Без масок (джен)

Флэш замер на краю крыши, так и не сделав шаг к своему разбитому телефону. Перед глазами открылась картина, от которой внутри всё перевернулось: у самого парапета, опасно перегнувшись через ограждение, на руках раскачивался Пенис Паркер.

Флэш почувствовал, как у него подкашиваются ноги — не от высоты, а от абсурдности ситуации. Питер висел там, над пропастью, с таким видом, будто это самое обычное дело на свете: мини‑тренировка по расслаблению мышц. Кеды с потрёпанными шнурками ритмично покачивались в такт раскачиваниям — раз, два, три… будто отсчитывали секунды до катастрофы. Или до того момента, когда Флэш окончательно сойдёт с ума.

Томпсон машинально отступил на шаг — не то чтобы он боялся высоты, нет. Просто крыша вдруг показалась слишком маленькой, слишком открытой, слишком… драматичной. Он потёр лоб, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разбегались, как школьники на перемене, когда учитель отворачивается к доске. Вдобавок ко всему ветер решил, что это идеальный момент, чтобы швырнуть парню в лицо пару сухих листьев и прядь собственных волос — так, чтобы она прилипла к вспотевшему лбу. Очень стильно. Очень по‑геройски.

Флэш уставился на Питера, который всё ещё болтался над пропастью с видом человека, решившего устроить утреннюю зарядку в самых экстремальных условиях. Сегодня определенно был великолепный день. Просто праздник какой‑то. Сначала мамины слезы и равнодушие ублюдка Харрисона, а теперь ещё Флэш станет свидетелем того, как Пенис Паркер решит продемонстрировать миру, что законы физики — это просто рекомендации для слабаков. И что ему теперь делать? Флэш шумно выдохнул, провёл рукой по волосам и попытался придумать какую‑нибудь фразу, которая одновременно: остановит Питера от глупостей и сохранит его собственную репутацию крутого парня, а не перепуганного подростка, который вот‑вот упадёт в обморок.

Паркер тем временем решил прекратить свой цирковой номер — с видом человека, который только что завершил сложную акробатическую программу и теперь ждёт оваций. Он неторопливо перелез через ограждение, чуть ли не с ленцой, будто это был не ржавый парапет на крыше школы, а бархатный канат в цирке. Но Пенис, разумеется, не мог просто так оставить остатки нервной системы Флэша в покое. Вместо того чтобы встать на твёрдую поверхность и отойти от края, он чуть вытянул шею, словно заметил на улице что‑то невероятно интересное — может, Тони Старка, может, летающую тарелку, а может, просто решил проверить, как быстро Флэш поседеет. Затем Питер чуть подался вперёд, придерживаясь только одной рукой за ограждение, — так, чтобы Флэш успел мысленно попрощаться с жизнью, составить завещание (в котором, вероятно, значился пункт «простить Паркера за всё») и представить заголовки завтрашних газет: «В гибели будущего гения виноват Юджин Томпсон».

Флэш застыл, не зная, что делать. Он смотрел на Питера, который всё ещё балансировал у края, и вдруг осознал кое‑что неприятное — догадка кольнула сознание, как заноза, которую никак не вытащить. Сколько раз он обзывал Пениса? Сколько раз передразнивал его неловкость, высмеивал рассказы про стажировку у Старка, ставил подножки в коридоре, отбирал учебники? Десятки? Сотни?

А ведь у Паркера и без него жизнь была та ещё сказка: рано потерял родителей — в том возрасте, когда ещё веришь, что папа может победить любого монстра под кроватью, а мама умеет превращать любой плохой день в хороший одним только объятием. Потом были бесконечные «сочувствующие» взгляды взрослых, будто Питер носил на лбу табличку «сирота, обращайтесь осторожно». Тётя Мэй старалась как могла — варила какао, обнимала по утрам, напоминала принимать витамины, — но она сама едва держалась на плаву, пытаясь оплатить счета, починить протекающую крышу и сделать так, чтобы племянник не чувствовал себя обузой. В школе всё было ещё веселее, где он — вечный объект насмешек, и ещё эта его странная манера вечно попадать в неприятности.

Теперь же Питер висел над пропастью, а Флэш вдруг осознал: может, эти бесконечные насмешки, эта постоянная травля — они не просто оставляли синяки на самолюбии, а толкали куда‑то в тёмную пропасть, где уже не осталось сил держаться?

Флэш в порыве чувств подкрался сзади и схватил Питера за плечи — резко, почти судорожно, будто боялся, что если не схватит сейчас, то Паркер вдруг растворится в воздухе или всё‑таки решится сделать тот самый шаг. Движение вышло настолько энергичным, что Питер, который как раз в этот момент слегка покачнулся вперёд — то ли от усталости, то ли в задумчивости, то ли просто потому, что стоять ровно на ржавом парапете было не так‑то просто, — едва не потерял равновесие. Флэш, не ожидавший такой реакции, инстинктивно навалился на Питера всем весом — как будто решил, что лучший способ удержать кого‑то от падения — это добавить к ситуации ещё несколько фунтов паники и неловкости. Питер, в свою очередь, рефлекторно вцепился в ограждение, а Флэш вцепился в Питера — и на секунду они застыли в этой нелепой композиции, напоминающей кадр из плохо поставленного экшен‑фильма.

Питер чуть повернул голову — насколько позволяла поза — и выдал с поразительным спокойствием:

— Я, конечно, не против обнимашек… но, может, выберем для этого место пониже? Скажем, первый этаж? Или вообще парк, где есть скамейки и мороженое? Там, по крайней мере, если кто‑то из нас решит устроить драматическую сцену, последствия будут менее… фатальными.

Флэш и сам не понял, как так вышло. Он просто хотел схватить Питера, удержать, не дать ему сорваться — а в итоге сам чуть не повалил их обоих вниз. Теперь выходило так, будто Пенис удерживал их обоих от падения — и это было абсолютно нереально, ведь Паркер был ещё тем слабаком. Это был тот самый Пенис, который в школьной эстафете еле тащился последним, будто бежал не по беговой дорожке, а по гудрону. Тот, у кого на физкультуре руки начинали дрожать ещё до того, как он успевал взяться за турник. Тот, кто как‑то раз уронил поднос в столовой просто потому, что мимо пронёсся сквозняк.

Флэш дёрнулся назад так резко, и, сам того не желая, потянул за собой Питера. И вот они уже не героическая сцена спасения, а два подростка, которые проиграли битву с собственной координацией: с грохотом, достойным дешёвого ситкома, они завалились на спины прямо на пыльную крышу. На секунду повисла тишина — только где‑то внизу гудел автобус, да чайка прокричала что‑то обидное, будто комментировала их акробатический провал.

Питер приподнялся на локте и посмотрел на Флэша с выражением, в котором смешались усталость, ирония и тихое отчаяние.

— Ты меня настолько ненавидишь, что пытался убить? — спросил он, и в этом вопросе не было ни настоящей обиды, ни драмы — скорее усталое признание того, насколько нелепой стала их многолетняя игра в «задиру и мишень».

Флэш лежал, уставившись в серое небо, будто там, среди унылых облаков, должна была всплыть подсказка — как в видеоигре, когда ты застрял на боссе и отчаянно жмёшь на все кнопки сразу. Он искал там строчку мелким шрифтом: «Нажмите X, чтобы извиниться убедительно» или хотя бы «Вариант диалога: «Прости, я идиот» — 100% успеха». Но небо молчало. Оно вообще было из тех зрителей, которые сидят в первом ряду и только вздыхают: «Ну вот опять…».

— Нет! — выпалил он и тут же прикусил губу, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в хоть сколько‑нибудь стройную фразу. — То есть… вообще не ненавижу. То есть… я вообще ничего такого не думал! Просто… просто ты на краю, и я… Эй, вообще‑то я тебе жизнь спас!

Питер уставился на него так, будто Флэш только что заявил, что Луна сделана из сыра, а он лично туда летал на выходных, да ещё и привёз оттуда сувенир: брелок в виде крошечного кратера. В этом взгляде было всё: и скепсис, и лёгкая усталость от бесконечной драмы школьной жизни, и даже тень уважения к тому, насколько смело Флэш готов был переписывать законы физики ради собственной версии героизма.

— Чего? — искренне удивился Питер, и у него вырвалось: — Тут же совсем не высоко. Ну, относительно.

Флэш покачал головой — видимо, Паркер совсем с ума сошёл. Он и раньше был странным, а сейчас совсем поехал. Мысли неслись вскачь, спотыкались друг о друга и падали. Относительно невысоко? Чего «невысоко»? Относительно Эвереста? Относительно падения с самолёта? Относительно уровня тревоги Томпсона, который уже пробил небо и устремился в космос?

Флэш скосил глаза на Питера — тот по-прежнему лежал рядом, чуть приподнявшись на локте, спокойный, будто они не на крыше, а на лужайке после уроков, обсуждают, кто как сдал контрольную. И от этого спокойствия Флэшу становилось только хуже.

Питер не суетился, не пытался ничего доказать, не оправдывался и даже не смотрел на Флэша так, словно тот только что исполнил худший стендап в истории человечества. Он просто был — немного усталый, немного ироничный, будто весь этот спектакль Флэша был не драмой, а чем-то вроде школьного утренника, где кто-то перепутал слова и теперь отчаянно машет руками, надеясь, что никто не заметит.

А Флэш как раз отчаянно махал. Внутри у него всё ещё гудело, как после удара током: адреналин никак не хотел оседать, продолжал метаться по венам, подкидывая новые поводы для паники и тут же их опровергая. Он чувствовал себя человеком, который включил пожарную сирену, а потом обнаружил, что горит только тостер — и теперь стоит посреди кухни, красный, вспотевший и не знает, как выключить эту оглушающую воющую штуку.

— «Относительно», — передразнил Флэш, и в голосе у него вдруг прорвалось то самое привычное раздражение, за которое он цеплялся, как за спасательный круг — а круг, надо сказать, был дырявый, протекал со всех сторон и вообще больше походил на сдутый пляжный мяч, но Томпсон упрямо в него вцеплялся, потому что не знал, как иначе спрятать свою неловкость. — Ты что, теперь эксперт по высоте? Или ты забыл, что ты, чёрт возьми, не Человек‑паук? И даже не его кузен, у которого, может, и есть какие‑то сомнительные таланты, но точно не лицензия на прогулки по краям крыш?

Питер издал нервный смешок — короткий и сухой, точно его поймали на чём‑то запретном: за чтением чужого дневника или за попыткой тайком стащить последнюю печеньку из коробки, когда все в комнате прекрасно видели, куда тянется его рука. Смешок вышел неловким, скомканным, будто сам Питер тут же пожалел, что позволил ему вырваться.

И этот звук ударил по Флэшу сильнее любого крика. Он мысленно отвесил себе оплеуху — да такую, что в ушах зазвенело. Причём не одну, а целую серию. Паркер чуть не совершил самое страшное, а Флэш тут разыгрывает из себя возмущённого инспектора по технике безопасности. С ним вроде как надо быть поделикатнее, а не читать лекции о том, почему прыгать с крыши — это не школьное приключение.

Он покосился на Питера, пытаясь разглядеть в нём хоть что‑то привычное — ту самую мишень для шуток, вечного ботаника, над которым можно подтрунивать, не задумываясь. Но сейчас Питер не был мишенью. Перед ним сидел человек, у которого под ногами только что качнулась земля, а Томпсон по инерции чуть не толкнул его ещё сильнее своим криком.

— Прости, — пробормотал Флэш, и слово вышло каким‑то неуклюжим, точно он выучил его на иностранном языке пять минут назад и теперь боялся произнести с неправильным акцентом. — Я опять всё перевернул.

— Флэш, да всё норм, — неубедительно сказал Питер, глядя куда‑то в сторону, только не на Томпсона. — Я просто… задумался. И тут такой вид, правда? Квинс, всё такое… Как в кино.

Флэш хмыкнул, но в этом хмыканье не было привычной язвительности — скорее усталое понимание: Питер сейчас пытался собрать себя по кусочкам, а «вид как в кино» был самым безобидным клеем, какой у него нашёлся. Томпсон втянул воздух, и в груди у него шевельнулось что‑то колючее и тёплое одновременно — этакая смесь неловкости и жалости, которую он терпеть не мог, потому что она заставляла чувствовать себя слишком живым и слишком настоящим. Этот пай‑мальчик даже соврать нормально не может.

И тут Флэша кольнула зависть — острая, неловкая, такая, от которой хочется дёрнуть плечом, и сделать вид, что ничего не было. Только вот не стряхивалась она. Если живёшь в мире розовых единорогов, где все друг другу улыбаются и по утрам поют хором, то очень легко оставаться честным парнем. Там, наверное, и совесть не грызёт, и сны снятся исключительно про радуги и бесплатные комиксы.

А вот Флэш умел врать виртуозно. Причём не кому‑нибудь, а самому себе. Врать, что у него есть нормальная семья: мамочка, у которой всё под контролем, будто она супергерой с невидимым щитом от всех бед; и папочка, который заботится о сыне, несмотря на развод. Врать, что мама выпутается из депрессии, что она просто «немного устала», что «скоро всё наладится», хотя в глубине души он прекрасно понимал: всё неслось куда‑то прямиком в ад, и тормоза уже давно отказали.

— В каком, чёрт возьми, кино?! — взорвался Флэш, и голос у него сорвался на чуть ли не комичную высоту, словно пытался перекричать сирену, которая завелась прямо у него над ухом. — В фильме ужасов, что ли?! Где главный герой стоит на краю крыши, а потом камера медленно отъезжает, и звучит эта дурацкая тревожная музыка, от которой хочется схватить пульт и вырубить телик?

Его начала бесить эта святая простота Паркера — не нарочитая, не выпендрёжная, а настоящая, как у человека, который искренне не понимает, почему все вокруг делают из мухи слона. И от этого Флэшу становилось только хуже: Питер смотрел на мир через какие‑то специальные очки, где всё было чуть светлее, чуть спокойнее, чуть менее безнадёжно, чем на самом деле. А Флэш таких очков не носил и носить не собирался — ему и своих хватало, поцарапанных, с перекошенной дужкой, в которых всё виделось в мрачных тонах.

— Да какой это «вид как в кино»! — продолжал он, уже не столько злясь, сколько пытаясь сбросить с себя это чувство беспомощности. — Это просто крыша. Ржавая, пыльная, с видом на вентиляционную шахту и пару ворон, которые смотрят на нас так, будто мы тут самое скучное шоу за неделю. Никакой драмы. Никакой романтики. Никакой красивой картинки. Просто два парня, один из которых чуть не сделал самую глупую вещь на свете, а второй делает вид, что это обычный день, будто мы вышли подышать воздухом после завтрака с пирогами.

Питер чуть поморщился — не от слов, а от их громкости, как от слишком яркого света, который бьёт прямо в глаза. Он не пытался перекричать Флэша, не пытался его заткнуть, просто подождал, пока буря немного уляжется, и сказал тихо, почти спокойно:

— Я не собирался прыгать.

Флэш фыркнул — всем своим видом показывая, что не верит ни единому слову. Он скрестил руки на груди и слегка прищурился, пытаясь разглядеть в Питере какой‑то скрытый подвох.

— Да ладно, — протянул он, и в голосе скользнула привычная насмешливая нотка, только теперь она звучала не как удар, а скорее как неуклюжая попытка вернуть всё на привычные рельсы. — Стоял у самого края, смотрел вниз, будто высчитывал траекторию… И это, по‑твоему, не «собирался»?

Питер не стал спорить. Просто снова пожал плечами — будто и правда не видел в своих действиях никакой особой драмы, просто описывал то, что чувствовал, как кто‑нибудь рассказывает про обычный день: проснулся, позавтракал, постоял на краю крыши.

— Я не высчитывал траекторию, — сказал Паркер. — Просто… смотрел. Как иногда стоишь у витрины и не собираешься ничего покупать, а просто разглядываешь.

Флэш закатил глаза, но в этом жесте уже не было злости — скорее усталость, смешанная с чем‑то вроде недоумения.

— Ты невозможный, — пробормотал он, качая головой. — Серьёзно. У тебя всё всегда «просто». Просто стоял, просто смотрел, просто чуть сердце не остановилось…

Флэш покосился на Паркера, потом опустил взгляд на ржавое железо под собой, провёл по нему пальцем, стирая слой пыли. А ведь и в его жизни и правда всё было «просто». Просто папаша, который поменял их на другую семью. Просто мама, у которой в глазах всё чаще мелькало что‑то такое, от чего Флэш старался поскорее отвернуться, потому что не знал, что с этим делать. Только от этого «просто» почему‑то становилось невыносимо сложно. Как если бы кто‑то взял и вынул из‑под ногвсе опоры, оставив стоять на узкой перекладине, да ещё и велел при этом улыбаться и делать вид, что так изадумано. И Флэш улыбался. Громче всех. Язвительнее всех. Так, чтобы никто не догадался, что внутри всё дрожит, а он балансирует на самом краю и сам не верит, что ещё держится. Флэш с силой провёл ладонью по металлу, словно хотел содрать не только пыль, а вообще всё лишнее — всю эту показную уверенность, все брошенные наспех колкости, всю броню, которая давно уже не защищала, а только царапала кожу.

— Ну, не совсем просто, — признал Питер. — Но и не то, о чём ты думаешь. Не было никакого плана. Никакой финальной сцены с грустной музыкой. Просто… день был тяжёлый. Хотелось на минуту перестать быть тем, кем все ждут, что я буду.

— Понимаю, — неожиданно для себя буркнул Флэш. — Иногда хочется, чтобы тебя никто ни от чего не спасал. Даже от самого себя.

Томпсон лукавил. На самом деле он только и надеялся, что всё как‑нибудь само рассосётся. Что не придётся ничего решать, ни с чем разбираться, не придётся вытаскивать наружу то, о чём вообще не хотелось думать.

Но проблемы не утихали. Они не становились тише, не прятались в дальний угол, не растворялись с наступлением темноты. Они просто стояли рядом, тяжёлые и упрямые, и ждали, когда Флэш наконец повернётся к ним лицом. А опереться было не на кого. Ни на кого‑либо из тех, с кем Флэш привык держаться на расстоянии вытянутой руки — достаточно близко, чтобы казаться своим, но достаточно далеко, чтобы никто не заглянул ему под кожу.

И это пугало куда больше, чем прогулянный урок, чем двойка в журнале, чем любой школьный скандал, который через неделю все забудут. Потому что школьные беды были понятными, с чёткими правилами: провинился — получи наказание, исправил — забыли. А тут не было ни правил, ни судьи, ни кнопки «отменить». Только Флэш сам и эта тяжесть, которая с каждым днём будто прибавляла в весе.

Питер не стал кивать, не стал поддакивать из вежливости. Он просто посмотрел на Флэша без спешки, будто давал ему время не торопиться с этими пустыми, удобными словами.

— Не всегда, — возразил Паркер. — Иногда не хочется. И это нормально — что тебе от этого не по себе.

Флэш стиснул зубы, удерживая внутри всё то, что рвалось наружу: и раздражение, и страх, и эту горькую усталость, которую он так старательно прятал за насмешками. И тут его вдруг накрыло запоздалой мыслью — да это же Питер вообще-то чуть не спрыгнул (ну, или стоял на самом краю, что, по сути, одно и то же), а не Флэш.Так какого чёрта это теперь всё лезет из него, как старые кассеты из переполненной коробки — беспорядочно, не вовремя, да ещё и с зажёванной плёнкой? Будто Флэш Томпсон тут главный пострадавший, будто ему больше всех надо вывалить на Питера свои беды, когда у Паркера своих проблем, наверное, вагон и маленькая тележка. И от этого становилось ещё глупее, ещё неудобнее.

— Слушай, — грубовато сказал Флэш, выталкивая слова из себя пинками, — я понимаю, что жизнь — дерьмо и всё такое. Но не надо… не надо делать из этого финальную сцену в дешёвом сериале.

Парень запнулся, и картинка сама собой выскочила из тёмного угла памяти, как кадр из фильма, который ты тысячу раз клялся себе больше не пересматривать: мама в гостиной, в этой нелепой позе, в луже рвоты. И этот запах — смесь дорогого парфюма, дешёвого алкоголя и чего‑то совсем уж безысходного, как в больничных коридорах, где все стараются говорить тише, будто от громкости может стать больнее. Эта картинка прилипла намертво, и теперь преследовала Флэша везде: в школьном коридоре, на трибунах, даже когда он смеялся громче всех над какой‑нибудь плоской шуткой. И паника накатывала, как внезапный ливень в Квинсе — без предупреждения, без зонта, просто хлещет по лицу, и ты не понимаешь, куда бежать.

А что, если пока Флэш тут спасает Паркера (хотя тот, честно говоря, вообще не просил себя спасать), мама опять попытается сделать что‑то такое, после чего весь их так называемый «престижный адрес» станет просто местом в полицейском отчёте? Томпсон прикрыл глаза, и перед ним тут же пронеслась эта дурацкая, заезженная кинолента: он заходит в пентхаус, пальцы скользят по кнопке 911, потом эти бесконечные минуты, когда никто не берёт трубку, потом сирены, потом больничный коридор, где пахнет антисептиком и тишина, от которой хочется орать.

Флэш покосился на край крыши — и вдруг поймал себя на мысли, что ему почти хочется шагнуть вперёд. Не потому, что он мечтал о героическом финале, не потому, что хотел кого‑то впечатлить, а просто чтобы не возвращаться туда, где каждый угол напоминает, что «американская мечта» — это такая штука, которая отлично смотрится на билбордах, а в реальной жизни чаще всего оказывается просроченным купоном на скидку.

Но шагнуть нельзя. Потому что на кого Флэш оставит маму? На прислугу, которая делает вид, что ничего не замечает, пока ей платят? На Харрисона, у которого на семейные драмы всегда расписано время по минутам — и ни одной свободной ячейки? На кого‑то, кто просто пройдёт мимо, подумав: «Не моё дело»?

— У тебя самого всё в порядке? — осторожно спросил Питер, кинув на него взгляд, будто боялся спугнуть ответ одним неверным движением.

— Лучше всех, — выплюнул Флэш, и слово прозвучало как осколок стекла — острое, неудобное, от которого самому же и больно. Он тут же одёрнул себя, резко выдохнул, напомнив себе, что неудавшийся самоубийца здесь Паркер, а не он, и добавил уже тише, без этой колючей бравады: — Не надо этого делать. Серьёзно. Это не решит проблему, а только усугубит. И сразу сделает столько людей несчастными… А это нечестно. Ни по отношению к ним, ни по отношению к себе.

Питер посмотрел на него не с жалостью — это Флэш ненавидел больше всего, — а так, будто пытался сложить из этих обрывков слов какую‑то понятную картину, как пазл, где половина деталей потерялась, но всё равно хочется увидеть, что там было.

— Ты говоришь так, будто знаешь, о чём речь, — тихо произнёс Питер.

— Знаю, — буркнул Флэш. — Потому что несчастье — оно не как дождь, который идёт только над одним домом. Оно заливает всех вокруг. И потом никто не может толком вытереться, отряхнуть воду, потому что она везде: на подушках, на школьных тетрадях, на дверце холодильника, куда ты клеил дурацкие магниты и думал, что это и есть нормальная жизнь.

Он помолчал, потом снова провёл ладонью по металлу, пытаясь стереть этот тяжёлый, липкий осадок, который тянулся за ним из дома.

— Так что… не надо, — повторил Флэш уже не как приказ, а как просьбу. — Не делай так, чтобы потом кому‑то пришлось собирать осколки. Я… я не хочу быть тем, кто их подбирает.

Флэш выдохнул. Он боялся, что Паркер сейчас спросит: «В чём смысл?» — и от этой фразы у Флэша бы внутри всё на секунду оборвалось. Это был тот самый вопрос, который звучит в драмах про подростков, в чёрно‑белых клипах под грустную гитару, в роликах, которые потом разлетаются по соцсетям с подписью «кто понял — тот понял».

Вопрос, который вообще не должен был всплывать в их разговоре, потому что Питер был… ну, Питером. Тем самым парнем, который на уроке биологии пытался спрятать под партой комикс, но уронил его ровно так, чтотот приземлился прямо перед носом у строгой миссис Кларк. Тем, кто вечно путался в собственных ногах, ронял учебники, забывал ключи, терял шапку — и всё равно как‑то умудрялся не терять почву под этими самыми ногами. В нём не было этой нарочитой трагичности, этого желания быть ходячей метафорой. А по лицу Флэша, наверное, было видно, что он вообще не понимает, как тут оказался: на этой ржавой крыше, рядом с этим ботаником. Его обычный день — это шумная раздевалка, громкие шутки, быстрые ответы, никаких пауз, никаких взглядов, в которых можно утонуть. А тут тишина, ветер и Питер, который смотрит чуть внимательнее, чем Флэшу хотелось бы.

Но хуже всего было не это. Хуже всего был другой, куда более липкий и противный страх: а вдруг за этим вопросом правда прячется какая‑то страшная тайна? Какой‑то жуткий изъян, какая‑то чёрная дыра внутри Питера, которую только Флэш и может как‑то залатать — а он совершенно, абсолютно, до зубного скрежета не хотел ничего залатывать. Не потому, что ему было всё равно, а потому, что Флэш знал: у него нет нужных пластырей, нет правильных слов, нет этого дурацкого супергеройского умения всё чинить одним взглядом. И если Питер сейчас вывалит на него что‑то по‑настоящему тяжёлое, Флэшу придётся как‑то на это реагировать, придётся быть взрослым, собранным, понимающим — а у него на это не было ни сил, ни таланта.

Томпсон нервно потёр ладонь о джинсы. И вдруг поймал себя на мысли: а что, если Питер и не собирается задавать этот вопрос? Что, если вся эта тревога — просто старый, заезженный сценарий, который Флэш сам себе прокручивает на повторе, как надоевшую песню, которую вроде бы уже ненавидишь, а всё равно знаешь все слова — вплоть до невнятного бормотания в бридже?

А потом в голову скользнула мысль, от которой стало ещё неуютнее. Что, если помощь нужна не Питеру… а ему самому? Что если это Флэш тут балансирует на самом краю, только делает вид, что крепко стоит на ногах, а на деле его шатает от каждого сквозняка? Что если он так отчаянно пытается не дать Питеру сорваться, потому что если не сорвётся кто‑то другой — значит, можно ещё немного притворяться, что с ним самим всё в порядке?

Флэш дёрнул плечом, будто хотел стряхнуть эти мысли, и покосился на Питера. Тот сидел спокойно, чуть ссутулившись, смотрел на огни Квинса так, разглядывая что‑то важное — не великие истины, а просто нормальные, земные вещи: где завтра купить сэндвич подешевле, как не забыть сдать лабораторную, куда деть старую куртку, которая уже мала, но выбрасывать жалко.

— Ладно, — послушно согласился Питер. — Не буду.

— Спасибо, — пробормотал Флэш, сам удивляясь, как непривычно звучит это слово на фоне его обычной грубости.

Они помолчали. Не так, будто нужно было срочно чем‑то заполнить тишину, а так, как молчат люди, которым наконец не надо ничего доказывать. Ветер гулял по крыше, трепал волосы, забирался под куртки, но сейчас этот холод уже не казался враждебным — скорее напоминал, что они живые, что сидят тут по своей воле, а не потому, что некуда больше идти.

Флэш ещё раз покосился на край крыши и подумал, что, наверное, чтобы там стоять, надо быть чертовски храбрым — или, что вероятнее, настолько вымотанным, что уже не страшно. Он был вынужден признать: у него самого никогда бы не хватило смелости. Да и, честно говоря, он вообще не был фанатом экстремальных аттракционов, особенно тех, где нет ни страховки, ни попкорна, ни даже нормального вида на город.

Мысленно Флэш быстро перебрал в голове знаменитостей, которые ушли слишком рано: БеннингтонЧестер Беннингтон — американский рок-музыкант и автор песен. Наиболее известен как ведущий вокалист группы Linkin Park. 20 июля 2017 года тело Честера Беннингтона было обнаружено в его доме в Лос-Анджелесе. Причиной смерти стало самоубийство через повешение, которое он совершил около четырёх утра. В комнате была найдена недопитая бутылка алкоголя. По данным токсикологической экспертизы, в крови музыканта наркотиков не обнаружено., Мак Миллер американский рэпер, композитор, продюсер. Как продюсер работал с Kendrick Lamar, J. Cole, Earl Sweatshirt, Lil B и Tyler, The Creator. Миллер умер от передозировки наркотиков в своём доме в Студио-Сити (Лос-Анджелес) 7 сентября 2018 года., Авичивсемирно известный шведский диджей и музыкальный продюсер, настоящее имя которого Тим Берглинг (1989-2018). Он стал одним из главных пионеров электронной танцевальной музыки, прославившись такими хитами, как «Levels», «Wake Me Up» и «Hey Brother». 1 мая таблоид TMZ сообщил, что причиной смерти Авичи стало самоубийство путём нанесения самому себе травм разбитой бутылкой, Берглинг умер от потери крови.. Все они были крутыми, все оставили после себя треки, под которые ты киваешь головой и думаешь: «Вот это было настоящее». И все они ушли. Но эти ребята не были реальными людьми — по крайней мере, не в том смысле, в каком реальным был, скажем, твой сосед, который каждое утро выходит выгуливать таксу и всегда кивает тебе. Они были скорее как персонажи из сериала, который ты смотришь запоем, а когда он заканчивается, ты пару дней ходишь с этим странным чувством потери, будто у тебя что‑то украли. Флэш помнил, что расстроился, когда узнал об их смерти, — но особого шока не испытал. Это было как получить спойлер к любимому шоу: грустно, но не так, что у тебя из‑под ног выбили пол.

Они не были Роуз Томпсон.

А мама — это когда ты заходишь в пентхаус и сразу понимаешь по тишине, что что‑то не так. Это когда ты знаешь каждую трещину в её улыбке и каждый раз делаешь вид, что не замечаешь, потому что если признаешь, что видишь — придётся что‑то делать. А делать страшно. Потому что можно ошибиться. Можно сделать хуже. Можно просто не успеть.

— Знаешь, — хрипловато произнёс Флэш, скорее рассуждая сам с собой, — иногда я думаю, что быть взрослым — это не когда тебе дают ключи от машины и пускают на взрослые вечеринки, где все делают вид, что знают, о чём говорят. Это не про коктейли без алкоголя, которые подают в красивых бокалах, и не про то, что тебе наконец разрешили голосовать, хотя ты всё равно не знаешь, за кого. Это когда ты вдруг понимаешь, что больше не на кого свалить эту тяжесть. Что если ты не будешь держаться, то некому будет держать. Даже если ты сам еле стоишь — а ты еле стоишь, и это вообще не круто, и никто не вручит тебе за это медаль «Лучший сын года», потому что таких медалей не бывает.

Флэш пнул носком кроссовка ржавую гайку, и она звякнула, покатилась по железу и замерла у самого края — даже у гайки были свои границы, за которые она не решалась перевалиться.

— Наверное, — кивнул Питер. — Но иногда… можно не держать всё сразу. Можно просто поставить на минуту. Опереться на что‑нибудь. Или на кого‑нибудь. Не навсегда. Просто чтобы перевести дух.

Флэш хмыкнул, но без привычной бравады — скорее от того, как странно было слышать такие простые слова и понимать, что они не пытаются его исправить, а просто признают: да, тяжело. И это нормально, что тяжело.

— Звучит как реклама какого‑нибудь приложения для медитации, — буркнул он, пытаясь вернуть себе хотя бы тень привычного сарказма. — «Опереться на друга — всего 9,99 в месяц. Первые три дня бесплатно».

На этот раз Питер улыбнулся чуть шире — не широко, не радостно, а так, будто и сам понимал, что от больших драм иногда спасает именно маленькая, глупая шутка.

— Иногда мне кажется, — нехотя признал Флэш, — что самое трудное — это не когда тебе прямо в лицо говорят: «Мне плохо, помоги». Самое трудное — когда никто ничего не говорит. Все улыбаются, кивают, делают вид, что всё по плану, будто у них в жизни всё как в рекламе: газон ровно подстрижен, кофе горячий, и даже дождь идёт по расписанию. А ты стоишь рядом и чувствуешь: ещё полшага — и человек просто исчезнет за этим шумом города, растворится в потоке машин, в неоновых вывесках, в бесконечном «всё отлично, спасибо, у меня всё под контролем». И потом ты всю жизнь будешь думать: «А вдруг я мог? А вдруг хватило бы одного слова? Одного дурацкого «эй, ты как?».

Питер чуть повернул голову — не спеша, без драматизма, давая этим словам время осесть. Не пытался сразу их чем‑то перекрыть, не тянулся за готовыми ответами из какого‑нибудь пособия «Как бытьхорошим другом за 30 дней».

— Наверное, — сказал Паркер. — Но знаешь, что ещё бывает трудно? Когда ты всё‑таки протягиваешь руку, а человек делает вид, что не замечает. Или вообще отшатывается, будто ты не помочь хочешь, а толкнуть.

— Да уж, — невесело хмыкнул Флэш, — У меня с этим «протянуть руку» вообще беда. Я скорее локтем задену, чем правильно руку подам. Да и с этим «делать вид» в последнее время всё хуже. Как будто маска стала слишком тесной. Натянешь — и дышать нечем.

Питер кивнул, будто и сам знал, каково это — носить что‑то, от чего хочется поскорее избавиться, но снять при всех страшно.

— Тогда не натягивай, — просто посоветовал он. — Хоть сегодня.

Флэш провёл ладонью по металлу крыши — теперь уже не стирая пыль, а просто цепляясь за шероховатость поверхности, за эту грубую, настоящую фактуру, которая не пыталась казаться чем‑то другим. Не притворялась ни идеальной, ни красивой, ни такой, какой её показывают в кино. Просто ржавое железо, которое честно говорило: «Я старое, я потрёпанное, зато я настоящее».

— Так выходит, ты мне жизнь спас, — напомнил Питер и не смог сдержать смешок — он прозвучал так неожиданно: резко, звонко и даже немного неуместно.

— Да иди ты, — беззлобно буркнул Флэш и пихнул его в бок, не сильно, по‑дружески, как толкаются в школьном коридоре, когда кто‑то сказал что‑то настолько нелепое, что остаётся только толкнуть и закатить глаза. — Никакой я не спаситель. Я просто… ну, стоял тут. И не ушёл. Это вообще не считается за подвиг. В брошюрах про героев такого пункта нет.

Питер снова хихикнул, уже не сдерживаясь.

Флэш закатил глаза, но уголки губ всё равно чуть приподнялись — как будто улыбка пыталась пробиться наружу, хотя он и делал вид, что ей тут не рады.

— Ты бы и без меня не стал, — хмыкнул он. — У тебя слишком много домашки.

Питер на секунду замер, а потом расхохотался — громко, искренне, так, что даже ворон на соседней трубе встревоженно взмахнул крыльями и подумал, видимо, что началась какая‑то новая, слишком эмоциональная часть городской жизни.

— Ладно, признаю, — вытирая выступившие от смеха слёзы, выдохнул Питер. — Лаборатная победила бы. Даже над смыслом жизни.

Флэш хмыкнул, и напряжение, которое висело между ними, как туго натянутая струна, наконец лопнуло — не с треском, а с этим странным, почти уютным звуком, когда что‑то долгое и тяжёлое наконец отпускает.

— Нет, я серьёзно, — усмехнулся Питер, — выходит, я твой должник.

Флэш коротко кивнул. А сам подумал, что сегодня всё‑таки был неплохой день. Не из тех дней, что попадают на развороты глянцевых журналов с подписью «Идеальная жизнь подростка», где все улыбаются так, будто у них по утрам вместо кофе — чистый оптимизм и плейлист из бодрых поп‑хитов. Не тот день, когда ты выходишь из дома и чувствуешь, что вот он — твой звёздный час, и весь город только и ждёт, чтобы ты его покорил.

А просто нормальный, слегка потрёпанный день. И главное — Флэш был готов поклясться (хоть на Библии, хоть на последнем выпуске любимого комикса, хоть на забытом в шкафчике учебнике по химии, который уже никто не надеялся найти), что сегодня мама ничего с собой не сделает. Что она допьёт свой чай, поправит шарф, скажет что‑нибудь сухое и колкое, от чего Флэш привычно поморщится, но внутри у него всё равно чуть потеплеет, потому что это её обычный способ говорить: «Я тут. Я справляюсь. Мы справимся».

Солнце как раз перевалило за полдень и теперь светило не торжественно, как в рекламе недвижимости, где все дома выглядят одинаково счастливыми, а по‑обычному — слепило в глаза, заставляло щуриться, напоминало, что день ещё не закончился и впереди целая куча времени, которое можно потратить на что угодно: на ерунду, на важные вещи, на просто сидение на крыше, пока не надоест.

— Ты мне ничего не должен, — буркнул Флэш, пытаясь вернуть себе привычную небрежность, будто если скажет это достаточно грубовато, то никто не заметит, как ему на самом деле приятно. — Разве что… ну, не знаю. Если вдруг в столовой будут нормальные бургеры, а не те резиновые котлеты, которые подозрительно напоминают подошву, — оставь мне один. Вот это будет по‑настоящему благородно.

— Договорились, — серьёзно кивнул Питер, хотя в глазах всё ещё плясали смешинки. — Бургер в обмен на спасение жизни. Справедливая сделка.

— Только без ананаса, — строго добавил Флэш, поднимая палец. — Это не обсуждается.

Они снова посмотрели на Квинс — на эти бесконечные улицы, на блики солнца на стёклах, на вывески магазинов, которые днём выглядели не загадочно, как вечером, а просто по‑деловому. И сегодня Флэш вдруг подумал, что не обязательно искать в каждом дне какой‑то особый смысл. Достаточно просто знать, что город шумит, что жизнь идёт, что где‑то там мама допивает свой чай, а рядом стоит Питер и можно шутить про бургеры и ананасы, и этого, пожалуй, вполне достаточно, чтобы день получился не идеальным, но хорошим.

— Пойдём? — предложил Паркер, кивая в сторону лестницы.

И когда Питер уже почти скрылся в проёме, Флэш ещё немного постоял на крыше, глядя на город, на солнечный свет, на тени, которые ложились на асфальт, и подумал, что Америка — она ведь не только про большие мечты и яркие вывески. Она ещё и про такие дни, когда два парня смеются над ерундой, не спасают мир, не ищут великих смыслов, а просто дают друг другу право сказать: «Сегодня я не герой. Сегодня я просто устал. И это нормально».

И этого, может, как раз и достаточно.

* * *

Они так и не стали с Паркером друзьями — не в том смысле, в каком это показывают в подростковых ситкомах, где к середине второго сезона все уже знают любимые вкусы друг друга в пицце и делятся паролями от стримингов. Слишком разные у них были ритмы: Флэш всё делал на скорости, ведь от темпа зависело, удержится ли он наплаву, а Питер двигался размеренно, сверяясь с внутренним компасом. Честно говоря, Флэш даже немного стыдился того своего разглагольствования на крыше. Вспоминал об этом, как о неудачном выступлении на школьном собрании, когда ты хотел сказать что‑то умное, а вышло так, что все переглянулись и сделали вид, что очень внимательно изучают расписание на стене. Он вывалил на Питера кучу мыслей, а тот просто кивнул, будто это было нормально, будто такие разговоры — обычное дело.

Иногда в коридоре Флэш коротко кивал Питеру — как знакомому, с которым однажды стоял в очереди за хот‑догом и больше ничем особенным не связан. И перестал отпускать шутки про стажировку у Старка. Не потому, что вдруг проникся, а потому что шутка просто выдохлась, потеряла остроту.

Жизнь шла вперёд и требовала решений. Надо было выбирать колледжи, листать брошюры, где студенты улыбались так, будто учёба — это сплошной праздник. Выбивать оценки у учителей, старательно изображая искренний интерес к урокам, которые ещё вчера казались совершенно бесполезными.

Флэш даже помирился с Харрисоном — не до тёплых объятий и общих планов на каникулы, а по-взрослому: через FaceTime, с долгими паузами, когда никто не торопился их заполнять. Поболтал как‑то с Мисси и понял, что она не такая невыносимая, какой казалась раньше. То ли она изменилась, то ли Флэш наконец перестал искать в каждом её слове скрытую издевку. С Дэнни он тоже попробовал найти общий язык — потратил на это ровно три минуты и понял, что все безнадежно. А сводные брат с сестрой тоже вовсе не собирались дружить с ним. И всё потихоньку вернулось на круги своя.

Питер постепенно ушёл на второй план. Не исчез, а стал частью привычного фона: вот он у доски, вот что‑то быстро записывает, вот улыбается чему‑то своему. Флэш кивал, Питер кивал в ответ — и на этом всё. В этом не было драмы. Просто разговор, который казался чем‑то важным, со временем стал просто эпизодом: моментом, когда Флэш говорил слишком много, а Питер просто стоял рядом и не делал из этого проблемы.

Так прошла неделя. Потом месяц. Дни складывались в рутину, как картонные коробки в кладовке — не слишком аккуратно, но так, что вроде бы всё на месте и можно дотянуть до следующего раза.

Они с Роуз встретили Рождество — вполне традиционное, насколько это вообще возможно, когда никто особо не старается. Индейка была полузамороженной, но всё же: она стояла на столе, пахла специями и даже пыталась выглядеть празднично, будто сама хотела, чтобы этот вечер получился. Свитера с оленями мама купила на распродаже в Target — дешёвые и колючие. Атмосфера праздника получалась через силу, но они пытались: включали рождественские плейлисты, которые звучали слишком бодро для их настроения; перебрасывались дежурными фразами вроде «вкусно» про индейку, хотя оба знали, что она суховата; делали вид, что эти дурацкие свитера — это не компромисс, а осознанный выбор.

И всё же, когда они наконец убрали тарелки, выключили мигающие огоньки и сели на диване с кружками остывающего какао, вечер вдруг стал лучше. Роуз вдруг запела какую‑то рождественскую песню — фальшиво и тихо. Флэш подхватил нарочито громко и ещё более фальшиво, будто решил, что если уж петь, то так, чтобы заглушитьвсе эти неловкие паузы, которые весь вечер висели в воздухе. Он орал строчку за строчкой, не попадая ни в ритм, ни в тональность, и делал это с таким серьёзным видом, словно исполнял национальный гимн на школьном собрании — будто от его стараний зависело, засчитают ли им этот вечер как удачный.

И мама рассмеялась. По‑настоящему и без натяжки. Не тем вежливым «ну ладно, хватит», а тем смехом, который вырывается сам, когда ты уже и не ждёшь ничего хорошего. Флэш потом часто возвращался к этому мгновению: как Роуз чуть улыбнулась, не глядя на него, будто стеснялась, что её поймали за этим коротким всплеском. Как мама смеялась, прикрывая рот ладонью, но не пытаясь спрятать радость.

Флэш запомнил этот смех как маленькую победу. Он ещё не знал, что Рождество — это чертовски опасное время для тех, кто и так был на грани.

А утром, когда праздничный блеск уже казался чуть липким, как обёртка от конфеты, которую слишком долго держали в руке, Флэш нашёл на кухонном столе записку. Аккуратно сложенный листок лежал рядом с пустой кружкой — той самой, из которой Роуз пила какао. На уголке было выведено его имя старательным почерком. Внутри было всего несколько строк. Никаких длинных объяснений, никакой драмы — просто слова, от которых мир вдруг стал слишком просторным и слишком пустым одновременно. И подпись — неровная, будто рука в последний момент дрогнула. И Флэш, держа эту записку в руках, понял, что та рождественская ночь с гирляндами, какао и фальшивым пением была не началом чего‑то лучшего, а последним островком, за который они оба цеплялись изо всех сил.

* * *

Питер Паркер так и не стал другом Флэша — да и, честно говоря, никто бы не поставил на этот дуэт в школьном тотализаторе, даже если бы такой и существовал.

И всё же, когда Флэш с воспалёнными от слёз глазами поднялся на крышу — не ради красивого вида и точно не ради вдохновения, а просто потому, что это было единственное место, где его никто не станет искать с дурацким вопросом «Ну, как ты, Томпсон?» — Питер уже был там. Сидел у самого края, смотрел на город так, будто пытался выцепить из этой панорамы хоть какой‑то намёк на порядок в мире, где расписание уроков вечно сдвигают, а учителя делают вид, что не замечают, как половина класса вообще не слушает.

Флэш хотел развернуться и уйти — сделать вид, что вообще не сюда шёл, что просто проверял, не оставили ли тут кто‑нибудь забытую куртку. Но Питер даже не обернулся. Просто чуть подвинулся, освобождая место, как будто это самое обычное дело: сегодня ты сидишь тут один, завтра — с другом.

— Тут занято? — буркнул Флэш, хотя ответ был очевиден.

Питер покачал головой, не отрывая взгляда от горизонта.

Флэш сел, подтянул колени к груди, уставился на свои кроссовки.

— Знаешь, — сказал он, не глядя на Питера, потому что если посмотреть, то слова могут рассыпаться, — мама оставила записку. Короткую. Из тех, что в фильмах всегда показывают крупным планом, чтобы зритель успел прочитать каждую букву и понять: вот оно, самое важное. А в жизни она была на обычном листе из блокнота, с такой клеткой, на которой обычно черкают что‑нибудь на уроке, когда учитель бубнит про формулы. И там было просто: «Прости». Одно слово. Как будто за всё сразу.

Питер наконец повернул голову, но не с этим ужасным выражением «о нет, мне сейчас придётся кого‑то спасать», а просто так, будто услышал что‑то, что нельзя пропустить мимо ушей.

— И знаешь, что самое дурацкое? — Флэш хмыкнул, но смех не получился, застрял где‑то посередине и вышел как сухой кашель. — Я всё утро ходил по дому и думал: а вдруг она просто вышла. За кофе. Или за молоком. У нас молоко вечно заканчивалось в самый неподходящий момент, и мама всегда ворчала: «Ну вот, опять в магазин», будто это была главная несправедливость вселенной. И я стоял у двери и ждал, что она сейчас повернёт ключ, зайдёт, скажет: «Где мои ключи? Опять положила не туда», и всё станет как раньше.

Он замолчал, потому что «как раньше» звучало сейчас как что‑то из другой жизни — как реклама хлопьев, где все улыбаются и знают, что день будет хорошим.

Питер не стал говорить ничего про «ты не один» или «всё будет нормально». Не полез с объятиями, не начал сыпать цитатами из брошюр, которые раздают в актовом зале. Просто протянул Флэшу смятый батончик, который нашёл у себя в рюкзаке.

— Держи. Он, наверное, уже твёрдый, как кирпич. Но вроде ещё съедобный.

Флэш взял батончик, покрутил в пальцах, потом сунул в карман. Не потому, что не хотел есть, а потому, что жест вдруг оказался слишком правильным. Как будто в мире, где одно слово на листке из блокнота может всё сломать, есть ещё такие простые вещи: кто‑то сидит рядом, не задаёт лишних вопросов и протягивает батончик, даже если тот уже не первой свежести.

— Спасибо, — пробормотал Флэш.

Они снова уставились на город. Огни Квинса мигали без всякого пафоса, просто делали свою работу. Где‑то внизу сигналила машина, кто‑то смеялся слишком громко, пытался доказать себе, что ему весело. Обычная американская жизнь — шумная, неровная, с кучей мелочей, которые не складываются в красивую картинку, но из которых, видимо, и состоит день.

— Иногда, — тихо сказал Питер, — кажется, что если ты будешь сидеть очень тихо, то плохое просто пройдёт мимо. Как контролёр в автобусе: заглянет, посмотрит на билеты, решит, что тут всё в порядке, и пойдёт дальше.

Флэш фыркнул — на этот раз почти искренне.

— Ага. Только вот он всё равно подходит именно к тебе.

Питер чуть улыбнулся, совсем чуть‑чуть, так, что и не поймёшь, улыбка это или просто тень от фонаря легла удачно.

— Зато потом можно сказать: «Прошёл. Я тут. Ещё один день».

Флэш кивнул. Не потому, что поверил в эту философию, а потому, что она хотя бы не требовала от него быть сильнее, чем он есть. Не предлагала «собраться» или «быть мужчиной». Просто: день прошёл. Ты его пережил. И рядом кто‑то, кто не делает вид, что всё прекрасно, но и не смотрит на тебя так, будто ты вот‑вот развалишься.

Они сидели и смотрели на город, пока небо не стало серым, а воздух — совсем холодным. Потом Питер встал, потянулся, будто только что не слушал то, от чего у большинства людей опускаются руки, а просто посидел на крыше, потому что захотелось.

— Пойдём, — сказал он. — Внизу, наверное, опять что‑то происходит. Кто‑нибудь опять уронит поднос в столовой, кто‑то будет спорить про домашнее задание, кто‑то сделает вид, что он тут главный. Обычный день.

Флэш поднялся, сунул руки в карманы, почувствовал в одном из них этот батончик — твёрдый, помятый, но всё ещё там.

— Обычный день, — повторил Томпсон.

И на этот раз фраза не звучала как утешение. Звучала как план. Как что‑то, за что можно держаться, пока не придумаешь следующий шаг.