантливый парень, только вот беда — сам себя гробит». Курт посмотрел на меня и сказал: «Возьми мою гитару. Передай ему. Скажи, что я там, где музыку слышно вечно. И что жить — это круто. Я не понял этого вовремя. Пусть он не повторит мою ошибку».

Горшок сидел, не шевелясь. Кофр был открыт, гитара лежала перед ним, и он смотрел на неё так, будто видел призрак.

— Ад... он не такой, как пишут в книгах, — продолжил Люцифуг. Он откинулся на стуле, закинул ногу на ногу, и в голосе его послышалась усталость. — Нет там котлов, сковород и бесов с вилами, во всяком случае — не везде. Там есть места, где пекло настоящее, это правда. Для тех, кто заслужил. Но основная часть — это... серая тоска. Бесконечная равнина. Туман. Тишина. И чувство, что ты навсегда забыт. Никакой боли, никаких мучений. Просто... пустота. Безнадёжность. Ты бродишь, ищешь кого-то, хочешь заговорить — и не можешь. Души теряют себя. Забывают имена, лица, песни. Становятся тенями.

— И Курт... он там играет? — голос Горшка сел.

— Есть места, где собираются музыканты. Они играют. Вечно. Как при жизни, но без наркотиков, без агонии. Чистый звук. Они не могут уйти, но могут творить

— Он там, но не как тень. И он играет. Каждый день. Каждую ночь. Для себя. Для тех душ, что ещё помнят. Это не жизнь, Михаил, и не смерть. Это вечность. Но даже в вечности есть место для подарков. И он попросил меня передать это тебе. — Люцифуг кивнул на гитару. — Он ещё добавил: «Пусть он доделает то, что я не успел. Пусть живёт. Пусть играет. Пусть не сдаётся».

Горшок молчал долго. Потом медленно, почти благоговейно, взял гитару в руки. Прижал к себе. Струны отозвались лёгким, глубоким гулом.

— Никто не поверит, — прошептал он. — Скажут — реплика. Копия. Фанат сделал на заказ. Хотя это и не ложь.

— Пусть говорят, — пожал плечами Люцифуг. — Ты-то знаешь правду. И гитара знает. Этого достаточно.

Он встал, подошёл к Горшку, положил руку ему на плечо:

— Береги её, Михаил. И береги себя. Твоя история ещё не дописана. В ней будет много страниц — и счастливых, и грустных. Но пусть в ней не будет последней главы, написанной раньше времени.

Горшок поднял глаза. В них блестели слёзы, но он не стеснялся их.

— Спасибо, Люци. И ему спасибо. Я... я не подведу.

— Я знаю, — улыбнулся Люцифуг.

Время замедлило бег по волшебству Люцифуга. Ночь не уходила. А два совершенно разных существа — человек и демон — сидели в гостиничном номере и говорили о жизни. Как старые друзья, которые наконец нашли друг друга.

Люцифуг взял чашку, поднёс к губам и одним глотком осушил её до дна. Чай был обжигающе горячим — пар ещё валил. Демон даже не поморщился. Горшок усмехнулся.

— Да, ну я и огонь могу проглотить, не впервой, — Люцифуг поставил пустую чашку на стол и хлопнул в ладоши. — Ладно. Хороший чай — это прекрасно. Но мы, демоны, предпочитаем напитки покрепче. Выпьем пива. Пиво можно иногда.

Он щёлкнул пальцами — и в углу номера материализовался большой кегль чешского «Pilsner Urquell». Рядом — стойка, кран, а на столе появились две пинтовые хрустальные кружки, толстостенные, с идеальной огранкой. Тут же возникли тарелки: горы очищенных креветок, румяные немецкие бретцели , рядом розетка с крупной солью и жареный солёный миндаль.

Горшок присвистнул.

— А ты умеешь принимать гостей.

— Я вообще-то архидемон, — усмехнулся Люцифуг, наполняя кружки. — Материализовать пиво — не самое сложное в моём репертуаре.

Он протянул одну кружку Горшку. Тот взял, помедлил.

— А ты уверен, что я не сорвусь?

— Уверен, — твёрдо сказал Люцифуг. — Потому что в тебе уже нет того... той безнадёжности. Раньше ты пил, чтобы забыться. Сейчас ты можешь пить, чтобы наслаждаться. Так что иногда, не часто, пей хорошее чешское пиво.

Они чокнулись. Хрусталь отозвался чистым звоном.

Первый глоток — и Горшок зажмурился. Пиво было идеальным: холодным, чуть горьковатым, с плотной пеной. Он не пил такого уже много лет.

Люцифуг отломил кусок бретцеля, макнул в соль.

— Расскажи ещё про ад, — попросил Горшок. — Что там правда, а что — брехня поповская?

— Пытки и мучения существуют, но это — карцер. Особая зона. Для самых отъявленных убийц и негодяев. Тех, кто при жизни переступил черту, за которой нет возврата. Маньяки, насильники, те, кто мучил слабых ради удовольствия, — Люцифуг помрачнел. — Там заправляет Рота. Саамский демон. Старше меня. Суровый, не знает пощады. Я с ним не спорю — у каждого своя работа. Но основная часть ада — это тоска. Бесконечная, серая, гнетущая. Души бродят по равнине, не помня, кто они. Иногда они встречают друг друга, но не узнают. Это наказание хуже огня.

— А музыканты? Ты говорил, помогаешь некоторым.

Люцифуг кивнул, отпил пива.

— Я помогаю хорошим музыкантам, чем могу. Не всем, конечно. Альтруизм это не про меня. Только тем, чьи песни я искренне люблю. — Он перечислил, загибая пальцы: — Курт. Высоцкий. Цой. Летов. Джон Леннон. Фредди Меркьюри. Ещё несколько. Для них я создал места, где они могут играть. Вечно. Чистый звук. Без наркотиков, без агонии, без продюсеров.

— Высоцкий? — Горшок поперхнулся пивом. — Ты с ним знаком?

— Мы пили на троих с Летовым, — усмехнулся Люцифуг. — Высоцкий всё пытался понять, куда делся его магнитофон. А Летов говорил, что «всё идёт по плану». Я хохотал так, что рога отвалвались. — Он подмигнул. — Но пусть это останется между нами.

Горшок рассмеялся. Смех выходил лёгким, без привычной надрывной хрипотцы. Люцифуг смотрел на него и чуть заметно кивал, будто проверяя что-то.

— Слушай, Люцик, — Горшок откинулся на спинку кресла, крутя в пальцах бретцель. — У меня есть план. Хочу снова собрать группу с Князем.

— С Андреем? — Люцифуг поднял бровь.

— Да. Мы поссорились. Глупо вышло. Из-за денег, из-за амбиций. Но сейчас... я чувствую, что могу ему позвонить. Просто сказать: «Князь, давай попробуем ещё раз. Запишем альбом. Съездим в тур. По старой памяти».

— И ты думаешь, он согласится?

Горшок пожал плечами.

— Не знаю. Но я хотя бы попробую. Раньше я боялся ему звонить. Боялся, что пошлёт. А сейчас... понимаешь, сейчас мне нечего терять. Я уже был на краю. Я видел твою серую равнину. Дальше падать некуда. Сейчас только вверх.

Люцифуг задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Звони. Если откажет — я могу устроить ему небольшую бытовую неприятность. Например, чтобы у него вечно заканчивалось молоко.

— Не надо! — расхохотался Горшок. — Это мы сами разрулим. По-человечески.

Они сидели долго. Пиво текло рекой. Кегль не заканчивался — Люцифуг щёлкал пальцами, и тот наполнялся снова. Бретцели хрустели. Креветки таяли во рту. Горшок рассказывал о работе над новыми песнями, о том, как хочет организовать благотворительный концерт для детских домов, о планах записать акустический альбом. Люцифуг слушал, задавал вопросы, смеялся в нужных местах.

И ни разу за весь разговор Горшок не потянулся к сигарете. Не попросил чего-то покрепче. Он просто сидел, пил пиво и говорил о жизни — без надрыва, без трагедии, с лёгкой, тёплой улыбкой.

Но с первыми лучами солнца Люцифуг поднялся. Поправил пиджак. Оглянулся на окно — золотой свет уже заползал в номер, вытесняя тени.

— Ну, мне пора. Ад сам собой, увы, не управится.

Горшок тоже встал. Подошёл к демону. Пожал руку — крепко, по-мужски.

— Буду иногда приходить. И на концерты, — сказал Люцифуг.

— Ты всегда в VIP-списке, — усмехнулся Горшок. — Давай, Люци. Гори пламенем! — он шутливо хлопнул демона по плечу.

— Пока, друг, — тихо ответил Люцифуг.

И медленно растворился в тенях, которые всё ещё прятались по углам номера. Вот он стоит — а вот только лёгкое колебание воздуха и запах озона, смешанный с ароматом хмеля.

Горшок остался один.

Он подошёл к гитаре. Провёл пальцами по струнам — инструмент отозвался чистым, глубоким звуком. Потом подошёл к окну. Солнце вставало над Москвой — огромное, золотистое, обещающее долгий, тёплый день.

Он улыбнулся. Подумал о том, что сейчас пойдёт в соседнюю комнату. Обнимет жену. Погладит дочерей по головам. Скажет им: «Доброе утро, мои хорошие. Пойдёмте завтракать».

Они будут сидеть на кухне. Пить чай. Смеяться. Строить планы на день.

И, чёрт побери, его всё-таки ожидает долгая и счастливая жизнь впереди.

Горшок взял гитару в руки — ту самую, D-18E с подписью Курта — и тихо, почти неслышно, запел новую песню. Она начиналась со слов:

«Я видел ад — он серый и пустой.

Но я вернулся, чтобы петь с тобой...»