Нейтири: Первая песнь (гет)

Часть первая: Арифметика возраста

Нейтири исполнилось пять лет в день, когда большой паук-охотник — тот вид, которому На'ви дали имя талиокан, что примерно переводится как «восьминогий наглец», хотя Нгуро настаивал на варианте «тот, кто думает, что ему все должны», — забрался в камеру Тейки и устроился прямо на её рабочем столе.

Не на краешке. Не в уголке, где лежали старые, просроченные травы, которые всё равно никто не собирался использовать. Нет. Он устроился ровно посередине, на самой драгоценной деревянной доске, где Тейка обычно толкла свои составы. Его восемь мохнатых, угловатых ног, каждая толщиной с палец взрослого На'ви, аккуратно подогнулись под брюхо. Он сидел с видом существа, которое нашло идеальное место и не намерено обсуждать этот вопрос ни с кем.

Тейка обнаружила его на рассвете, когда пришла за новой порцией сушёных цветов та'ланги для отвара, который она готовила для беременной Нинам. Она отодвинула плетёную занавеску, вошла в камеру, сделала два шага и остановилась.

Реакция старой повитухи на неожиданных гостей в её рабочем пространстве была отработана десятилетиями практики и укладывалась в чёткую, как ритуальная песня, последовательность: пауза, оценка угрозы, решение. Никакой суеты. Никаких криков. Крики, как она любила повторять молодым матерям, — это трата энергии, которую можно применить с большей пользой.

Тейка стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на паука. Паук, со своей стороны, смотрел на неё — или делал вид, что смотрит: с восемью глазами, расположенными в два ряда, понять это было сложно. Его передние лапы — те, что покороче, с чувствительными волосками на кончиках — чуть шевельнулись, пробуя воздух. Он тоже оценивал её.

Оценка угрозы заняла примерно две секунды.

Талиокан был большим. Размах его ног достигал почти метра, а тело было размером с хорошую обеденную миску. Его хелицеры — крючковатые, блестящие, влажные — могли прокусить кожу На'ви до крови. Яд у него был, но не смертельный: Тейка знала его действие. Жжение, онемение, отёк. Один молодой охотник три года назад случайно наступил на такого в лесу и потом два дня ходил с рукой, похожей на раздутый плод дерева-бутылки. Но талиоканы не охотились на На'ви. Они охотились на мелких лесных грызунов, на больших жуков, иногда — на зазевавшихся ящериц. Этот пришёл не есть.

Решение было принято немедленно.

Тейка взяла деревянную лопатку — длинный, плоский инструмент для перемешивания составов, вырезанный из сердцевины железного дерева и отполированный годами использования до маслянистого блеска. Он был длиной примерно в её руку, с широким, закруглённым концом. Идеальный инструмент для того, чтобы вежливо, но настойчиво указать непрошеному гостю направление к выходу.

Она подошла к столу. Не крадучись, но и не топая. Спокойно, ровно. Её движения были плавными и уверенными — именно такими, которые не провоцируют хищника на защитную реакцию.

— Ты занял моё место, — сообщила она пауку.

Паук не ответил. Возможно, потому что не понимал язык На'ви. Возможно, потому что ему было всё равно.

Тейка аккуратно подвела лопатку под его брюхо — не тыкая, не ударяя, а именно подводя, как подводят ладонь под уснувшего младенца, чтобы перенести его в колыбель. Движение было отработанным: она проделывала это не в первый раз. Талиоканы вообще питали какую-то необъяснимую слабость к её камере. Может быть, дело было в тепле от очага. Может быть — в запахе трав. А может быть, им просто нравилось её общество.

Паук недовольно шевельнул лапами, но не стал сопротивляться. Он позволил снять себя со стола — с тем чувством собственного достоинства, которое не позволяло ему унизиться до драки с существом, вооружённым кухонной утварью. Тейка, держа лопатку с пауком на вытянутой руке, прошествовала к выходу из камеры и методично, без паники и без спешки, выпроводила его на внешний корень. Талиокан медленно, с достоинством удалился — перебрался на соседнюю ветку, нашёл там удобную развилку и устроился снова, всем своим видом показывая, что он с самого начала хотел сидеть именно здесь, а на столе у Тейки просто разминался.

Нейтири, которая в то утро зашла к Тейке за совершенно другим делом — а именно за новой порцией мази от ушибов, потому что старая закончилась, а ушибы продолжали появляться с завидной регулярностью, — наблюдала за всей этой сценой от входа, затаив дыхание. Она стояла, приоткрыв рот, и её хвост замер в той особой неподвижности, которая означала высшую степень интереса.

Когда паук скрылся в листве, она выдохнула и шагнула внутрь.

— Ты не боишься? — спросила она с тем особым оттенком голоса, в котором восхищение боролось с любопытством.

— Чего? — спросила Тейка, возвращая лопатку на её законное место у очага. Она вытерла руки о кожаный фартук, который носила всегда и который был покрыт таким количеством пятен разного цвета, что по нему можно было изучать всю фармакопею Оматикайя.

— Его. — Нейтири кивнула головой в сторону ветки, где скрылся паук. — Он большой. Очень большой. У него восемь ног и эти... штуки у рта. И он занял твой стол. Твою территорию.

— Он большой, — согласилась Тейка, возвращаясь к своим травам и начиная осматривать их — не испортил ли наглец что-нибудь своими мохнатыми лапами. Она перебирала пучки сушёных стеблей, нюхала их, отбрасывала те, что потеряли запах. — Это правда. Но он пришёл не есть меня.

— А зачем он пришёл?

— Греться. У меня здесь тепло. Очаг греет стену, стена греет стол. Он нашёл самое тёплое место во всём Дом-Древе и решил, что оно его.

Нейтири нахмурилась, обдумывая услышанное. Ей потребовалось несколько секунд.

— Подожди. Он пришёл греться. Но он занял твоё место. Ты это так спокойно... приняла?

— Я его не приняла. Я его выпроводила, — резонно заметила Тейка, пересыпая какой-то порошок из одной миски в другую. — Но я не боялась. Это разные вещи.

— А как ты отличаешь? — Нейтири подошла ближе и села на корень у стены — тот самый, на котором всегда сидела, когда приходила к Тейке за историями или за очередной порцией целебной мази. Она поджала под себя ноги, положила локти на колени и приготовилась слушать. — Как ты отличаешь, кто пришёл греться, а кто пришёл... ну...

— Съесть меня?

— Ну да.

Тейка отложила порошок. Она посмотрела на Нейтири — не как на ребёнка, который задаёт детские вопросы, а как на человека, которому нужен настоящий ответ.

— По поведению, — сказала она. — Тот, кто хочет тебя съесть, не расслабляется. Он весь — как натянутая тетива. Каждая мышца готова. Каждый глаз следит. Он оценивает тебя — не как часть пейзажа, а как цель.

Она взяла пучок травы и начала перебирать стебли, удаляя испорченные.

— А этот — ты видела? Он сидел совершенно спокойно. Лапы поджал. Глаза прикрыл. — Она фыркнула. — Он даже не потрудился сделать вид, что я ему интересна. Я для него была не угрозой и не добычей. Я была просто... досадной помехой его комфорту. Он занял удобное место.

— Он занял Твоё место, — снова подчеркнула Нейтири, которую этот аспект ситуации явно задевал больше всего.

— Да. Что неприлично. — Тейка кивнула, соглашаясь. — Но не опасно. — Она сделала паузу, снимая с пальцев остатки травяной трухи. — Не всё, что неприлично, опасно. И не всё, что опасно, неприлично. Это разные вещи, и полезно уметь их различать.

Нейтири усвоила эту мысль — было видно, как она оседает в ней, занимая какую-то полочку в голове. Потом, как это часто бывало, она резко сменила тему. Её мысли никогда не ходили по прямой. Они скакали, как горные икраны по скалам.

— Я пришла за мазью, — сказала она. — Моя закончилась.

— Опять упала? — спросила Тейка без особого удивления.

— Нет! — с некоторой обидой в голосе сказала Нейтири. — Я не каждый раз падаю.

— Раз в два-три дня, — сказала Тейка, доставая с полки глиняный горшочек с густой, зеленоватой массой. — Это «не каждый раз», согласна.

— Четыре дня, — поправила Нейтири.

— Что — четыре?

— Я не падала уже четыре дня. Это рекорд.

Тейка посмотрела на неё поверх горшочка.

— Поздравляю, — сказала она. — Держи мазь. Наноси тонким слоем. Не ешь, даже если пахнет съедобно — это не съедобное. И не давай никому пробовать на вкус.

— Кому я могу дать пробовать мазь на вкус?!

— С тобой никогда не знаешь, — сказала Тейка.

Нейтири взяла горшочек, но не ушла. Она сидела на своём корне, вертела горшочек в руках и явно хотела спросить что-то ещё. Что-то, что крутилось у неё в голове с самого утра и не давало покоя.

— Тейка, — сказала она наконец.

— Что ещё?

— Я пришла не только за мазью.

— Я догадалась. Люди, которые приходят только за мазью, берут её и уходят. Ты — сидишь.

Нейтири набрала в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в воду.

— Я пришла спросить про ритуал Первого Слушания. Мама сказала, что скоро. Может быть, даже в этом месяце. Но она говорит очень... очень серьёзно. И непонятно. Как будто она уже говорит с Эйвой, а я просто стою рядом и ловлю обрывки.

Тейка посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вздохнула — не раздражённо, а как вздыхают перед тем, как сделать что-то неофициальное и немного сожалея об этом.

— Это надо спросить у тсахик, — сказала она. — Я не тсахик. Я повитуха.

— Но ты знаешь.

— Я много чего знаю. Не всё положено говорить детям.

— Тейка. — Нейтири посмотрела на неё так прямо и так честно, как умела только она. — Ты знаешь меня с первой минуты моей жизни. Ты сама мне это говорила. Сто раз. Ты принимала меня. Ты видела меня раньше, чем мама. Если не ты, то кто?

Это был удар ниже пояса, и обе это понимали. Тейка долго молчала, пересыпая порошок из одной плошки в другую. Потом поставила плошку на стол, вытерла руки о фартук и села напротив Нейтири — на другой корень, напротив.

— Ладно, — сказала она. — Слушай.

Она помолчала немного, собирая слова. Когда Тейка говорила о серьёзных вещах, она не импровизировала. Она выбирала каждое слово, как выбирают травы для сложного состава: одно не то — и всё испорчено.

— Ты знаешь, что такое Эйва? — спросила она.

— Сеть жизни. Она связывает всё. Все деревья, всех зверей, всех На'ви. Всё, что живо — и всё, что было живо когда-то. Как... как паутина, только из энергии. Из памяти.

— Хорошо. — Тейка кивнула. — Правильно. Мама научила. Теперь — дальше. Каждый На'ви — часть этой сети. Ты родилась в ней, ты живёшь в ней, ты умрёшь в ней. Это данность. Но часть эта — пассивная. Ты существуешь в ней, как рыба в реке: она — часть реки, вода проходит сквозь её жабры, но она не управляет течением. Она просто плывёт.

Она взяла горсть сушёных ягод и начала неспешно перебирать их.

— Ритуал Первого Слушания — это когда ты впервые соединяешься с Эйвой намеренно. Не просто живёшь в ней, а сознательно прикладываешь свой цэ'хэйлу к Древу Душ и слушаешь. Открываешь канал. И тогда — ты уже не просто рыба в реке. Ты становишься кем-то, кто может чувствовать течение. Понимать его. И, возможно, когда-нибудь — направлять.

— И что я услышу?

— Разное. — Тейка осторожно выбирала слова. — Эйва не говорит одинаково со всеми. Она — не старейшина на совете, который повторяет одно и то же каждому вошедшему. Одним она показывает образы — яркие, как сон, который не забываешь. Другим — ощущения: холод, тепло, чьё-то прикосновение, запах. Третьим — тишину. Ничего. Полную тишину, как в глубокой пещере.

— Это плохо? Тишина?

— Нет. — Тейка покачала головой. — Это не значит, что Эйва их отвергает. Это значит, что им нужно больше времени, чтобы научиться слушать. Как ребёнку, который учится различать голоса в шуме ветра. Сначала — просто шум. Потом — звук. Потом — слова. Это приходит постепенно.

Она посмотрела на Нейтири.

— А мне что покажет?

— Этого я не знаю. Этого никто не знает. Даже твоя мать, хотя она — тсахик и слышит больше всех нас. Эйва не советуется с нами о своих планах.

— Но ты можешь угадать? — Нейтири подалась вперёд, и её глаза горели тем самым нетерпеливым огнём, который появлялся у неё каждый раз, когда она была на пороге чего-то важного. — Пожалуйста. Ты старая, ты мудрая, ты всё про всех знаешь. Угадай.

Тейка посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Таким, каким смотрят на человека, которому сейчас скажут правду, и эта правда может не понравиться.

— Нейтири, — сказала она наконец, и её голос стал тише и глубже. — Я знаю тебя с первой минуты твоей жизни. Я принимала тебя. Ты родилась быстрее, чем твоя мать успела испугаться. Ты закричала раньше, чем я успела тебя перевернуть. Ты схватила меня за палец с такой силой, что я потом полдня не могла разогнуть руку. И всё это время — все эти пять лет — ты не переставала удивлять меня.

Она помолчала, как будто решая, стоит ли договаривать.

— Ты не из тех, кому Эйва показывает пустоту. Это я знаю точно. И это не обязательно хорошая новость.

В камере повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как в соседней камере потрескивает очаг и как где-то далеко внизу плачет младенец.

— Почему? — тихо спросила Нейтири.

— Потому что Эйва показывает серьёзные вещи серьёзным людям, — сказала Тейка. — А серьёзные вещи — они тяжёлые. Они не всегда красивые. Иногда они пугают. Иногда от них хочется закрыться и никогда больше не открывать глаза. Но Эйва не показывает того, что ты не сможешь вынести. Это её закон.

Нейтири молчала. Она смотрела на свои руки, на горшочек с мазью, на старые пятна на фартуке Тейки. Что-то в ней переваривало услышанное — медленно, основательно.

— Значит, я серьёзный человек, — сказала она наконец.

— Получается, так.

— Это хорошо? В пять лет — быть серьёзным человеком?

Тейка посмотрела на неё. И — в первый раз за весь разговор — что-то в её лице смягчилось. Не улыбка — Тейка редко улыбалась, — но что-то похожее на тёплое, почти материнское выражение.

— В пять лет, — сказала она, — ты уже спрашиваешь такие вопросы, которые некоторые взрослые не задают себе всю жизнь. Так что — да. Наверное, хорошо. Но трудно.

Нейтири переварила и это. Потом встала, спрятала горшочек с мазью в свою поясную сумку и направилась к выходу. У самой занавески она остановилась.

— Тейка.

— Что?

— Спасибо. За то, что рассказала. И за то, что не стала говорить «это надо спросить у тсахик».

— Я сказала.

— Но потом всё равно рассказала.

Тейка хмыкнула и вернулась к своему столу.

— Иди уже, серьёзный человек. И не падай до ритуала. Хотя бы три дня. Я не хочу, чтобы ты подошла к Древу Душ вся в синяках. Эйва этого не оценит.

— Четыре, — поправила Нейтири, уже отодвигая занавеску.

— Что — четыре?

— Я не падала уже четыре дня. Я же говорила. Это рекорд.

И она исчезла, оставив Тейку стоять у стола с пучком травы в одной руке и лопаткой для пауков в другой.

Старая повитуха проводила её взглядом. Потом посмотрела на то место, где сидел талиокан, потом — на стену, где биолюминесцентные нити пульсировали в своём вечном, медленном ритме.

— Эйва, помилуй нас всех, — сказала она тихо, но не без нежности. — Ты создала её. Тебе с ней и разбираться.

И с этими словами она вернулась к работе.

Часть вторая: Пять лет — это серьёзный возраст

Пять лет — это серьёзный возраст.

Не настолько серьёзный, чтобы считаться взрослым — до этого было ещё очень далеко, примерно как до горизонта: сколько ни иди, он всё отодвигается. Большинство вещей, которые делали взрослые, были Нейтири либо категорически запрещены, «Не трогай церемониальный нож отца, он острый!», либо физически недоступны по причине роста. Она была меньше большинства взрослых охотников примерно втрое, что само по себе являлось вопиющей несправедливостью, на которую Нейтири регулярно и громко указывала окружающим и которую окружающие с неизменным, выводящим из себя спокойствием игнорировали.

Это был заговор. Нейтири была в этом уверена.

— Я вырасту, — заявляла она с той особой, чеканной интонацией, которой обычно объявляют о неизбежных природных явлениях — таких как восход Полифема или сезон дождей. Она стояла, уперев руки в бока, на нижнем корне у центральной площади, и смотрела на Нгуро снизу вверх.

— Конечно, — соглашался Нгуро, не отрываясь от своего занятия. Он чинил сеть.— Конечно, вырастешь. Это биология.

— И тогда буду большой. Очень большой. Как ты.

— Несомненно.

— Может быть, даже больше.

— Природа, — осторожно сказал Нгуро, — обычно устанавливает некоторые ограничения на этот счёт. Но я не исключаю. С твоим упрямством ты можешь договориться даже с природой.

— Больше Цу'тея, — добавила Нейтири с мстительным удовлетворением.

Нгуро отложил сеть и посмотрел на неё.

— Цу'тей, — сказал он с расстановкой, — на три головы выше тебя сейчас, маленькая. Если быть точным, на три с половиной. Я мерил. Это надо очень много расти.

— Я буду стараться, — сказала Нейтири тоном человека, который ставит перед собой амбициозную, но достижимую цель.

— Я не сомневаюсь. — Нгуро вздохнул и вернулся к сети.

Цу'тей — которому в то время было лет восемь, может, чуть больше, никто не считал точно, а сам Цу'тей считал подсчёт возраста занятием для детей и стариков — уже тогда имел все признаки будущего первого воина клана. Он был высоким для своего возраста, быстрым, гибким, с той особой, чуть ленивой грацией хищника, которая бывает у людей, точно знающих своё место в мире и не испытывающих потребности никому ничего доказывать. Его отец, Тарсу'к, был одним из лучших охотников Оматикайя, и Цу'тей с раннего детства впитывал его уроки — не столько слова, сколько то, как отец двигался, как держал лук, как смотрел на лес. Это было у него в крови.

К Нейтири он относился с тем специфическим, чуть небрежным великодушием, которое старшие дети иногда проявляют к младшим, когда хотят показать, что они уже взрослые, но ещё помнят, каково это — быть маленьким. В целом благожелательно, но с чётким пониманием, что они существуют в принципиально разных категориях бытия. Как икран и лесной паук: оба — создания Эйвы, оба — часть леса, но летают на разных высотах.

— Ты опять с ней разговариваешь? — спросил он как-то у Нгуро, когда Нейтири убежала по каким-то своим, не терпящим отлагательства делам — кажется, пытаться ловить семена Древа Душ, которые в тот день особенно густо летели с западной стороны. Цу'тей подошёл неслышно, как всегда — он вообще двигался так, что даже Нгуро, при всём его опыте, не всегда его слышал заранее.

— Как видишь, — ответил Нгуро. Он сидел на том же корне и продолжал возиться с сетью.

— Каждый день.

— Почти.

— Зачем? — В голосе Цу'тея звучало искреннее, неподдельное недоумение. Не враждебность — просто непонимание. Как если бы он увидел человека, который каждый день ходит к ручью и разговаривает с водой.

Нгуро отложил сеть. Он посмотрел на Цу'тея — не как на ребёнка, а как на будущего воина, которому полезно иногда слышать правду.

— Она интересная, — сказал он просто.

Цу'тей посмотрел в ту сторону, куда убежала Нейтири — туда, где между корнями ещё колыхался воздух, потревоженный её стремительным бегом.

— Она маленькая, — сказал он. — И шумная. Очень шумная. Иногда у меня от неё звенит в ушах.

— Это не противоречит «интересной», — заметил Нгуро. — Шумные люди часто бывают интересными. Тихие — тоже, но по-другому.

— Она постоянно лезет куда не надо. — Цу'тей скрестил руки на груди, принимая позу человека, который излагает неопровержимые факты. — На прошлой неделе она залезла на верхний корень у восточной стены. Тот, который с трещиной. Тот, с которого даже взрослые не всегда спускаются без посторонней помощи. Она залезла туда, потому что «хотела посмотреть, что там».

— И?

— И она упала. Синяк на пол-лица.

— Встала, — сказал Нгуро. — По-моему, она даже не плакала. Только ругалась.

— Это не аргумент. — Цу'тей нахмурился. — «Встала» — это не аргумент, когда речь идёт о том, что она могла свернуть себе шею.

Нгуро долго молчал. Он смотрел на сеть в своих руках, но мысли его были далеко — может быть, в его собственной юности, когда он тоже падал с корней и тоже вставал. А может быть, ещё дальше — в тех временах, когда он сам был молодым воином и ловил маленького Эйтукана, который точно так же лез куда не надо.

— На Пандоре, — сказал он наконец тихо, почти задумчиво, — «встала» — лучший аргумент из всех существующих. Может быть, единственный, который по-настоящему имеет значение.

Цу'тей подумал. Его лицо — уже тогда красивое, с резкими, чёткими чертами, которые позже сделают его одним из самых заметных воинов клана, — оставалось серьёзным. Он не спорил. Но и не соглашался. Он просто складывал эту мысль куда-то в копилку своего опыта — на будущее.

Потом он ушёл с видом человека, который не согласен, но устал спорить. Или, может быть, с видом человека, который подозревает, что старый охотник прав, но ещё не готов это признать.

Нгуро посмотрел ему вслед. Мальчик двигался красиво — плавно, экономно, каждый шаг точно туда, куда нужно. Из него выйдет хороший воин. Может быть, лучший. Но пока он слишком уверен в собственной правоте, чтобы учиться у неправильных мест.

Потом Нгуро подумал о Нейтири. И усмехнулся про себя.

У неё такая же проблема. С точностью до наоборот. Но у неё хотя бы есть любопытство — дикое, неутолимое, всепоглощающее любопытство ко всему, что движется, светится, шумит или просто существует. Это лечит многое. Почти всё.

К пяти годам Нейтири умела следующее.

Ходить по корням Дом-Древа на всех уровнях, включая верхние — чисто, быстро, в темноте и на свету, с открытыми глазами и с закрытыми. Последнее было её собственным изобретением: она говорила, что так «интереснее», и никто не мог с ней поспорить. Она могла пройти весь маршрут от их камеры до центральной площади, ни разу не открыв глаз, ориентируясь только по памяти ног и по изменению текстуры коры. Это была целиком и полностью заслуга Сильванин, которая занималась с ней все эти годы с той спокойной, неумолимой методичностью, на которую только была способна — а способна она была на многое. Сильванин никогда не кричала на неё. Она просто ждала. И это было страшнее любого крика.

Ходить по лесу снаружи — по земле и по нижним ветвям — под присмотром взрослых охотников, которых Эйтукан периодически приставлял к дочерям. Это были не няньки — нянек Нейтири не признавала с младенчества. Это были именно охотники: люди, которые могли не только присмотреть, но и научить. Показать, как читать следы на влажной земле. Объяснить, почему ветка хрустнула именно так, а не иначе. Рассказать, какой запах означает опасность, а какой — просто цветущий куст.

Различать примерно сорок видов растений нижнего яруса. Она знала, какие из них съедобны, и могла отличить съедобную ягоду от ядовитой не только по виду, но и по запаху, и — один раз, на свою беду — по вкусу, после чего полдня плевалась и пила отвар, который приготовила Тейка. Знала, какие лечебны и от чего именно: этот лист — от жара, этот корень — от боли в животе, эта смола — если смешать с водой, получится мазь от ушибов, своих ушибов у неё было достаточно, чтобы проверить. Знала, какие ядовиты и как их избегать. И знала несколько растений, которые не делали ничего полезного — не лечили, не кормили, не убивали, — но были красивы. Просто красивы. И они существовали и, по мнению Нейтири, имели на это полное право.

Различать следы — ещё плохо, но уже что-то. Нгуро учил её этому с того самого момента, как она начала выходить в лес: показывал вмятины в земле, отпечатки когтей на коре, сломанные ветки. Он говорил, что читать следы — это как учиться читать слова: сначала ты видишь просто беспорядочные чёрточки, грязь, не имеющую смысла. Потом начинаешь различать буквы. Потом складываешь их в слова. А потом — читаешь целую историю: кто прошёл, когда, с какой скоростью, был ли он сыт или голоден, спокоен или напуган. Нейтири была на стадии «вижу буквы, но не всегда складываю в слова». Иногда у неё получалось. Чаще — нет. Но она не сдавалась.

Стрелять из лука — плохо. Совсем плохо. Лук для неё был пока слишком большим — специальный, детский, который сделал для неё отец, но всё равно слишком большим. Тетива требовала такого натяжения, на которое у пятилетних рук просто не хватало силы, и Нейтири каждый раз, натягивая её, чувствовала, как мышцы дрожат от напряжения. Её стрелы летели куда угодно, кроме цели. В этом было что-то почти мистическое: она могла целиться в центр мишени с расстояния в десять шагов и попасть в корень на высоте двух метров над мишенью. Или в дерево позади. Или — один раз — в собственную сумку, которая лежала в стороне. Это было обидно. Она компенсировала это количеством: стреляла много, выпуская стрелу за стрелой в надежде, что хоть что-нибудь, по чистой случайности, попадёт куда надо. Иногда попадало. Чаще — нет.

Нгуро говорил, что это вопрос практики. Сильванин говорила, что это вопрос терпения. Эйтукан говорил, что это вопрос силы рук, и заставлял её тренироваться с тетивой без стрел — просто натягивать и держать, натягивать и держать. Нейтири ненавидела это упражнение всеми фибрами своей души. Но делала. Каждый день. Потому что если есть хоть малейший шанс, что это поможет ей попасть в цель — она была готова терпеть.

Петь — хорошо. Это было, пожалуй, единственное, что давалось ей с первого раза и без видимых усилий. Голос у неё был особенный — не «красивый» в том традиционном смысле, в каком красивы песни взрослых певиц у вечернего костра: ровные, плавные, успокаивающие. Её голос был точным. Она попадала в ноты, которые большинство детей её возраста промахивали, не потому что старалась, а потому что просто слышала их иначе — яснее, отчётливее. Мо'ат учила её песням Оматикайя с тех пор, как та начала говорить, и теперь, в пять лет, Нейтири знала их больше, чем любой ребёнок её возраста. Она не запоминала их специально — просто один раз услышанная мелодия оставалась в ней навсегда, как камень на дне ручья. Она могла напеть погребальную песнь, которую слышала один раз два года назад. Могла воспроизвести сложный ритуальный речитатив, который Мо'ат пела в полголоса, перебирая травы. Это было её тайное богатство — то, что она почти никому не показывала.

И — самое важное — слышать.

Не ушами. Ушами она тоже слышала прекрасно: лесные звуки уже начинали складываться для неё в язык, пусть пока ещё непонятный, полный пробелов и загадок. Она могла отличить крик глашатая от крика ночника. Могла услышать шаги паяяма за тридцать метров. Могла определить по шороху в кроне, просто ли это ветер или там кто-то есть.

Но было другое слышание. То, которое Мо'ат называла первым признаком связи с Эйвой: ощущение, что мир вокруг тебя — живой. Не в биологическом смысле — что деревья растут, звери бегают, листья дышат, — а в смысле присутствия. Что ты никогда, ни на секунду не один в лесу, даже если рядом никого нет. Что за каждым стволом, под каждым корнем, в каждом порыве ветра что-то есть — не голос, не лицо, а просто... внимание. Тихое, спокойное, бесконечно терпеливое внимание. Как будто кто-то очень большой и очень старый смотрит на тебя — не оценивая, не судя, просто зная, что ты здесь.

Нейтири чувствовала это с раннего детства. Она не знала, что это не у всех так. Она думала, что все ходят по лесу с этим ощущением — как будто лес смотрит им в спину и улыбается.

Мо'ат знала об этом. И ждала. Она была терпеливой женщиной — цакрем вообще терпеливы, их работа требует умения ждать: ждать, пока созреет отвар, пока прорастёт семя, пока откроется смысл видения. Но это ожидание было особенным. Она ждала знака.

Этот знак пришёл за три дня до пятого дня рождения Нейтири. В виде семени.

Часть третья: Семя

Это случилось во дворе Дом-Древа, в самый обычный полдень, который ничем не предвещал, что станет важным.

Солнце стояло высоко, пробиваясь сквозь крону тысячами золотых лучей. Воздух был тёплым и влажным, пахнущим мхом и смолой, и в нём лениво кружилась пыльца. Где-то вдалеке перекрикивались птицы, обсуждая свои птичьи дела. Старики сидели в тени на нижних корнях и о чём-то негромко беседовали, изредка посмеиваясь. Дети играли в салки между корнями, и их звонкие голоса эхом разносились под сводами Дом-Древа.

Нейтири сидела на корне у восточной стены, занимаясь делом, которое называлось «починка рыболовной сети». В реальности это выглядело как «героическая, но безнадёжная борьба с клубком нитей, которые каким-то непостижимым образом запутывались всё сильнее с каждой минутой». Сеть, которой она занималась, принадлежала Нгуро. Он совершил ошибку, попросив её о помощи. Вернее, он сказал: «Не хочешь попробовать починить сеть? Это хорошее упражнение для пальцев». Нейтири, которая обожала пробовать что-то новое, немедленно согласилась.

Теперь Нгуро сидел рядом на соседнем корне и смотрел на происходящее с тем особым выражением лица, которое бывает у человека, совершившего ошибку, полностью её осознавшего, но ещё не решившего, как именно её исправлять — смеяться, плакать или просто молча смотреть. Он выбрал последнее. Это был самый безопасный вариант.

Нейтири затянула ещё один узел. Узел получился там, где никакого узла быть не должно. Более того — он затянулся с какой-то зловещей окончательностью, словно объявляя себя частью сети на вечные времена.

— Может быть, — сказал Нгуро осторожно, наклоняясь вперёд и протягивая руку, — дай-ка я покажу...

— Я справляюсь, — отрезала Нейтири, дёргая за нить с такой силой, что вся сеть угрожающе затрещала.

— Конечно. Я вижу. Просто...

— Тут нить запуталась. Понимаешь? Она сама. Я её даже не трогала почти. Она просто — раз! — и запуталась.

— Вижу.

— Это не моя вина. — Нейтири подняла на него взгляд, в котором читалась смесь упрямства и мольбы: «Пожалуйста, скажи, что это не моя вина».

— Нет, конечно. — Нгуро вздохнул. — Нити, — сказал он с философской интонацией, — как правило, не путаются сами. Им нужна помощь. Руки. Иногда — очень решительные руки.

Нейтири прекратила дёргать сеть и посмотрела на него.

— Ты намекаешь, что это я?

— Я, — дипломатично сказал Нгуро, — просто наблюдаю за явлениями природы. Без выводов.

— Я починю, — заявила Нейтири, возвращаясь к своему занятию с удвоенной энергией. — Вот увидишь. Я распутаю этот узел, потом этот, потом соединю всё как надо. Это просто. Это как... как...

— Как распутывать рыболовную сеть, — подсказал Нгуро.

— Именно.

— Которую ты сама же и запутала.

— Случайно!

— Конечно. Я просто уточняю.

Они помолчали. Нейтири боролась с сетью. Сеть, судя по всему, побеждала. Её пальцы — маленькие, но ловкие — перебирали нити, пытаясь найти логику в этом хаосе, и не находили.

— Нгуро, — сказала она наконец, и её голос прозвучал чуть тише обычного.

— Что?

— Как ты думаешь, я когда-нибудь научусь? Ну... не сети чинить. А... всему? Всему, что нужно уметь?

Нгуро посмотрел на неё внимательнее. Вопрос был не про сеть. Сеть была просто поводом.

— Ты про ритуал, — сказал он.

Нейтири дёрнула плечом — неопределённо. Но не стала отрицать.

— Я не знаю, что Эйва мне покажет, — сказала она, глядя в сеть. — И готова ли я. Мама говорит — готова. Тейка говорит — готова. Все говорят — готова. Но откуда они знают? Может быть, Эйва посмотрит на меня и скажет: «Нет, эта ещё маленькая. Эта ещё сети чинить не умеет. Пусть приходит через пять лет».

— Эйва, — сказал Нгуро, — не судит о тебе по твоему умению чинить сети.

— Откуда ты знаешь?

— Я стар, — сказал он просто. — Я много чего знаю.

— Ты знаешь, что она мне покажет?

— Нет. Этого никто не знает.

— Но ты можешь предположить?

Нгуро долго молчал, глядя куда-то вдаль — туда, где между корнями Дом-Древа был виден кусочек неба.

— Я предполагаю, — сказал он наконец, — что она покажет тебе что-то важное. Что-то, что имеет отношение не только к тебе. Что-то, что имеет отношение ко всем нам.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я знаю тебя пять лет, — сказал Нгуро. — И за эти пять лет я понял одну вещь: ты не создана для мелочей. Ты создана для больших вещей. И Эйва это знает.

Нейтири хотела что-то ответить. Но именно в этот момент появилось семя.

Она заметила его боковым зрением — маленькое, полупрозрачное, белёсое, медузообразное. Оно спускалось с верхних ветвей, медленно, почти торжественно, как будто у него не было никакой спешки и вообще никаких дел, кроме как плыть по воздуху и наслаждаться полуденным солнцем. Семена Дерева Душ — атолфонит, «белые странники», как их называли дети, или «дыхание Эйвы», как их называли старики, — появлялись над Дом-Древом регулярно. Дерево было недалеко, и его семена разносились ветром по всей территории клана. Обычно они просто плыли по своим делам, никого особенно не трогая и нигде особенно не задерживаясь.

Но это семя вело себя иначе. Оно не просто плыло по ветру. Оно... выбирало. Нейтири видела, как оно остановилось на мгновение в нескольких метрах от неё, слегка покачиваясь в воздухе, словно раздумывая, а потом — медленно, с той чёткостью намерения, которая в растительном существе казалась почти жутковатой, — направилось прямо к ней.

Нейтири замерла. Сеть выпала из её рук.

Семя опустилось. Зависло на уровне её лица — так близко, что она чувствовала исходящее от него лёгкое, едва уловимое тепло. Его щупальца-ворсинки, тонкие, как паутина, чуть шевелились в воздухе. А потом — с той неспешной грацией, с какой падает последний лист в сезон листопада, — оно опустилось прямо в её раскрытую ладонь.

Нейтири перестала дышать. Семя сидело в её ладони — лёгкое, почти невесомое, тёплое. Оно пульсировало — едва заметно, медленно, в каком-то своём собственном ритме, который не имел ничего общего ни с её дыханием, ни с ветром, ни с чем-либо ещё.

Нгуро, который видел всё это от начала до конца, тоже замер. Его рука, тянувшаяся к сети, остановилась в воздухе. Он был достаточно стар, чтобы помнить несколько случаев, когда семена Дерева Душ выбирали кого-то — не просто пролетали мимо, не просто касались на секунду, а вот так, целенаправленно опускались в ладонь и оставались там. Это не было повседневным событием. Это было событием из разряда тех, о которых потом говорят годами — тихо, у вечернего костра, с оглядкой на тсахик: «А ты помнишь?..»

Но это было не всё. Пока Нейтири смотрела на семя, затаив дыхание, её ладонь начала светиться.

Не ярко — не так, как светились корни Древа Душ. Едва-едва — слабее, чем мох в самой тёмной пещере, слабее, чем последний отсвет заката на воде. Но она светилась. Биолюминесценция — она есть у всех На'ви, это нормально, это просто биология, так работают клетки их кожи. Но обычно это свечение ровное, постоянное, фоновое — как тихая музыка, которую не замечаешь. А сейчас оно было другим. Оно пульсировало — медленно, ритмично, то разгораясь, то почти угасая. И ритм этой пульсации не совпадал с сердцебиением Нейтири. Он совпадал с ритмом самого семени. Как будто два существа — девочка и семя — дышали в унисон.

— Нгуро, — сказала Нейтири очень тихо, почти шёпотом, не отрывая глаз от своей ладони. — Посмотри.

— Вижу, — сказал Нгуро таким же тихим голосом. Он подался вперёд, и в его глазах было что-то, что Нейтири видела очень редко — не насмешка, не спокойная мудрость, а настоящее, искреннее изумление.

— Это... нормально?

— Нет, — сказал Нгуро честно. — Это не нормально. — Он помолчал, подбирая слова. — Это... лучше, чем нормально. Это — знак.

Семя посидело в её ладони ещё несколько долгих, бесконечных секунд. Его щупальца чуть шевелились, касаясь её кожи — щекотно и тепло. Потом оно так же плавно, без спешки поднялось — вверх, обратно в воздух, в свои дела, в ту сторону, откуда пришло. Нейтири проводила его взглядом, пока оно не скрылось в золотистой дымке между ветвями.

Её ладонь перестала светиться.

Она опустила руку и посмотрела на Нгуро.

— Что это было? — спросила она. Её голос звучал растерянно. Так она говорила редко.

— Это был разговор, — сказал Нгуро.

— Но я ничего не говорила. Я даже не думала ничего специально.

— Не ты говорила. Эйва. — Он посмотрел на неё, и его старые, выцветшие от времени глаза были серьёзны. — Она посмотрела на тебя. И решила, что время пришло.

— Время для чего?

Нгуро поднялся с места — медленно, со знакомым звуком, который Нейтири когда-то, в раннем детстве, сравнивала со звуком ломающегося дерева и который теперь знала как звук старых суставов, разминающихся после долгого сидения. Он встал и посмотрел на неё сверху вниз.

— Для разговора настоящего, — сказал он. — Иди к матери.

— Но сеть... — Нейтири посмотрела на спутанный клубок у своих ног.

— Нейтири.

— Что?

— Сеть подождёт.

— Честно говоря, — призналась Нейтири, поднимаясь и отряхивая колени, — я не очень продвинулась.

— Я заметил. — Нгуро наклонился и поднял сеть, с сомнением её разглядывая. — Знаешь, я думаю, это знак Эйвы сплести новую. Честно. Эта уже... всё.

— Ты не расстроился?

— Из-за сети? — Нгуро хмыкнул. — Маленькая, я видел, как горят деревья. Из-за сети я не расстраиваюсь. Иди.

--

Мо'ат выслушала её рассказ о семени — внимательно, не перебивая. Она сидела на своём рабочем месте, в окружении трав и горшочков, и её руки, которые до этого методично перебирали стебли, остановились и легли на колени. На её лице было то особенное выражение, которое Нейтири за пять лет научилась читать безошибочно: «я знаю больше, чем говорю, и сейчас решаю, сколько именно из этого тебе нужно знать прямо сейчас».

Потом она сказала:

— Завтра.

Нейтири моргнула.

— Что — завтра?

— Завтра утром — ритуал Первого Слушания. — Мо'ат уже встала и двигалась по камере — быстро, по-деловому, собирая какие-то свёртки, проверяя ритуальные принадлежности. — Нам нужно подготовиться. Я должна предупредить старейшин. Ты должна помыть косы и надеть церемониальную набедренную повязку. Я должна проверить, все ли необходимые травы у нас есть для окуривания.

— Подожди! — Нейтири вскочила и пошла за ней, почти бегом догоняя. — Это рано! Ты говорила — ещё через месяц! Может быть, даже через два! Ты сама говорила — «когда будешь готова»!

— Я говорила. — Мо'ат остановилась и посмотрела на дочь. — Но Эйва не спрашивала, что я говорила. Она прислала тебе семя. Это её способ сказать: «пора».

— Но я не готова! — Нейтири услышала свой голос со стороны — тонкий, почти панический. Она не хотела, чтобы он звучал так. Но он звучал.

Мо'ат посмотрела на неё — по-другому. Не как тсахик, которая организует ритуал. Как мать.

— Ты готова, — сказала она просто. — Ты была готова, наверное, с рождения. Просто теперь это стало очевидно не только для меня, но и для неё. — Она помолчала. — Ты боишься?

Нейтири открыла рот — чтобы сказать «нет, конечно, с чего бы мне бояться, я ничего не боюсь», — и закрыла. Врать матери было бесполезно. Она видела насквозь.

— Немного, — призналась она.

— Хорошо. — Мо'ат кивнула и снова пошла по своим делам. — Страх говорит тебе, что то, что ты делаешь, — важно. А это — важно. Так что страх здесь уместен. Он — не враг. Он — индикатор.

— Папа говорит то же самое про страх, — пробормотала Нейтири, всё ещё стоя на месте.

— Мы с твоим отцом иногда соглашаемся. Это случается.

— Часто?

— По важным вопросам — да. — Мо'ат достала с полки пучок сушёных трав для окуривания и критически его осмотрела. — По важным вопросам мы почти всегда соглашаемся. Это одно из оснований, на которых держится наш брак.

— А по неважным?

— По неважным, — сказала Мо'ат, пряча лёгкую усмешку в уголках губ, — твой отец неправ примерно в половине случаев. Но он уверен в себе в ста процентах. Это его особый талант.

— Он знает, что ты так думаешь?

— Нет. Это моя привилегия. — Мо'ат повернулась к дочери. — Как жены и как тсахик. Некоторые вещи я имею право знать, не докладывая ему.

Нейтири на мгновение отвлеклась на эту мысль — родители, которые иногда не соглашаются, были для неё привычной картиной, но вот так, сформулированное словами, это прозвучало почти как откровение. Но потом её мысли вернулись к главному.

— Мама, — сказала она.

— Что?

— Что будет, если Эйва мне ничего не покажет? Тейка говорила — некоторым не показывает в первый раз. Что им нужно больше времени. Что тишина — это не отказ, а просто... тишина.

Мо'ат снова остановилась. На этот раз — по-настоящему. Она поставила травы на стол и повернулась к дочери всем телом.

— Тогда, — сказала она, — мы придём снова. Через месяц. Или через два. Или через год. Столько раз, сколько нужно. — Она посмотрела на Нейтири прямо, и в её глазах была та самая глубина, которая появлялась, только когда она говорила о действительно важных вещах. — Отсутствие видения — это не провал. Это не значит, что Эйва тебя отвергла. Это значит, что тебе нужно больше времени. И мы дадим тебе это время.

Она сделала паузу.

— Но тебе — покажет. Я знаю.

— Откуда? — прошептала Нейтири. — Откуда ты можешь знать?

— Потому что я твоя мать, — сказала Мо'ат просто. — И потому что я тсахик. Обе эти части говорят мне одно и то же. И они редко ошибаются одновременно.

Нейтири посмотрела на неё. Внутри всё ещё дрожал страх — мелкой, противной дрожью где-то под ложечкой. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Может быть, доверие. Может быть, решимость. А может быть, просто усталость от собственного страха.

— Ладно, — сказала она наконец, и это прозвучало так, как звучали многие её важные решения — не «да», не «хорошо», а именно «ладно». Согласие с тем, что уже решено кем-то большим, чем она.

— Ладно?

— Ладно — значит хорошо. Я согласна. Завтра.

Мо'ат кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на гордость — но она быстро спрятала это за своей обычной деловитостью.

— Иди скажи Сильванин. Она пойдёт с тобой.

— Сильванин? — Нейтири удивилась. — Но она же уже проходила ритуал. Два года назад. Ты сама водила её.

— Я помню. — Мо'ат уже снова перебирала травы. — Она пойдёт не как участница, а как старшая сестра. Это другое. Это поддержка. Так делали всегда: когда младший проходит ритуал, старший идёт с ним, если может. Чтобы держать за руку до того, как начнётся. И после того, как закончится.

Нейтири кивнула и пошла к выходу. У самой занавески она остановилась.

— Мама!

— Что ещё? — Мо'ат не обернулась.

— Мне надо как-то подготовиться? Что-то сделать? Ну... выучить какую-то песню? Помолиться специально? Принести что-то в жертву?

Мо'ат наконец обернулась. На её лице было то выражение, которое Нейтири называла про себя «ты задаёшь правильные вопросы, но не те, которые нужно».

— Помой косы, — сказала она. — Тщательно. С кореньями мыльного дерева. И надень чистую набедренную повязку. И... — она сделала паузу, — у тебя птичий помёт в волосах. У левого плеча. Я молчала об этом весь разговор. Решила, что это не повод прерывать важную беседу.

Нейтири машинально дёрнула голову, пытаясь увидеть собственное плечо. Конечно, не увидела. Она потрогала волосы — и её пальцы наткнулись на что-то подозрительно липкое.

— Это не я, — сказала она мрачно. — Это птица.

— Да. — Мо'ат уже не смотрела на неё, снова занятая травами. — А волосы — твои.

— Это несправедливо.

— Пандора, — сказала Мо'ат, и в её голосе прозвучала та особая, глубокая интонация, с которой говорят о вещах очевидных и неоспоримых, — не всегда справедлива. Привыкай. Иди мой голову.

--

Часть четвёртая: Древо Душ

Они вышли на рассвете.

Рано — ещё до того, как большинство клана проснулось. Даже птицы-глашатаи, вечные утренние сплетники, ещё не начали свою перекличку. В Дом-Древе стояла та особенная, глубокая тишина, которая бывает только на границе между ночью и днём — когда ночные звуки уже стихли, а дневные ещё не начались. Воздух был прохладным и влажным, пахнущим ночными цветами, которые как раз закрывались на рассвете, выбрасывая в воздух последнюю, самую сильную волну аромата — как прощальный вздох.

Группа была небольшая: Мо'ат, Нейтири, Сильванин и Нгуро.

Нгуро никто официально не приглашал. Он просто появился у выхода из Дом-Древа — в той же старой набедренной повязке, с тем же неизменным мешочком на поясе, но с каким-то особенно торжественным выражением на морщинистом лице. Он стоял, опираясь на свой посох, и ждал их с таким видом, с которым ждут восхода солнца — спокойно, терпеливо, с полной уверенностью, что оно взойдёт.

— Я иду, — сказал он, когда Мо'ат вышла и увидела его.

— Это ритуал, — сказала Мо'ат. Она не была удивлена. Мо'ат вообще редко удивлялась тому, что делал Нгуро.

— Я знаю.

— Старейшины на ритуале Первого Слушания обычно не присутствуют. Это не совет. Это таинство. Мать, дитя, Эйва. Больше никто не нужен.

— Я не старейшина, — сказал Нгуро с той интонацией, которая у него появлялась всегда, когда он собирался сказать что-то, что было одновременно и правдой, и её изящным обходом. — Я просто старый.

— Это не аргумент.

— Это лучший аргумент, который у меня есть.

Мо'ат посмотрела на него долгим взглядом. Она могла бы приказать ему остаться. Она была тсахик — её слово в вопросах ритуала было законом. Она могла бы напомнить ему, что присутствие посторонних может нарушить чистоту обряда. Она могла бы много чего.

Но она знала Нгуро всю свою жизнь. Он был старым, когда она ещё была молодой девочкой. Он присутствовал при её собственном Первом Слушании — много, много лет назад, стоял в стороне и молчал. Он присутствовал при Первом Слушании Эйтукана. Он присутствовал при Первом Слушании их старшей дочери. И теперь он стоял здесь, сгорбленный, морщинистый, со своим неизменным посохом, и смотрел на неё ясными глазами, в которых читалось: «Я не уйду. Ты можешь приказать мне, но я не уйду».

Мо'ат решила, что жизнь слишком коротка для этого спора.

— Иди, — сказала она. — Но молчи в священном месте.

— Разумеется.

— И не называй Эйву «та большая сеть внизу», как в прошлый раз.

— Один раз, — запротестовал Нгуро. — Я оговорился один раз, и это было десять лет назад. Ты до сих пор мне это припоминаешь?

— Хорошие цакрем помнят всё, а цахик тем более — сказала Мо'ат. — Это часть нашей работы.

— Я просто пытался объяснить молодому охотнику, что такое Эйва, простыми словами! Он не понимал метафор!

— Ты сказал: «Представь себе самую большую рыболовную сеть, которую ты видел, только она из энергии, и мы все в ней запутались». Это не объяснение. Это... я даже не знаю, что это.

— Метафора, — сказал Нгуро с достоинством. — Доступная.

— Нгуро.

— Молчу, — сказал Нгуро и поднял руки в жесте капитуляции. — Молчу совершенно. Буду нем как рыба. Как рыба в большой энергетической сети.

Мо'ат вздохнула и пошла вперёд.

Сильванин, которая всё это время стояла рядом с Нейтири и слушала этот диалог с каменным лицом, наклонилась к сестре и тихо сказала:

— Он не будет молчать.

— Я знаю, — так же тихо ответила Нейтири. — Он никогда не молчит.

— Но он попытается.

— Это тоже часть ритуала?

— Думаю, да, — сказала Сильванин, и в её голосе прозвучала та редкая, суховатая нотка юмора, которую она позволяла себе только в присутствии самых близких. — Ритуал терпения. Для мамы.

--

Путь к Древу Душ занял около часа. Они шли через лес — не по тропам, тропы — для туристов, сказал бы Нгуро, хотя туристов на Пандоре ещё не было в значимых количествах, не считая случайных учёных в масках, которые появлялись изредка и которых На'ви старательно избегали. Они шли напрямую, через папоротниковые поляны, через заросли гигантского мха, через участки, где биолюминесцентные грибы образовывали натуральные светящиеся дорожки. Над ними смыкались кроны, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, падал на землю пятнами — золотыми, зелёными, синими, в зависимости от того, через какие листья он проходил.

Нейтири шла и молчала. Это было заметно. За пять лет все привыкли, что Нейтири молчит только в трёх случаях: когда ест, когда спит и когда только что упала и ещё не добралась до стадии осознания боли. Сейчас она не делала ни того, ни другого, ни третьего. Она просто шла — сосредоточенная, тихая, погружённая в себя.

Что-то в воздухе этого утра было другим. Необычным. Более плотным, более насыщенным. Как будто мир дышал медленнее обычного и каждый вдох был глубже и полнее. Или как будто само пространство между деревьями стало гуще — не в физическом смысле, а в смысле... присутствия. Того самого присутствия, которое Нейтири чувствовала всегда, но которое сегодня было сильнее, ближе, ощутимее.

Сильванин шла рядом. Она не пыталась заговорить. Не пыталась подбодрить. Она просто была рядом — на расстоянии вытянутой руки. Иногда её пальцы касались пальцев Нейтири — легко, мимолётно, как дуновение ветра. Нейтири не отдёргивала руку. Она была благодарна за это прикосновение. Оно напоминало ей, что она не одна.

Где-то на середине пути, когда они переходили вброд мелкий ручей, прыгая по скользким камням, Нейтири наконец нарушила молчание.

— Ты помнишь свой ритуал? — спросила она. Её голос прозвучал тихо, но отчётливо — лесная тишина делала все звуки яснее.

— Помню, — ответила Сильванин. Она шла чуть позади, и её голос донёсся до Нейтири как будто из другого слоя воздуха.

— Страшно было?

— Нет. — Сильванин помолчала, прыгая на следующий камень. — Не страшно. Было... другое. — Она снова помолчала, подбирая слова. Сильванин всегда подбирала слова, когда говорила о важном. — Как будто засыпаешь с открытыми глазами. Сознание здесь, но в то же время — где-то ещё. В другом месте. В другом... слое.

Нейтири спрыгнула с последнего камня на мягкий мох противоположного берега и обернулась к сестре.

— А что тебе показала Эйва?

Сильванин обогнала её и пошла вперёд. Несколько шагов она прошла молча, глядя под ноги. У неё была привычка — отвечать на по-настоящему важные вопросы только после паузы. Как будто она доставала ответ из какого-то глубокого, потаённого места, куда не заглядывала каждый день.

— Корни, — сказала она наконец.

— Корни? — Нейтири нахмурилась.

— Да. Я видела корни. Корни Дом-Древа, корни других деревьев, корни всего леса. Как они все соединяются внизу, в земле. Как они переплетаются, образуя одно целое. — Она остановилась и посмотрела на сестру. — Это трудно объяснить. Как будто ты смотришь на мир снизу. Из-под земли. И видишь не отдельные деревья, а одну огромную сеть. В которой нет границ между одним и другим. В которой всё — одно.

Она пошла дальше.

— Это было... спокойно. Очень спокойно. Как будто я нашла ответ на вопрос, который никогда не задавала. И ответ был: всё связано. Всё — одно. И ты — часть этого. Всегда была. Всегда будешь.

Нейтири слушала и пыталась представить себе эту картину — корни, уходящие в бесконечность, и она сама где-то там, внутри, часть огромного целого. Получалось красиво. Но... чего-то не хватало. Какой-то искры. Какого-то движения.

— Ты не думала, что это скучно? — спросила она с некоторым сомнением в голосе.

Сильванин подняла бровь.

— Ты считаешь, что видеть, как устроен мир в своей основе, — это скучно?

— Ну... — Нейтири замялась, понимая, что ступает на тонкий лёд. — Просто... без боевых зверей. Без полётов. Без... ну, без чего-то такого... захватывающего. Просто корни.

— Нейтири, — сказала Сильванин, и в её голосе прозвучала та особая, спокойная твёрдость, которая всегда появлялась, когда она объясняла что-то очевидное для неё, но не очевидное для других. — Эйва — это не история для развлечения. Это не представление у костра. Она не обязана быть захватывающей. Она — правда. А правда не всегда яркая.

— Я знаю. — Нейтири вздохнула. — Просто...

— Просто ты надеялась на что-нибудь поэффектнее, — закончила за неё Сильванин.

Нейтири открыла рот. Закрыла. Отвела взгляд. Сестра попала в точку с той убийственной меткостью, которая была её фирменным стилем.

— Немного, — призналась она тихо.

Сильванин не стала смеяться. Она вообще редко смеялась. Но что-то в её лице чуть смягчилось — тот самый, почти неуловимый уголок рта, который означал у неё высшую степень одобрения.

— Она покажет тебе то, что тебе нужно, — сказала она. — Не то, что ты хочешь. Это разные вещи.

— А вдруг это одно и то же? — с надеждой спросила Нейтири.

— У тебя? — Сильванин чуть усмехнулась. — Вряд ли. Ты хочешь слишком многого. А Эйва обычно даёт ровно столько, сколько ты можешь унести.

— Откуда ты знаешь?

— Из опыта. Своего и маминого. И ещё из наблюдений за тобой.

Нейтири хотела спросить, что именно Сильванин наблюдает, но они уже подходили. Лес начал меняться: деревья становились выше и толще, воздух — влажнее и тяжелее, а свет — более рассеянным, зеленоватым, как будто они шли по дну океана. И где-то впереди, ещё не видное за стволами, но уже ощутимое — как давление в ушах перед грозой, — было оно.

Древо Душ.

Оно росло в низине — там, где лес становился гуще и старше, где земля пружинила под ногами от толщины мохового покрова, который копился здесь столетиями, если не тысячелетиями. Воздух был настолько насыщен кислородом и запахами — мокрой земли, грибов, цветов, чьих-то нор, — что после часа в нём начинала чуть кружиться голова. Это место было древним. Оно было древним ещё тогда, когда прадеды нынешних старейшин были молодыми воинами. Оно было древним всегда.

Древо Душ было больше Дом-Древа. Не по высоте — оно не тянулось к небу так отчаянно, как их дом. Оно росло вглубь больше, чем вверх, и его корни, по рассказам стариков, уходили в землю на километры, туда, где нейронная сеть Эйвы была наиболее плотной, где энергия мира билась, как гигантское сердце. Но по присутствию — по тому, что ощущается кожей и костями, когда стоишь рядом, — оно было больше. Намного больше.

Это была разница между большим камнем и горой. Гора не обязательно выше. Но она давит по-другому. У неё есть вес, который не измерить в тоннах.

У Древа Душ было присутствие. Тяжёлое, тёплое, всеобъемлющее присутствие, которое чувствовалось задолго до того, как ты его видел. Нейтири почувствовала его метров за тридцать — сначала как изменение в воздухе: он стал плотнее, тише, все звуки как будто немного отодвинулись, ушли на второй план. Её собственные шаги по мху стали звучать глуше. Голоса матери и Нгуро, которые о чём-то негромко переговаривались впереди, доносились как сквозь толстый слой воды.

Потом пришло физическое ощущение — лёгкое давление в груди, не неприятное, не болезненное, а скорее... успокаивающее. Как прикосновение чьей-то большой тёплой руки. Как будто кто-то невидимый положил ладонь ей на сердце и сказал: «Я здесь. Ты здесь. Всё хорошо».

Нейтири остановилась. Её ноги вдруг стали ватными.

— Это нормально? — спросила она, и её голос прозвучал глухо, как через подушку. — Что я уже чувствую? Я ещё даже не касалась.

Мо'ат обернулась. Она посмотрела на дочь — и что-то в её взгляде было таким, каким Нейтири его ещё не видела. Не удивление — Мо'ат редко удивлялась. Не тревога — Мо'ат редко тревожилась. Что-то похожее на... подтверждение. Как будто она всю дорогу ждала именно этого и наконец дождалась.

— Да, — сказала она. — Для тебя — да.

— А для других? — Нейтири всё ещё не могла оторвать ноги от земли. — Для других — не так?

— Большинство чувствует что-то, только когда касается корня цэ'хэйлу, — сказала Мо'ат. — Некоторые — за несколько шагов до этого. Очень редко — как ты.

— Это... хорошо?

Мо'ат помолчала. Она смотрела на свою дочь — маленькую, синюю, с косами, в которые сегодня утром сама вплела специальные белые нити для ритуала, — и в её глазах было что-то глубокое и сложное.

— Это значит, — сказала она наконец, — что твоя связь с Эйвой сильнее, чем у большинства. Намного сильнее. Она была с тобой с самого начала — и теперь она просто... проявляется. Становится видимой.

Нейтири сглотнула. В горле почему-то пересохло. Она посмотрела вперёд — туда, где за последними деревьями уже угадывалось что-то огромное, светящееся — и сделала ещё шаг. Потом ещё. Ноги слушались с трудом, как будто она шла по пояс в воде.

— Я пойду с тобой до корня, — сказала Сильванин, подходя ближе. — Дальше — ты сама. Так положено.

— Я знаю, — сказала Нейтири. — Мама объясняла.

— Ты боишься?

Нейтири подумала.

— Уже меньше, — сказала она. — Это странно. Там, дома, я боялась больше. А здесь... как будто страх растворяется. Как будто он не может здесь находиться.

— Так и есть, — сказала Сильванин. — В присутствии Эйвы страх слабеет. Это её дар. Один из многих.

Они пошли дальше — уже вместе, плечом к плечу.

--

Дерево вблизи было невозможным.

Это было первое слово, которое пришло Нейтири в голову, когда она наконец увидела его целиком — а потом она поняла, что это единственное подходящее слово. Невозможным. Оно не могло существовать по законам природы — и всё же существовало. Оно было больше, чем дерево. Оно было больше, чем дом. Оно было... как будто кто-то взял идею дерева и увеличил её до масштаба горы, но при этом сохранил всю его древнюю, живую сущность.

Его корни — толстые, как тела взрослых икранов, — выходили из земли, изгибались арками и сводами, образовывали пространства, в которых можно было стоять, ходить, жить. Они были покрыты чем-то, что не было ни мхом, ни корой, — каким-то особым, светящимся налётом, который пульсировал голубовато-белым, ровным, как дыхание. Биолюминесцентные нити пронизывали кору, как вены под кожей, и если присмотреться, можно было увидеть, как в них что-то течёт — не кровь, не сок, а что-то более тонкое, почти прозрачное. Энергия? Память? Сама жизнь?

Между корнями были пространства — одни узкие, как щели, другие широкие, как комнаты. В каждом из них была своя атмосфера: в одном — глубокая, звенящая тишина, в другом — едва слышимое гудение, как будто где-то глубоко под землёй работал гигантский механизм. Или сердце.

В воздухе висели семена — десятки, сотни семян, медленно плывущих в потоках воздуха, как подводные медузы в океанском течении. Они не падали на землю. Они просто... были. Двигались по своим непостижимым траекториям, иногда задевая друг друга, иногда расходясь, иногда собираясь в небольшие группы. И от каждого исходило то самое, едва уловимое тепло, которое Нейтири почувствовала вчера на своей ладони.

Воздух пах — ничем конкретным и всем сразу. Влажной землёй. Озоном — как после грозы. Какими-то цветами, которые она не могла опознать. Старым деревом. Временем. Да, время тоже имело здесь запах — сухой, немного горьковатый, как старая кора, но не неприятный.

На ветвях вверху сидели птицы. Сотни, может быть, тысячи птиц — дневных, которые должны были бы сейчас охотиться или петь свои песни. Но они сидели тихо, неподвижно, глядя вниз, и их глаза отражали голубоватый свет дерева. Никто не знал, почему они это делают. Нгуро говорил, что они чувствуют присутствие Эйвы и это их успокаивает. Цу'тей говорил, что им просто нравится это место — теплое, безопасное, с хорошим обзором. Тейка говорила, что лезть в птичью жизнь со своими интерпретациями — признак человеческой нескромности, и что у птиц могут быть свои причины, о которых мы никогда не узнаем. Все три объяснения казались Нейтири одинаково правдоподобными.

Мо'ат подвела её к ближайшему большому корню — толстому, горизонтальному, идущему примерно в двух шагах от земли. Он был покрыт тем самым светящимся налётом, и в месте, где к нему должны были прикоснуться, свечение было чуть ярче — как будто корень ждал.

— Помнишь, что я тебе объясняла? — спросила Мо'ат. Её голос звучал иначе здесь — глуше, торжественнее, как будто само пространство забирало часть громкости.

— Цэ'хэйлу к корню, — сказала Нейтири. — И слушать. Просто слушать.

— Слушать — не значит ждать слов, — поправила Мо'ат. Она положила руку дочери на плечо. Рука была тёплой и тяжёлой — успокаивающая тяжесть. — Эйва не говорит словами. Она говорит... по-другому. Образы, чувства, воспоминания — не только твои, но и чужие. Иногда — знание, которое просто приходит, и ты не знаешь, откуда. Иногда — тишина, но такая, в которой больше смысла, чем в разговоре.

Она наклонилась и заглянула дочери в глаза.

— Твоя задача — не понять. Твоя задача — открыться. Как открываешь глаза в тёмной комнате: не для того, чтобы увидеть что-то конкретное, а чтобы позволить тому немногому свету, который есть, войти. Поняла?

— Поняла. — Нейтири сглотнула. — Мама?

— Что?

— А если я увижу что-нибудь страшное? То, что мне не понравится? То, от чего захочется зажмуриться?

Мо'ат помолчала. Потом её рука на плече дочери сжалась чуть крепче.

— Не закрывай глаза, — сказала она просто.

— Это твой совет? Просто не закрывать?

— Это самый честный совет, который у меня есть, — сказала Мо'ат. — Если Эйва показывает тебе что-то страшное — значит, тебе нужно это увидеть. Если ты закроешься — ты не перестанешь это видеть. Ты просто перестанешь это понимать. А непонятый страх — он остаётся навсегда. Понятый — проходит.

Она помолчала и добавила тише:

— И ещё. Ты не одна. Я здесь. Сильванин здесь. Нгуро здесь. Эйва здесь. Мы все с тобой. Что бы ты ни увидела — ты вернёшься. Слышишь? Ты вернёшься.

Нейтири посмотрела на мать. На её лицо — строгое, спокойное, такое знакомое. На морщинки у глаз. На белые церемониальные бусы в волосах. На шрам на предплечье — старый, ещё с юности, когда она упала с икрана во время обучения.

— Ладно, — сказала она. И пошла к корню.

--

Первые несколько шагов были самыми трудными. Ноги всё ещё казались ватными, а воздух — густым, как вода. Но чем ближе она подходила, тем легче становилось идти. Как будто само Дерево помогало ей — тянуло к себе мягкой, невидимой силой.

Она остановилась перед корнем. Он был перед ней — огромный, тёплый, пульсирующий. От него исходило то самое ровное, глубокое гудение, которое она слышала — или думала, что слышит, — с самого детства. Теперь оно звучало громче. Отчётливее. Как будто она наконец подошла к источнику звука, который всегда был где-то на периферии.

Нейтири посмотрела на свою косу. Потом на корень. Она знала, что нужно делать — она видела это сотни раз. Взять конец цэ'хэйлу. Приложить к коре. Ждать контакта. Это было просто. Механически просто.

Она взяла свой нейронный хвост — тёмный, тонкий, с чуть светящимися кончиками — и медленно, осторожно, как будто прикасаясь к чему-то очень хрупкому, поднесла его к поверхности корня.

Контакт был мгновенным.

Не постепенным, не нарастающим — мгновенным, как прыжок в ледяную воду. Только что был мир снаружи — свет, проходящий сквозь листву, запах мха, далёкие голоса, — и вот его нет. Или он есть, но где-то очень далеко, за толстым слоем реальности. Как звук, доносящийся сквозь толщу воды. Как свет, видимый сквозь закрытые веки.

Темнота. Не страшная — тёплая. Как будто она попала внутрь чьих-то объятий.

Потом пришёл свет. Он шёл не сверху, как солнечный, и не сбоку, как от костра. Он шёл снизу — из-под земли, из корней, из самой глубины мира. Сначала — слабый, едва заметный. Потом — ярче. Потом — всё ярче и ярче, пока всё вокруг не залило голубовато-белым сиянием.

Нейтири стояла — или думала, что стоит — в центре этого света. Она не чувствовала своего тела. Не чувствовала ног, рук, дыхания. Она была просто... точкой сознания. Точкой восприятия. Маленькой искрой в огромном, бесконечном океане света.

А потом она начала слышать. И это было прекрасно.

Лес. Каждое дерево было не просто деревом — это была точка в сети, узел в гигантской паутине. И от каждой точки шли нити — тонкие, светящиеся, пульсирующие. Они соединялись с другими, те — со следующими, и вся эта сеть была живой. Не просто живой — чувствующей. Думающей. Нет, не думающей в том смысле, в каком думают люди. Скорее — помнящей. Хранящей.

И она была частью этого. Не маленькой частью — не меньше и не больше любой другой. Просто частью. Точкой в сети. Её имя — Нейтири, пять лет, клан Оматикайя, — было где-то здесь, записанное не буквами, а чем-то другим. Но также здесь были: каждый корень под её ногами. Каждый мох на стенах. Каждая птица на ветке. Каждый зверь в лесу. Каждый На'ви, живший сейчас. Каждый, кто жил раньше. Каждый, кто ещё не родился.

И все они были связаны. Не метафорически — буквально. Их жизни были нитями в одном гобелене. Их мысли были рябью на одной воде. Их боль была общей болью. Их радость — общей радостью.

Это было слишком много. Это было невозможно вместить. И в то же время — это было в точности то, сколько нужно. Как будто она всегда знала это — просто забыла на время, когда родилась в теле, и теперь вспомнила.

Нейтири не знала, сколько времени прошло. Может быть, секунда. Может быть, час. Может быть, целая жизнь. Время в этом состоянии вело себя иначе — не исчезало совсем, но становилось неважным. Как становится неважным вес одежды, когда заходишь в воду.

А потом пришло видение.

Оно началось со звука. Низкий, рокочущий, нарастающий звук — не птичий, не звериный. Механический. Нейтири не знала этого слова тогда, в пять лет, но что-то в звуке было правильно неправильным: слишком ровным, слишком постоянным. Без живых вариаций, которые есть у всего, что дышит. У всего, что растёт. У всего, что живёт.

Потом небо над ней потемнело. Не от туч. Что-то закрыло солнце — огромное, больше любого икрана, больше любой птицы, больше всего, что она когда-либо видела в небе. Железное. С крыльями — но не живыми, а жёсткими, неподвижными, вращающимися с мерным, режущим звуком. Оно двигалось быстрее, чем всё, что она видела в движении, и от него исходил жар и грохот.

Она не знала слова «вертолёт». Она знала: железная птица. Или, может быть, небесный хищник.

Их было много. Они летели низко, над самыми кронами, и их тени скользили по земле, как гигантские чёрные пятна. Там, где они пролетали, лес менялся. Сначала он замолкал — все звуки уходили разом, как вода из опрокинутой чаши. Птицы замолкали. Звери замирали. Даже ветер, казалось, стихал, придавленный этим рокотом.

А потом лес кричал. Не словами — у леса нет голоса в человеческом смысле. Но через Эйву, через ту самую сеть, частью которой она только что стала, Нейтири слышала этот крик. Это была не метафора. Это была боль — реальная, настоящая, живая боль. Миллионов живых существ, связанных одной сетью, по которой сейчас прошёл ток ужаса.

А потом пришёл огонь.

Нейтири не видела его источника. Она просто стояла — или думала, что стояла, — и смотрела, как пламя идёт через лес. Не быстрый, хаотичный огонь лесного пожара, вспыхнувшего от молнии. Медленный, целенаправленный, методичный огонь. Он знал, куда идёт. Или тот, кто его послал, знал.

Деревья горели.

Не одно дерево. Не два. Лес горел — огромными участками, и каждый ствол, падающий в пламени, отдавался в сети Эйвы волной боли. Нейтири чувствовала каждое из них. Чувствовала, как закипает сок в их жилах. Как лопается кора от жара. Как корни, уходящие в землю на десятки метров, корчатся в агонии. Как обитатели леса — те, кто не успел убежать, — умирают в огне, и их страх вливается в общую сеть, делая боль ещё невыносимее.

Она не могла закрыть глаза. Не могла отвести взгляд. Она могла только смотреть — и чувствовать. Всё. Целиком.

Потому что лес был живым существом. Потому что деревья чувствовали. Потому что их корни помнили — помнили времена, когда ещё не было На'ви, когда мир был молодым и пустым. И теперь они умирали — и их память умирала вместе с ними.

Нейтири закричала.

Это был не крик боли — хотя боль тоже была. Это был крик отрицания. «Нет. Нет, это неправильно. Остановитесь. Пожалуйста, остановитесь».

И видение кончилось.

Она вышла из него резко — как выходят из воды, когда кто-то сильно тянет за руку. Мир вокруг восстановился рывком: свет, цвета, звуки, запахи. Она стояла у корня — на ногах, хотя не помнила, как отошла от него. Её цэ'хэйлу была отсоединена — Мо'ат, должно быть, сняла её. В лёгких горело, как будто она долго бежала. Руки дрожали. По лицу текли слёзы — она не заметила, когда начала плакать.

Мо'ат держала её. Крепко. Надёжно. Одна рука — под спину, другая — на затылке. Как держат маленьких детей, которые проснулись от кошмара. Только это был не кошмар.

— Нейтири. — Голос Мо'ат. Тихий. Спокойный. Ровный, как биение сердца. — Ты здесь. Ты вернулась. Ты в безопасности.

— Я... — голос Нейтири сорвался. Она сглотнула и попробовала снова. — Я видела...

— Я знаю. — Мо'ат чуть отстранилась, чтобы заглянуть ей в лицо, но не убирала рук с её плеч. — Я знаю, что ты видела. Не всё — но достаточно.

— Огонь. — Слова выходили с трудом, как будто горло сжало спазмом. — Железные птицы. Огромные. Лес горел, мама. Весь лес. И он кричал. Через Эйву — я слышала, как он кричал. Это было... так больно. Так громко.

— Я знаю. — Мо'ат снова прижала её к себе, и Нейтири почувствовала, как мать дышит — медленно, глубоко, размеренно. Она попыталась дышать в том же ритме. Получалось не сразу. Но постепенно сердце перестало колотиться как бешеное.

За спиной матери она увидела Сильванин. Та стояла в нескольких шагах — бледная, неподвижная. Она ничего не говорила. Просто смотрела. Но её взгляд был не испуганным. Он был... понимающим. Как будто она знала. Может быть, и правда знала.

Нгуро стоял чуть поодаль, у другого корня, и смотрел не на Нейтири, а на Мо'ат. Между ними происходил тот безмолвный разговор, который взрослые иногда ведут через пространство — одними взглядами, без единого слова.

— Это случится? — спросила Нейтири, когда дыхание немного выровнялось. Она отстранилась от матери и посмотрела ей в глаза. — То, что я видела. Это случится? Это было будущим?

Мо'ат ответила не сразу. Она помолчала, и Нейтири видела, как она подбирает слова — осторожно, как Тейка подбирает травы для сложного состава.

— Эйва, — сказала она наконец, — не всегда показывает будущее. Иногда — да. Иногда — возможное. Это разные вещи.

— В чём разница?

— Будущее — это то, что будет. То, что уже решено. То, что нельзя изменить. — Мо'ат говорила медленно, тщательно. — Возможное — это то, что может произойти. То, что ещё не решено. То, что можно предотвратить. Если знать о нём. Если быть готовым.

Нейтири переварила это. В голове всё ещё стоял шум горящего леса.

— Значит, это может не случиться? — спросила она с надеждой, которую не сумела скрыть.

— Может. А может — случиться. — Мо'ат смотрела на неё прямо, без утешительной лжи. — Эйва не даёт гарантий. Она даёт знание. А что ты с ним сделаешь — это твоё дело.

Нейтири опустила глаза. Её руки всё ещё дрожали.

— Ты знала, — сказала она тихо. Не спросила — констатировала. — Ты знала, что она мне покажет что-то такое.

Мо'ат молчала.

— Я думала, — сказала она наконец, — что она покажет что-то подобное. Не это конкретно. Но — что-то из этого. Что-то важное. Что-то, что имеет отношение не только к тебе.

— И ты всё равно привела меня?

— Да.

— Зачем?! — Нейтири вскинула голову, и в её голосе прозвучала та самая, знакомая смесь упрямства и боли. — Если ты знала, что мне будет страшно, что мне будет больно, — зачем ты привела меня сюда?

Мо'ат смотрела на неё — долго, серьёзно, с той глубиной, которая была в ней всегда, но которую она обычно прятала за практичностью и деловитостью.

— Потому что, — сказала она наконец, — незнание не защищает. Оно только лишает выбора.

Она взяла лицо дочери в свои руки — большие, тёплые, пахнущие травами. И заговорила — тихо, но так, что каждое слово впечатывалось в память:

— Если бы я не привела тебя сегодня, ты бы не узнала об этом сейчас. Ты бы узнала позже — когда это уже случилось бы. Когда лес бы уже горел. И тогда ты бы не смогла ничего сделать — потому что было бы поздно.

Она провела большим пальцем по щеке дочери, стирая слезу.

— Эйва показала тебе это сейчас. Задолго до того, как это может произойти. Она дала тебе время. Время подготовиться. Время вырасти. Время научиться. — Она помолчала. — Это не наказание, Нейтири. Это дар. Тяжёлый, но дар.

Нейтири смотрела на неё, и в голове медленно, как жернова, ворочались мысли.

— Значит... я должна быть готова? К тому, что придёт?

— Да.

— К тому, чтобы... сражаться? С железными птицами?

— Может быть.

— Они большие, мама. Очень большие. Я видела — они больше икранов. Больше всего. Как с ними сражаться?

Мо'ат помолчала. Потом сказала честно:

— Я не знаю. Пока не знаю. Мы не знаем, когда это случится и как именно. Может быть, через год. Может быть, через десять лет. Может быть, когда ты уже будешь взрослой. Но что мы знаем точно: Эйва рассказала тебе. Значит, она считает, что ты должна знать. И мы будем готовить тебя.

— К чему?

— Ко всему. — Мо'ат отпустила её лицо и выпрямилась. — К стрельбе из лука. К полёту на икране. К чтению следов. К тому, чтобы слышать лес и понимать его предупреждения. К тому, чтобы вести за собой людей.

— Это очень много, — сказала Нейтири тихо.

— Да. — Мо'ат кивнула. — Очень много. Но у тебя есть время.

Нейтири посмотрела на Древо Душ за спиной матери — огромное, светящееся, невозможное. Потом перевела взгляд на свои руки, которые наконец перестали дрожать. Потом — куда-то вглубь себя, туда, где всё ещё оставался след недавней связи: тепло, лёгкое гудение, как отзвук большого колокола.

— Мама, — сказала она.

— Что?

— Там, в видении. Лес кричал. Через Эйву — я слышала его боль. Это было очень громко. Очень... невыносимо.

Мо'ат кивнула.

— Знаю.

— Это всегда так будет? Когда я соединяюсь — я буду слышать всё это? Всю боль? Всех существ?

— Со временем, — сказала Мо'ат, — ты научишься управлять тем, что слышишь. Направлять внимание. Сейчас ты только открылась — как окно, которое распахнули в первый раз после долгой зимы. Всё входит сразу, без фильтров. Потом ты научишься выбирать, на что смотреть, а что оставлять на периферии.

Она помолчала и добавила мягче:

— Но чувствовать боль леса — это не уйдёт совсем. Это твой дар. И твоя ноша.

— Это тяжело.

— Да.

— Это больно.

— Да.

— Это нужно?

— Да, — сказала Мо'ат твёрдо. — Потому что то, что не чувствует боли, — не защищает. Оно просто не замечает. Лес не может защитить себя сам. Ему нужны те, кто слышит его боль и готов действовать.

Нейтири думала над этим долго — по меркам пятилетнего ребёнка долго, то есть несколько секунд. А потом сказала то, что Мо'ат уже слышала от неё раньше:

— Ладно.

— Ладно?

— Ладно. — Нейтири вытерла остатки слёз ладонью и подняла голову. — Я поняла. Я буду учиться. Я буду готова.

Мо'ат посмотрела на неё. И в её глазах — в первый раз за всё утро — мелькнуло что-то похожее на гордость. Не та гордость, которой хвастаются перед другими. Та, которая идёт изнутри и не требует свидетелей.

— Хорошо, — сказала она. — А теперь идём домой. Ты устала, даже если не чувствуешь этого сейчас. Тебе нужно поесть и поспать.

Они повернулись, чтобы идти обратно, и тут Нгуро кашлянул. Это был тот особый, деликатный кашель, которым он пользовался, когда хотел привлечь внимание, не нарушая приличий.

— Тсахик, — сказал он. — Я молчал весь ритуал.

— Знаю, — сказала Мо'ат. — Спасибо.

— Я хочу сказать кое-что сейчас. Если позволишь.

— Говори.

Нгуро подошёл ближе и посмотрел на Нейтири. Его старые, выцветшие глаза смотрели на неё с тем особым выражением, которое она никак не могла расшифровать — нежность? печаль? уважение? — всё вместе?

— Я видел четверых детей, которым Эйва показывала видения при Первом Слушании, — сказал он. — За всю мою жизнь. Четверо. Из них двое потом стали лучшими воинами Оматикайя. О ком слагали песни.

Он помолчал.

— Один стал тсахик. И ты её знаешь. — Он кивнул в сторону Мо'ат. — Четвёртый... четвёртый умер молодым. Не от врагов — от болезни, которую Тейка не смогла вылечить. Эйва забрала его рано. Мы не знаем почему.

Он снова помолчал.

— Все четверо кричали. Когда видение кончалось — все они кричали. Это нормально. Это значит, что связь была настоящей.

Он посмотрел на Нейтири — прямо, серьёзно.

— Ты кричала громче всех.

Нейтири уставилась на него.

— Это... хорошо? — спросила она осторожно.

— Это говорит о том, — сказал Нгуро, — что ты слышала очень ясно. Очень отчётливо. Эйва не шептала тебе — она говорила в полный голос. А теперь идём домой. Я проголодался, пока молчал. Молчание требует много энергии.

— Это неправда, — машинально возразила Нейтири. — Молчание не требует энергии. Это говорение требует.

— Маленькая, — сказал Нгуро с той неподражаемой интонацией, которая означала, что сейчас последует одна из его «мудростей», — в мои годы правда и неправда — это очень условные категории. Важно одно: есть ли еда. А еды у нас сейчас нет. Значит, идём домой.

И он зашагал вперёд — первым, как будто это он был проводником, а не Мо'ат.

Мо'ат проводила его взглядом, в котором смешивались раздражение и нежность, и пошла следом. Сильванин взяла Нейтири за руку — на этот раз крепко, не мимолётно, и не отпускала всю дорогу домой.

Часть пятая: Разговор с корнем

Той ночью Нейтири не спала. Опять.

Это начинало превращаться в традицию — лежать без сна и смотреть на светящийся потолок, пока всё тело ноет от усталости, а голова, наоборот, работает с какой-то лихорадочной ясностью. Она лежала на своей подстилке, прислушиваясь к ровному дыханию Сильванин. Сестра спала — или делала вид, что спит, что было почти одно и то же: Сильванин умела спать по решению, как умела делать почти всё остальное. «Я решила, что пора спать», — говорила она иногда вечером, закрывала глаза, и через минуту уже дышала ровно и глубоко. Нейтири так не умела. Её тело и её мысли жили по разным законам и редко совпадали во времени.

Сегодня мысли были особенно громкими. Они крутились в голове, как стая потревоженных птиц: видение, железные птицы, горящий лес, крик деревьев через Эйву. Слова матери: «То, что не чувствует боли, — не защищает». Слова Нгуро: «Ты кричала громче всех». Это было всего несколько часов назад, а казалось — прошла целая жизнь. Как будто та Нейтири, которая проснулась сегодня утром, и та, которая лежит сейчас без сна, — это два разных человека.

Она села на подстилке. В камере было темно и тихо — только биолюминесцентные нити на стенах пульсировали своим вечным, успокаивающим ритмом, да где-то далеко, на другом конце Дом-Древа, плакал младенец и мать пела ему колыбельную.

Нейтири посмотрела на стену. На эти светящиеся нити, пронизывающие древесину как вены. Они были точно такими же, как те, что она видела у корней Древа Душ. И теми же, что светились в её ладони, когда семя опустилось к ней. И теми же, что пульс в ритме самого Дерева, когда она стояла, присоединённая к Эйве.

Эйва везде. Не только в священном месте, не только у Древа Душ. Здесь. В стенах её дома. В полу, по которому она ходит каждый день. В корнях, которые она знает как свои пять пальцев. В каждом листе, в каждой травинке, в каждом живом существе. Просто здесь, в Дом-Древе, она была... тише. Как фоновая музыка, которую замечаешь, только когда она останавливается.

Нейтири осторожно — чтобы не разбудить сестру — встала. Босые ноги бесшумно ступили на тёплый деревянный пол. Она подошла к стене и остановилась перед ней. Стена светилась — слабо, ровно, голубовато-белым. Теперь, после ритуала, она видела это свечение иначе. Не просто как красивое природное явление. А как знак. Как доказательство того, что дерево, в котором она живёт, — не просто дерево. Это часть сети. Часть Эйвы. Живое, чувствующее, помнящее.

Она подняла руку и прислонила ладонь к коре. Не цэ'хэйлу — просто ладонь. Кожа к коже.

Ничего особенного — конечно. Не то, что было у Древа Душ. Там был контакт, прямой и мощный, как удар молнии. Здесь было... по-другому. Тепло дерева. Шершавая текстура под пальцами. Лёгкое, едва уловимое покалывание — может быть, от биолюминесцентных спор, может быть, просто от усталости.

Но что-то было. Едва-едва. Как когда стоишь на берегу реки и чувствуешь течение воды через подошвы ног — не саму воду, а её движение, её силу. Что-то ровное и глубокое пульсировало под пальцами. Сердце дерева? Или его память?

«Я знаю, что ты здесь», — сказала она дереву. Не вслух — про себя, но с тем же чувством, с каким говорят вслух.

И дерево — или то, что было внутри дерева, — ответило. Не словами. Не образами. Просто... изменением. Свечение под её ладонью на мгновение — на долю секунды — стало чуть ярче. Чуть теплее. А потом вернулось к своему обычному ритму.

Но этого ей было достаточно.

Нейтири убрала ладонь и посмотрела на стену. Она улыбалась — сама не зная почему. Может быть, потому что поняла что-то важное. Что-то, что она не могла облечь в слова, но что чувствовала совершенно ясно.

Она не одна. Не была одна ни секунды. Весь этот огромный, живой, дышащий мир знает о ней. И она знает о нём.

— Не спишь, — раздался голос из темноты.

Нейтири вздрогнула и обернулась. Сильванин лежала в той же позе, но её глаза были открыты и смотрели на сестру.

— Ты тоже, — сказала Нейтири.

— Я сплю.

— Сильванин.

— Что?

— Ты не спишь.

— Немного не сплю, — призналась Сильванин. Она села на подстилке, подобрав под себя ноги. — Ты думаешь громко. Я говорила тебе об этом раньше. Твои мысли — они как... шум водопада. Рядом с тобой трудно спать.

— Прости.

— Не извиняйся. — Сильванин посмотрела на стену, к которой только что прикасалась Нейтири. — Что ты делала? У стены?

— Просто... пробовала. Прислонила ладонь. Без цэ'хэйлу, просто так.

— И?

Нейтири помолчала, вспоминая ощущение.

— Ничего особенного. Но... что-то было. Как будто дерево знает, что я здесь. Как будто оно... заметило меня. Не так, как у Древа Душ — там было по-другому, сильнее. А здесь — тихо. Но было.

Сильванин не ответила сразу. Она смотрела на сестру, и в её глазах было то понимание, которое Нейтири так ценила — понимание без необходимости объяснять.

— Оно знает, — сказала она наконец. — Всегда знало. С того момента, как ты родилась в его ветвях. Просто теперь ты знаешь, что оно знает. В этом разница.

— И это не пройдёт? — спросила Нейтири. — То, что я теперь чувствую? Это навсегда?

— Нет. Не пройдёт. Это — как научиться видеть новый цвет. Ты не можешь разучиться. Он просто... остаётся.

Нейтири вернулась к подстилке и легла, глядя в потолок. Сильванин легла рядом — не на свою подстилку, а прямо тут, рядом с сестрой, так что их плечи соприкасались.

— Хорошо, — сказала Нейтири наконец.

— Хорошо?

— Да. Мне нравится. Страшно немного. Но нравится. Как будто мир стал... больше. Или я стала больше. Не знаю.

— Это нормально, — сказала Сильванин. — Страшно и нравится — часто ходят вместе.

— Как гнев и нежность в равной мере, — пробормотала Нейтири задумчиво.

— Что?

— Ничего. Мама как-то говорила эту фразу. Про гнев и нежность. Что они могут быть в равной мере. Я тогда не поняла. Сейчас, кажется, начинаю понимать.

Сильванин помолчала. Потом повернулась на бок, лицом к сестре.

— Нейтири, — сказала она тихо.

— Что?

— Ты сегодня — молодец. По-настоящему. Я не говорю это часто, но сейчас говорю.

— За что? — искренне удивилась Нейтири. — Я кричала. Я плакала. Я испугалась.

— Ты кричала, — согласилась Сильванин. — Ты плакала. Ты испугалась. Но ты не закрылась. Когда Эйва показала тебе страшное — ты не закрылась. Ты смотрела до конца. Многие не могут. Многие отключаются — их сознание просто отказывается принимать такое и выдёргивает их из контакта.

Она помолчала.

— Ты осталась. И ты вернулась. И теперь ты знаешь.

Нейтири лежала и смотрела в темноту. Слова сестры оседали в ней, как тёплый дождь в сухую землю.

— Тейка говорила, — сказала она тихо, — что я не из тех, кому Эйва не показывает ничего. Что я — «серьёзный человек».

— Она была права.

— Это значит что-нибудь? — спросила Нейтири. — То, что я «серьёзный человек» в пять лет?

— Это значит, — сказала Сильванин, — что у тебя большая ответственность. Больше, чем у других детей. Но также — что Эйва тебе доверяет. Она не показывает такие вещи тем, кто не сможет их вынести. Она показала тебе. Значит — верит.

Нейтири думала об этом. Долго. А потом сказала:

— Я хочу быть достойной. Этого доверия.

— Знаю.

— Это трудно?

— Очень, — честно сказала Сильванин. — Но ты будешь стараться. Я знаю.

— Откуда ты всё знаешь?

— Потому что ты — это ты. Ты не умеешь не стараться. — Голос Сильванин становился сонным, слова — медленнее и мягче. — Это и хорошее качество, и утомительное. Для всех вокруг.

— Для тебя?

— Особенно для меня. Я живу с тобой.

— Но ты не против?

Сильванин уже почти спала, и её голос донёсся как будто издалека:

— Нет... не против...

Нейтири закрыла глаза. Пандора за стенами Дом-Древа пела свои ночные песни — те, что слышны только в тишине. Шорох листьев. Далекое уханье ночной птицы. Тихий, глубокий гул самого дерева — тот самый, который она слышала с детства, но только теперь по-настоящему понимала.

Теперь она слышала иначе. Не только ушами.

И с этой мыслью она наконец уснула — крепко, глубоко, без сновидений.

Эпилог: Из записей Мо'ат

В тот день, когда она впервые услышала Эйву через Древо Душ, она плакала. Плакала так, как плачут от боли — громко, навзрыд, не сдерживаясь. Потом успокоилась. Это заняло время — может быть, несколько минут, может быть, дольше, я не считала. В такие моменты время идёт по-другому.

Потом она задавала вопросы. Умные вопросы и глупые вопросы — вперемешку, как всегда. Умные вопросы притворялись глупыми, а глупые иногда оказывались важнее умных. «Почему железные птицы летают, если они железные? Железо же тяжёлое». «Если лес — одно целое, то когда одному дереву больно, другим тоже больно? Как маме, когда я падаю?» «Почему Эйва не остановит железных птиц, если она может всё?» На последний вопрос я не смогла ответить. До сих пор не могу. Может быть, когда-нибудь она найдёт ответ сама.

Вечером того же дня я видела, как она стоит у стены. Она думала, что никто не видит. Было уже темно, и я шла проверить, спят ли девочки. Она стояла у стены, прислонив к ней ладонь — маленькую, ещё детскую ладонь, — и просто стояла. Не двигаясь. Не говоря ни слова.

Я хотела войти. Остановилась.

Дерево чуть изменило ритм свечения — едва заметно. Если не знать, куда смотреть, можно было не заметить. Но я знала. Я видела это много раз — когда кто-то, сам того не осознавая, разговаривал с Эйвой.

Это был разговор. Первый из многих. Маленькая девочка и огромное дерево. Она стояла и слушала. И дерево слушало её.

Я не вошла. Некоторые вещи должны происходить без матерей.

Это была одна из них.