Гора ветров (гет)

По своему обыкновению, он вернулся домой поздно, закрыл за собой ворота и проследовал к дому.

Дом у него был небольшой, с остроконечной крышей, на вершине которой виднелся длинный серебряный шпиль. Шпиль был нужен затем, чтобы во время грозы собирать на себя молнии. От него в мансарду под крышей шло продолжение, заканчивающееся небольшим вращающимся шарообразным маятником. Под маятником стоял круглый котел из блестящего серебристого сплава, который также вращался. Попав в котел, молнии лизали его стенки холодным голубым пламенем, постепенно собираясь в небольшие, искрящиеся белые шарики. Когда все было готово, он брал пойманные молнии в руки и вкладывал их в небольшие хрустальные емкости, которые позже запечатывал. Емкости потом использовали как светильники. Чтобы молнии, живущие в них, не угасали, во время грозы их выставляли на улицу в специальном ящике из того же сплава, что и котел в мансарде, и собранной силы им хватало, чтобы непрерывно светить еще несколько лет.

— Голодная, бедняжка, — ласково сказал он, выкручивая из стены жалобно подмигивающую хрустальную емкость. Белый свет на мгновение озарил его лицо, — узкое, угловатое, с высоким лбом, перерезанным спадающими на него подстриженными прядками. — Ну ничего, завтра, как будет гроза, я не забуду тебя покормить.

С этими словами мужчина улыбнулся, на секунду показав острые, мелкие, как у хищного зверька, неровные зубы, положил молнию в ящик и последовал дальше по коридору, проверяя состояние других своих подопечных.

Собрав еще несколько начинающих перегорать светильников, он спустился вниз и поставил ящик у входной двери, чтобы не забыть вытащить его наружу. Затем, подумав немного, прошел на кухню, намереваясь что-нибудь съесть.

Сегодня, кроме него самого, дома никого не предвиделось. Сыновья разъехались кто куда, отец ушел по своим делам, служанку он отпустил сам — и поэтому теперь ничто не могло помешать ему наслаждаться одиночеством. Уединение он любил едва ли не больше всего на свете, но в его доме обычно собиралось слишком много народу. К отцу постоянно приходили посетители; сыновья сами по себе создавали шум, а слуги периодически устраивали разборки. Поэтому редкие моменты одиночества были для него, обычно замкнутого и неразговорчивого, настоящим счастьем, — тем более, что в последнее время он, вследствие пережитого беспокойства, чувствовал себя неважно.

На кухне его взгляд привлекла небольшая колбаса из оленины, подвешенная к потолку. Иногда ему хотелось мяса. Сняв колбасу с веревки, он достал из ящика нож; подумав, вытащил еще и сковородку. Большие, на вид неуклюжие, руки со множеством ожогов и мозолей с удивительной ловкостью нарезали несколько кусков. Раздавшийся невесть откуда внезапный шорох заставил его вздрогнуть. Нож, выскользнув из его руки, попал ему по пальцу; он быстро поднес руку ко рту и замер, вглядываясь в сумрак на другом конце кухни. Странное беспокойство овладело им. Он вспомнил свои сны, в которых

испытывал подобное, и ему стало еще более не по себе. Но темнота была безмолвна. Облегченно выдохнув, он повернулся обратно к столу — и тут из-за его спины явственно раздался шепот:

— Искусс-ный...

В мгновение ока нож, пущенный из руки мужчины, вонзился в противоположную стену и застрял там, дрожа, а сам он, облокотившись о стол и вцепившись в него руками, хрипло спросил, почти крикнул:

— Чего тебе опять нужно?! Убирайся! Оставь меня в покое!

— Так ты меня благодаришь, Искусный, — прошелестело в ответ; темная тень, отделившись от стены, медленно направилась к мужчине. — После того, как я рассказал тебе, как делать светильники? После того, как я подсказал тебе, что можно сделать с камнями? Воистину, ты чудак, — серебристый смешок, подобный звону колокольцев, прозвучал в сгустившейся тьме, и недобрым был этот смех. Но мужчина не растерялся и ответил:

— Ты всего лишь подсказал. Сделал я все сам, слышишь? И между прочим, на практике многое оказалось по-другому, так что не твоя в том заслуга.

— Идея-то все равно была моя, — невозмутимо отозвалась тень.Теперь она застыла в нескольких метрах от мужчины, так, что можно было разглядеть ее лицо — бледное, с неясными чертами и черными провалами вместо глаз. — Долг, как известно, платежом красен. А я не прошу вернуть мне долг, а просто пришел за своей долей. Отдай ее мне — и у тебя будет все, что пожелаешь...

— Нет! — воскликнул мужчина. — Я знаю, о чем ты говоришь! И я никогда не отдам их тебе! Никто не имеет права требовать их у меня — разве что Всевышний; и то, Ему придется вырвать мое сердце, чтобы их получить, потому что они — мое сердце! Убирайся!

— Я все равно возьму их, — тень снова рассмеялась и протянула к нему длинную руку. — Рано или поздно я проникну в твой дом, и возьму их. Я уже проник в твое сердце; ты сам впустил меня...

— Нет! — в отчаянии вскричал мужчина, хватая со стола сковородку и запуская ею в белое ухмыляющееся лицо. — Сгинь, нечистый! Будь проклят тот день, когда я связался с тобой, будь проклят тот день, когда я спросил у тебя совета!

— Как знаешь, — усмехнулась тень. — Ты нравишься мне. Вместе мы могли бы сделать мно... — запущенная в нее колбаса, наконец, достигла своей цели, и тень, жалобно зашипев, начала медленно исчезать. Когда она растворилась совсем, мужчина тяжело осел на пол, столкнув со стола доску с ножами и вилками, и закрыл лицо руками. Его всего трясло.

В таком состоянии его и застал Майтимо, почуявший неладное и вернувшийся домой. Увидев отца скукожившимся на полу между разделочным столом и буфетом, он немедленно кинулся к нему и, опустившись рядом с ним на колени, осторожно дотронулся до его руки:

— Отец?

Тот подскочил, как от удара током, вскинул голову и уставился в пространство перед собой невидящими расстерянными глазами.

— А, это ты, — наконец, поняв, кто перед ним, облегченно произнес он. — Я уж думал, что ОН вернулся. Ты не представляешь, что тут только что было. Хорошо, что ты пришел.

— Что было? — Майтимо уставился на отца встревоженными зелеными глазами. — Тебя всего трясет. Может, приляжешь?

— Нет-нет, — ответил тот, рывком поднимаясь на ноги, — еще чего. Чтобы, пока я тут прохлаждаюсь, он пришел опять?

— Да кто "он"?! — воскликнул Нэльо, глядя на отца снизу вверх. — Я ничего не понимаю, так может, ты объяснишь мне наконец, что происходит?!

— Конечно, ты вообще редко что-либо понимаешь, — съязвил тот. — Я бы на твоем месте уже давно догадался, кто нас преследует. Вспомни, кто из Стихий чаще всего захаживал к нам последнее время, и кого мы погнали поганой метлой, как только поняли, что ему от нас надо. Я, знаешь ли, в твоем возрасте был сообразительней.

— Это... — прошептал пораженный Майтимо, — так ты хочешь сказать, что...

— Именно это я и хочу сказать.

— Но что ему нужно?! — молодой нолдо аж подскочил от избытка чувств. — Неужели того раза ему было мало?!

— Догадайся с трех раз, чего он хочет, — невесело отозвался его отец, крутя мочку уха. — Но я ему ничего не отдам. Пусть только попробует взять — я не посмотрю, что он сильнейший из Стихий; я ему такое устрою...

— Я бы не стал произносить такое вслух, — Майтимо с опаской покосился на стены. — Кто знает, может, он еще здесь. Подслушивает.

— Ты что же, боишься его? — темноволосый нолдо посмотрел на сына, слегка приподняв бровь.

— Да, боюсь, — как на духу выпалил тот. — Потому что есть чего бояться.

— А вот я не боюсь, — храбро соврал мастер, гордо вскинув небольшую голову и скрестив руки на груди. — Пусть только попробует су...

Внезапный звон колокольчика у входной двери заставил обоих эльфов вздрогнуть.

— Кого-то принесло, — констатировал Искусный. — На всякий случай, вытащи -ка нож. А я возьму швабру...

— Мне кажется, что Темный не стал бы звонить в дверь, — пробормотал рыжий нолдо, но, зная, что с отцом спорить бесполезно, вытащил нож и направился за ним.

Колоколольчик тем временем прозвенел еще раз. Мастер и его сын, крадучись, подошли к двери.

— Сейчас как пить дать эта скотина там стоит, — заключил Искусный, покрепче перехватывая швабру. — А ну посторонись!

И, оттолкнув Майтимо плечом, распахнул дверь и с воем набросился на тех, кто стоял за нею, с ужасающей скоростью орудуя шваброй.

— Турукано, спасайся! — завопил Финьо, уклоняясь от швабры и отталкивая прочь младшего брата. Турко, хоть и был крупнее его, не удержался на ногах и полетел на землю. Финьо, споткнувшийся об него, тоже упал; дядюшка Куруфинвэ, не совладав с управлением шваброй, выпустил ее из рук и шлепнулся поверх валяющихся на земле племянников, устрашающе хрустнув суставами. Раздался тихий вой, а следом за ним — раздосадованный шип: главный мастер нолдор врезался острыми ребрами в тазовые кости Финьо.

Майтимо несколько мгновений смотрел на образовавшуюся перед ним кучу мала, и растерянно лупал глазами, словно вынесенный на яркий свет филин. Наконец, лежащий поверх племянников Куруфинвэ неуклюже дернулся и недовольно произнес:

— Ну, что ты застыл, как статуя? Может, подняться мне поможешь?

Майтимо, не меняя выражения лица, протянул ему руку. Мастер ухватился за нее, и, охнув, встал. Вслед за ним кое-как, со стонами и проклятьями, поднялись с земли Турко и Финьо.

— Что это вы тут делаете? — спросил у них Куруфинвэ-старший, когда все немного отдышались и пришли в себя. — Вы что, забыли, что мы с вашим отцом в ссоре? Немедленно идите домой. Мне не хватало еще, чтобы мой братец узнал, что вы тут были. Добра от него потом не оберешься.

— Мы всего лишь пришли за Нэльо, — попытался робко возразить Финдекано. — Мы беспокоились за него. Да и потом, наш отец не ссорился с тобой, дядюшка Куруфинвэ. Ты сам...

— Довольно, — мастер вскинул тонкую руку и театрально отвернулся. — Они еще будут мне рассказывать, кто с кем ссорился. Уходите. Вам не положено здесь оставаться.

— Отец, вообще-то, это невежливо, — встрял в разговор молчавший доселе Рыжий. — Они весь день ехали, они устали — ты что, даже не накормишь их с дороги?

Старший князь нолдор посмотрел на сына полным негодования взглядом и открыл было рот, чтобы отпустить очередную колкость, — но тут внезапно возник Турукано:

— Мы можем уйти, дядюшка, но позволь поинтересоваться, — почему ты встретил нас со шваброй?

На несколько секунд среди присутствующих воцарилось гробовое молчание. Затем Фэанаро почесал в затылке, что-то обдумывая, и медленно, с расстановкой, произнес:

— Мда... Сдается мне, что от вас так просто не отделаешься.

И, нарочито-тяжело вздохнув, заключил:

— Ладно, заходите уж. Постараюсь вам все объяснить. Если не скажете своему отцу, где вы были.

— Мы не скажем, — переглянувшись с Турко, ответил Финьо.

Нэльо, стоявший за спиной отца, победно ухмыльнулся и подмигнул кузенам. Это была, что называется, "первая ласточка" за долгие двенадцать лет отчуждения.

* * *

С тех пор, как Финдарато и его возлюбленная решили быть вместе, в жизни нолдо многое изменилось. Он стал реже появляться на лекциях по архитектуре и стихосложению; в тавернах его и вовсе невозможно было найти. Друзья понимали его, но все же чуточку ревновали и завидовали. Бедняга Турукано постоянно жаловался на то, что его товарищ где-то пропадает. Товарищ же спал и видел, когда можно будет покинуть Тирион и в который раз сбежать в горы, где высокая золотоволосая ваниэ считала дни до его возвращения.

Валар знают, о чем они говорили, когда находились вместе. Он был скульптором и архитектором; она ни бельмеса не понимала ни в том, ни в другом, но у нее было то, чего Инголдо недоставало в девах его народа. В ее душе жило тепло. Амариэ делилась им охотно, словно не осознавая его огромной ценности, и пела песни, и смеялась, и рассказывала ему о мире так, будто видит его впервые, — и Финдарато не было нужно ничего больше. Он понимал, что наконец обрел то, чего так упорно искал всю жизнь — спокойствие и вдохновение. Он знал, что его любят и ждут, — и сам любил и ждал, и бежал к своей возлюбленной со всех ног, стоило ему только завидеть ее издали.

­- Знаешь, ты как зеркало, — как-то раз обмолвился нолдо, когда они с Амариэ сидели, взобравшись на огромное дерево, росшее на опушке леса. — Или цветное стекло. Я будто бы смотрю сквозь тебя и вижу мир другими глазами. Потрясающее ощущение.

Ваниэ улыбнулась, поправляя выбившийся из косы локон:

— Хочешь, я скажу тебе, что я чувствую, когда нахожусь с тобой рядом?

— Что же? — Финдарато склонил голову на бок, ожидая ответа.

Девушка прикусила нижнюю губу, лукаво посмотрела на нолдо и неожиданно попросила:

— А ну, закрой глаза.

— Чего это ты удумала?

— Закрой глаза, говорю.

Инголдо послушно закрыл глаза. Амариэ наклонилась к нему, коснулась губами кончика его носа, затем — полуоткрытых губ; затем наклонилась к самому его уху и прошепала только:

— Знаешь...

И в следующий момент легонько ткнула его в бока тонкими, острыми пальцами.

Финдарато вскрикнул и едва не свалился с дерева, а ваниэ ловким движением подхватила его и крепко прижала к себе, губами и носом зарывшись в волосы за его ухом.

— Я, вообще-то, боюсь щекотки, — нолдо сделал было попытку обидеться, но у него, разумеется, ничего не получилось. Ваниэ только рассмеялась в ответ, и ее прерывистое дыхание обожгло ему шею. Финдарато повернулся к ней, поднял ее лицо за подбородок и долгим взглядом посмотрел ей в глаза.

— Ты не идеал, — тихо произнесла она. — Ты совсем не идеал. Но ты прекрасен. Во всяком случае, для меня. Ты чудесный скульптор, ты умен, ты в двух словах можешь сказать больше, чем я — в ста пятидесяти, твоя музыка — самое удивительное, что я когда-либо слышала, но... Знаешь, все это неважно. Я долго думала, и поняла, что ты прекрасен прежде всего потому, что ты смешной.

Финдарато посмотрел на нее изумленными глазами, но и не думал обижаться или сердиться. Ваниэ, видя его недоумение, улыбнулась и продолжида:

— Да, ты именно такой — смешной и милый, и несмотря на то, что сам — княжеского рода, не воображаешь о себе слишком много. Я видела наших князей; я видела ваших князей, и скажу, что многие из них уверены в том, что им уготован какой-то особый путь, и смотрят на всех будто бы свысока. А ты — ты не такой, нет. Ты не боишься потерять лицо, ты не боишься смеяться, когда тебе смешно, и плакать, когда тебе больно. В этом и есть твоя сила, радость моя. Что я могу спокойно обнять тебя, и ты — живой, настоящий, здесь и сейчас.

— Неужели ты и вправду видишь меня таким, — прошептал потрясенный Финдарато. — Я бы никогда не подумал. Мне наоборот всегда казалось, что я слишком сильно закрываюсь и пытаюсь соответствовать тому, что хотят во мне видеть. Двоюродные братья, старшие товарищи... Они такие сильные. И мне бы хотелось походить на них.

— Да, есть такое дело, — задумчиво произнесла Амариэ. — Ты действительно пытаешься казаться тем, кем на самом деле не являешься, и даже думаешь, что это и есть ты. Но это не так. Ты — это то, что у тебя внутри. Твое сердце. Самая доверчивая, самая теплая, самая прекрасная часть тебя.

Нолдо долго молчал, глядя в землю, а затем поднял глаза на свою возлюбленную. Его взгляд был печальным и одновременно — очень светлым.

— Мой отец говорил мне то же самое, — тихо проговорил он. — Мой отец — и еще мать. Но я не слушал их. Поступал по-своему. Мне хотелось быть другим; мне хотелось доказать, что я сильный... вот только с тобой я почему-то не могу этого делать. Да и не хочу.

С этими словами он осторожно провел ладонью по волосам возлюбленной, заправляя их ей за ухо. Затем длинными, крепкими пальцами дотронулся до ее щеки, погладил спинку небольшого острого носа, очертил линию губ и спустился к ключицам, ощупав и их. Грани. Множество косточек, линий, где-то плавных, а где-то острых, вырисовывались в четкий узор под его ладонью. Настала очередь Амариэ удивляться.

— Что ты делаешь? — недоуменно спросила она, когда нолдо закончил свое исследование и наконец убрал руку.

— Запоминаю тебя на ощупь, — усмехнулся тот. — Вдруг однажды случится ослепнуть от твоей красоты.

Ваниэ рассмеялась так, что с близлежащих ветвей слетели испуганные птицы.

— Потише смейся, Тулкаса разбудишь, — сказал ей Финдарато. Девушка засмеялась еще громче, и вдруг, не удержавшись на ветке, сползла вниз, зацепившись подолом платья за сучок. Тонкая материя с треском подалась; девушка упала в траву на четвереньки. Финдарато, испугавшись за нее, сиганул следом.

— Ты не ушиблась?

— Нет, все в порядке, — ваниэ поднялась с земли и отряхнула платье. — Только ладони немного отбила. Посмотри, у меня не сильно порвано платье?

— Сильно, — нолдо придирчиво оценил масштаб катастрофы. — Аж до середины бедра. Будешь зашивать, или пустишь на тряпки?

— Посмотрим, — уклончиво ответила Амариэ, — платье любимое, но я ношу его сто лет. Порой, знаешь ли, хочется разнообразия.

— Если надумаешь шить новое платье, возьми зеленый или темно-синий. Белый тебе идет, но было бы интересно увидеть тебя в каком-то другом цвете.

— Намек понят.

Они отошли от дерева и направились к лесу, намереваясь в него углубиться. Оба молчали. Золотая тишина повисла в воздухе; над травой танцевали невесомые пылинки и семена одуванчиков, подсвеченные мягким светом. Кое-где виднелись дикие колосья, иногда надломленные, иногда — нет; мягкая трава щекотала руки. В какой-то момент ваниэ остановилась и потянула Инголдо за руку, показывая куда-то. Нолдо обернулся и увидел растущие в двух шагах ирисы, высокие, розовато-золотистые, с прозрачными невесомыми лепестками. Они стояли, покачиваясь, их венчики клонились друг к другу, словно перешептываясь, и казалось, что шепот этот слышен повсюду, и даже тишина, повисшая над опушкой, и есть этот самый шепот.

— Красота, правда?

Финдарато молча подошел к ирисам и дотронулся до венчика одного из них.

— Только не рви, — попросила Амариэ. — Это особенные цветы. Мне кажется, что я — один из них.

— А остальные?

— А остальные — не знаю. У меня нет семьи.

Нолдо повернулся к ней. Его возлюбленная стояла в траве, подсвеченная сиянием сзади, ее белое платье чуть колыхалось от легкого ветерка. Растрепанные волосы напоминали расплавленный свет — Финдарато поймал себя на мысли, что их оттенок сейчас практически такой же, как и у найденных ими ирисов — золотой, с небольшой рыжиной, словно красное золото, только светлее и прозрачней. Она смотрела на него, и нолдо смотрел, понимая, что видит красоту. Эта красота не обжигала, не заставляла встать на колени, — она была родной и близкой, и от этого чувства в груди щемило, а к горлу подступал ком. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, как вдруг дикий лесной кот, вынырнув откуда-то из густой травы, подбежал к нему и принялся неистово тереться об его ноги.

— Что за... — удивился было Инголдо, не сразу поняв, что это кот, но потом обрадовался. — Амариэ, смотри! Он ластится ко мне! Первый раз вижу, чтобы эти звери так себя вели...

— Напрасно ты так думаешь, — сказала ваниэ, присаживаясь в траву рядом с ним и запуская пальцы в блестящую серую шерсть кота. — На самом деле, коты весьма и очень даже дружелюбны, просто доверяют не всем. Такой уж у них характер. Видимо, ты ему чем-то понравился.

— Да? Интересно, чем это, — протянул Финдарато, гладя кота по голове. — Может быть, от меня пахнет чем-то вкусным?

— Кошачьей травой от тебя пахнет. Забирай, смотри, он прямо в тебя влюбился, — кот, обласканный со всех сторон, перевернулся на спину и блаженно зажмурил глаза. Финдарато растерянно почесал его под горлом:

— И что мне с ним делать?

— Кормить. И гладить. Если это правильный кот, он будет ловить мышей и приносить их тебе в постель.

— Ты серьезно?!

— Отчасти. Если ты попросишь его, чтобы он так не делал, он перестанет их носить. Или изначально не будет. Главное, не забывай наливать ему молока в мисочку. Этим ты дашь ему понять, что ты — его хозяин.

— И откуда ты только знаешь все это?

— У Сильмэ когда-то была кошка. Сбежала, правда. Может, это ее потомок?

— Интересно... Но в любом случае, это не суть важно. Так что, ты предлагаешь его взять?

— Я настаиваю. Посмотри, как он тебя любит, — кот, оглушительно мурлыча, запрыгнул на колени Финдарато и, когда тот взял его на руки, обхватил его передними лапами за шею.

— Нет, ну вы посмотрите на него, — ухмыльнулся Финарато, пытаясь снять кота с себя. Кот сниматься ни в какую не желал, и только оглушительно мурлыкал и жмурил глаза. — Мне что, теперь всегда носить тебя на шее, как воротник? Ни дать, ни взять — репей.

— А что, похож, — заметила Амариэ. — Назови его Репьем. Думаю, ему понравится.

— Угу, — нолдо поднялся с земли, держа кота на руках, как ребенка. — Ну, что будем делать? Отнесем его к тебе домой?

— Пока да. А потом он уйдет с тобой.

Так нолдо, его подруга и кот, получивший имя Репей, направились к тропе, ведущей к поселению. Финдарато, которому вскоре надоело тащить кота, поставил его на землю; зверь не убежал, а припустился за ним следом, что означало его явную преданность.

— Честно говоря, я бы лучше взял с собой тебя, чем этого репья, — признался Финдарато, глядя на кота, — ну какой мне от него прок?

— В крайнем случае, будешь смотреть на него и вспоминать меня.

— А может, ты лучше дашь мне носовой платочек?

— На кой он тебе сдался? Нос вытирать нечем?

— Скажешь тоже! На память, конечно же. А не хочешь платочек, так подари что-нибудь другое.

— Ты серьезно так хочешь подарок, или шутишь?

— Вообще шучу, но в каждой шутке...

Амариэ остановилась и повернулась к нему. Подоспевший тут как тут кот принялся бочком тереться об ее ноги.

Финарато подошел к ней и крепко ее обнял, по своему обыкновению, уткнувшись острым носом ей в плечо. Девушка в ответ улыбнулась и легонько потрепала его золотистую макушку.

Домой они решили не идти. Забурившись вместе с Репьем в высокую траву, нолдо и ваниэ улеглись прямо на землю и долго лежали так, обнявшись и смотря в усеянное крупными звездами небо. Оба молчали. Наконец, Амариэ сморил сон. Ее беспокойная длинная ладонь теперь безмятежно лежала на животе Финдарато. Нолдо тихо улыбнулся, проведя пальцами по тонким косточкам и узенькому запястью. Затем его крепкая кисть легла сверху, и он, уютно поежившись, тоже заснул. Репей уже давно сопел у него в ногах, свернувшись клубочком.

Однако, проспал Финдарато недолго. Через некоторое время его глаза внезапно, словно сами собой, открылись. Нолдо приподнял голову и огляделся.

Холодный свет Серебряного заливал поляну. Длинные тени от высоких трав лежали на земле и косыми, похожими на порезы, штрихами покрывали его руки. Амариэ лежала рядом; ее растрепанная голова сползла ему на грудь, а рука забралась под тунику. Нолдо улыбнулся и хотел было поцеловать ее, — как вдруг заметил Репья, сидящего напротив его лица и напряженно глядящего куда-то в траву.

— Что там? — ласково спросил Финдарато, приподнимаясь на локтях. Амариэ, почувствовав движение, шевельнулась во сне и едва слышно вздохнула. Репей продолжал стоять неподвижно, прижав уши к голове, и когда нолдо протянул руку к нему, внезапно выгнул спину и чуть слышно, с подвыванием, зарычал.

В тот же момент трава тихо зашелестела, и со стороны леса потянуло знакомым холодком. Репей взвыл и зашипел, а Финдарато, поняв, что дело дрянь, принялся трясти за плечо спящую подругу:

— Вставай! Скорее вставай!

Амариэ открыла глаза и посмотрела на него рассеянным взглядом, плохо соображая, что происходит. Финарато вскочил сам и рывком поднял ее на ноги — и тотчас же трава рядом с тем местом, где они лежали, зашевелилась и раздвинулась. Из нее выползло нечто темное, напоминающее змею, но без головы, и принялось покачиваться туда-сюда, будто бы что-то ища. В какой-то момент оно направило свое круглое окончание на застывших в прострации эльфов — и все подобралось, словно змея перед прыжком. За какую-то долю секунды Финдарато пришел в себя, и, сообразив, что надо уносить ноги, заорал, схватил за руку Амариэ и метнулся было к Репью, — но кот оказался проворнее его. Прежде чем черное нечто успело прыгнуть, кот наскочил на него сам. Нечто дернулось, черная материя, составляющая его, расползлась, и когти Репья схватили пустоту. Изловчившись, Финдарато уцепил кота за шкирку и вместе с Амариэ пустился наутек. Сзади шелестело и хлюпало, эльфы неслись вперед, не останавливаясь, и сами не заметили, как оказались рядом с поселением. Как на беду, ворота были закрыты. Амариэ принялась долбить в них руками и ногами, зовя на помощь, а исцарапанный Репьем Финарато (кот успел забраться ему на голову) повернулся лицом к надвигающейся опасности и вытащилиз-за пояса нож. Крошечный клинок вряд ли смог бы ему помочь — но Финдарато собирался дорого продать свою жизнь.

— Если ты приблизишься хоть на шаг, — прошептал он, глядя в покачивающуюся траву, которая шуршала все громче и громче, — то клянусь, я... я буду убивать!

Амариэ прекратила стучать и кричать, вместо этого обхватив Финдарато обеими руками и прижав его к себе в бесполезной попытке защитить. Репей, прислонившийся боком к ее ноге, ворчал и клокотал, как закипающий чайник. Шорох раздался совсем близко. Финдарато закусил губу и, кое-как уняв дрожь в руках, выставил вперед нож; Репей издал угрожающее "Ооооо -булюм-булюм-булюм " и облизнулся. Трава раздвинулась. Финдарато сиганул вперед с диким воплем, — и упал в чьи-то заботливо подставленные руки.

— "Я буду убивать, я буду убивать", — передразнил его до боли знакомый голос. — Что на тебя нашло?

— Халлон, чтоб тебя разорвало! — воскликнул Финдарато , придя в себя после секундного оцепенения. — Что ты здесь делаешь?! Быстрее внутрь! Тут такое творится!

— Мы, вообще-то, просто погулять вышли, — заметила высокая длиннолицая ваниэ, вышедшая из травы следом за Халлоном. Это была подруга Амариэ по имени Сильмэ, весьма неординарная особа, любившая повздыхать и пожаловаться на жизнь. — А вы тут орете, как резаные. Все настроение испортили.

— Сильмэ, ты не понимаешь, здесь действительно опасно, — подала голос молчавшая до сей поры Амариэ. — У тебя есть ключ от ворот?

Сильмэ и Халлон переглянулись и развелируками:

— Неа, нет. А что...

— Сзади! — не своим голосом завопил все это время наблюдавший за травой нолдо. Халлон еле успел оттащить зазевавшуюся подругу. Они с Сильмэ упали на землю, а из травы тем временем высунулся знакомый черный отросток, покачивающийся из стороны в сторону.

— Что... — уронил было ваниа, и в ту же секунду черное щупальце повернулось к нему. Халлон замер. Щупальце подобралось, готовое броситься, — но тут ему снова помешали. Выскочивший неизвестно откуда громадный серый уж с желтой коронкой накинулся на него, как остервенелый, и погнал обратно в траву. Только их и видели.

— Где бродит этот идиот привратник?! — заорал Халлон, как только пришел в себя. — Чтоб ему провалиться, раззяве!

— Нам надо как -то оказаться внутри, — сосредоточенно нахмурившись, произнесла Амариэ. Сильмэ сидела на земле, в ужасе выпучив глаза, и ничего не говорила, — только судорожно ловила ртом воздух.

— Может, ты подсадишь меня, — предложил Халлону Финдарато. — А я потом открою дверь с другой стороны.

— Разумная идея, — нервно оглядываясь, отозвался Халлон. — Я только боюсь, как бы эта погань опять не вылезла. Мало ли, вдруг их там много.

Словно в ответ на слова ваниа, откуда-то из травы послышался отчетливый шорох. Сильмэ вскрикнула, вскочила с земли и, метнувшись к Амариэ, вцепилась в нее, заслоня подругу собой; Халлон принялся лихорадочно оглядываться в поисках палки; Финдарато на всякий случай выставил вперед нож, хотя и не почувствовал опасности. Затем трава раздвинулась, и перед перепуганными друзьями предстал некто в темном одеянии, с большим желтым фонарем на длинном, причудливо изогнутом посохе. Черты лица у него были крупные и правильные, а волосы, убранные в хвост ото лба, напоминали цветом светлый янтарь. Слегка насмешливым взглядом обведя присутствующих, незнакомец заметил:

— А вы, как я погляжу, всегда наготове. Это весьма похвально; хотя, в следующий раз я советовал бы вам не напрягаться так сильно. Эта тварь хорошо улавливает все излишние телодвижения, а уж страх для нее — вернейшая приманка.

Первым прорезался голос у Халлона.

— Как же хорошо, что ты пришел! — воскликнул он, кидаясь навстречу мужчине с фонарем. — Так это ты нас спас?! Я тысячу раз благодарен тебе! Не знаю, что бы мы без тебя делали.

— Спокойно, дружище, — янтарноволосый не то снисходительно, не то добродушно улыбнулся; искры от фонаря сверкнули в его темно-синих глазах. — Не стоит так суетиться. Моя обязанность — охранять таких, как вы. Я, вроде как, за этим к вам и приставлен. Поэтому не надо меня благодарить, — хотя мне, безусловно, очень приятно подобное отношение.

И, повернувшись к прильнувшим друг к другу ваниэр, спросил:

— Надеюсь, вы не слишком испугались?

— Н-нет, — дрогнувшим голосом ответила Амариэ, с трудом отцепляясь от Сильмэ. — Хотя, что я вру. Да. До сих пор страшно.

— Не бойся, — янтарноволосый ободряюще улыбнулся. — Полагаю, ты захочешь познакомить меня со своим другом? Я заметил вас еще тогда. когда вы спали в траве, только не захотел будить — очень уж вам было хорошо вдвоем.

Неизвестно откуда появившийся Репей с мряканьем подбежал к незнакомцу. Тот подхватил его одной рукой; кот ткнулся мордочкой ему в шею и оглушительно замурлыкал. Янтарноволосый почесал его за ухом, а затем снял Репья с шеи и протянул его Финдарато со словами:

— Возьми. Теперь он твой. Полагаю, ты будешь ему хорошим хозяином — только не забывай давать ему молока каждый день и как следует гладить. Кошки, как и все живое, очень любят внимание и заботу.

— Хорошо, — кивнул нолдо, принимая кота из рук янтарноволосого. — Если тебе нужно знать мое имя, то меня зовут Финдарато. Финдарато Инголдо, если быть точным, хотя, это не имеет почти никакого значения. А теперь я бы хотел услышать, как зовут нашего спасителя. Надо ведь мне знать, кого теперь благодарить.

— О, — ответил незнакомец, улыбнувшись. — У меня немало имен; но я думаю, что тебе будет достаточно знать одно. Зови меня Эонвэ. Я — Ветер, подданный Царя Воздуха и Птиц. Если тебе нужно будет что-то узнать — спроси у меня, и я отвечу.

И, повернувшись к ваниар, полушутливо спросил:

— Надеюсь, за мои старания вы покормите меня ужином на дорожку?

* * *

Он сидел в траве, прислонившись спиной к большому валуну, и наблюдал за тем, как высокая темная фигура медленно движется вдоль опушки леса.

Он уже давно следил за ним. С того самого момента, как Темный был с позором изгнан из общины нолдор, он стал приходить сюда, чтобы увидеть его. Зачем — он и сам не понимал. Темный не нравился ему; Темный никогда ему не нравился, Темный, можно сказать, вызывал у него стойкую неприязнь — но всякий раз Кано приходил сюда, и наблюдал за ним, словно изучая. Ему хотелось понять природу его тоски и неудовлетворенной страсти, хотелось понять, почему тот все разрушает, почему в его глазах — такая беспросветная чернота. Умом маленький филид понимал, что не в его компетенции постичь Темного в полной мере, но сердце отказывалось слушать доводы разума.

Из всех детей Куруфинвэ Кано единственный унаследовал его дар в чистом виде. Куруфинвэ-младший был искусен на руки; Майтимо пошел в мать и внешностью, и умениями, и характером; близнецы пока были слишком юны, чтобы их умения как-то проявили себя; Атаринке полностью посвятил себя охоте, животным и общению с ними; Карнистир неплохо управлялся с кузнечным молотом, и из-под его рук выходило вполне сносное оружие. Однако никто из братьев не мог взять в руки огонь, не обжегшись; никто из них не умел строить ловушки для молний; никто из них не создавал из воздуха ни электрических разрядов, ни огненных шаров. Вокруг них не мелькали сияющие искры, когда они танцевали, — и, хотя Кано танцевал из ног вон плохо, и совершенно не умел обращаться ни с молотом, ни с ювелирными инструментами, в нем единственном жил Дар. Дар его отца, доставшийся тому совершенно непонятным образом. Дар, не дающий ему жить спокойно, все время зовущий куда-то и заставляющий совершать необдуманные поступки.

Вот и сейчас Кано сидел, почти не прячась, и наблюдал за бродящим по поляне Темным, — просто потому, что ему было интересно. Просто потому, что ему было не страшно.

— Будь осторожен, малыш, — как-то раз сказал ему Эонвэ, знающий о его ночных вылазках. — Темный может запутать тебя. Не поддавайся его чарам.

— Я понял, — коротко кивнув, ответил ему Кано.

И, немного подумав, поднял на майа внимательные темно-голубые глаза и спросил:

— Скажи, Эонвэ, почему вы не поймаете его? Почему вы позволяете ему вот так спокойно ходить возле леса после всего, что он натворил? После того, как он поссорил моего отца с его братом; после того, как он стравил меж собой наши кланы? Почему вы позволяете мне находиться так близко к нему?

— Ты задаешь слишком много вопросов, Канофинвэ, — улыбнулся Эонвэ. — Вряд ли ты поймешь это сейчас. Для этого тебе сначала надо немного подрасти. Самому пройти через многое, и тогда тебе даже не нужен будет мой ответ, — он сам придет к тебе. Всему свое время. Потерпи.

Кано понял, что докучать майа с вопросами бесполезно, и оставил его в покое. Легче от этого ему не стало, — но, по крайней мере, теперь он знал, то ответ на его вопрос существует. И поэтому он стал наблюдать за Темным исподтишка, стараясь понять логику его действий. Ему казалось, что когда он ее поймет, что-то непременно прояснится.

Но логики не было никакой. Темный просто ходил, как гигантская черная тень, ходил сосредоточенно, опустив голову, отрывистым, чеканным шагом. Кано сломал себе всю голову, пытаясь понять, зачем он ходит. Размышляет? Просто ходит, потому что ему нечего делать? Вопросов было все больше, а вот ответы на них появляться не спешили.

Занятый своими мыслями, Кано не сразу понял, что Темный заметил его взгляд и теперь приближается к нему. А когда понял, было уже поздно. Гигантская черная фигура, размером с хороший дуб, нависла над ним. Чернота, составлявшая ее, клубилась и изменяла форму, выливаясь в тысячу отростков, завитков и спиралей — Темный весь был гигантским, живым нечто, огромным, теплым, низко звучащим, недобро насупленным и настороженным. Маленький филид попятился и уперся спиной в камень. Ему не было страшно, — просто вид гигантского черного существа, состоящего из непонятных завихрений, был ему неприятен.

Словно угадав его мысли, Темный с заунывным свистом втянулся сам в себя, и, вдвое уменьшившись в размере, принял облик громадного, широкоплечего мужчины в черном балахоне и причудливой короне, напоминающей переплетенные оленьи рога. Оромэ тоже любил облики, так или иначе связанные с оленями, но в случае с Темным подобное "заимствование" выглядело жутко. Лицо у мужчины было бледным и узким, словно заточенный кинжал, а глубокие черные глаза глядели пусто и устало. Создавалось впечатление, что Темному вообще все равно, что происходит вокруг него, и все, чего ему хочется — это ходить взад и вперед по кромке леса, не имея перед собой никакой иной цели.

— Ты хочешь знать, зачем я здесь, маленький менестрель? — прозвучал в голове голос, низкий и глубокий. Кано кивнул. Ему и впрямь хотелось знать.

— Почему? — переспросил Темный. — Потому, что мне пусто. Нет ничего, чем я мог бы согреть себя. Я один. Все кругом враждуют со мной. Все ненавидят. Я один.

— Это ведь не так, — попытался было возразить эльф, но Темный вскинул ладонь:

— Знаю. Знаю. Но ничего уже не изменить. Я сам этого захотел. Сам. Никто не смеет мне указывать, — лицо Стихии исказилось, словно от боли, но тотчас же приняло свое обычное, печально-усталое выражение. — Я должен добиться своего во что бы то ни стало. Чего бы мне это не стоило.

И, ткнув пальцем в висящее над головой небо, спросил:

— Видишь Ее?

— Кого? — недоуменно уставился на него Кано.

— Ее. Высокую.

— А, — протянул филид. — Ее. Да, вижу. Но я не возьму в толк, о чем ты.

— Если бы Она тогда не отвергла меня, — пророкотал Темный, — если бы Она стала моей, если бы Ее светлая Ночь — о, ведь Она тоже Ночь! — приняла мой отчаянный свет, то я бы жил... Я бы жил, понимаешь? Но Она отвернулась; Она выбрала этого мальчишку, этот никчемный элемент, который сделал так, что без него не может существовать ничто живое! Ты чувствуешь — он везде, он сверху и снизу, и даже я дышу им. Проклятый Воздух, будь он неладен! Проклятая Жизнь, что решила его поддержать! Если бы не они, то кто знает, какие получились бы новые формы! Почему, скажи, почему женщины всегда выбирают слабых? Может быть, ты знаешь ответ на этот вопрос?

— Я не знаю, — покачал головой Кано. Ему было жаль Темного, но он помнил о предупреждении Эонвэ, и поэтому был осторожен. — Может быть, потому, что слабые не стремятся их подчинить? Потому, что они дают им свободу? Скажи честно — ты допустил бы, чтобы Она была свободна? Не стал бы пытаться сломить ее, подчинить своей воле?

— Свобода, — фыркнул Темный; верхушки деревьев качнулись. — Пф, свобода. Да что ты знаешь о ней? Что вы вообще знаете о свободе? Это всего лишь призрак; эфемерная субстанция, которой вас кормят, чтобы держать в подчинении. Лишь в отказе от всего — подлинное торжество свободы; но вы слишком слабы, чтобы допустить это. Скажи, ты мог бы прямо сейчас бросить все и пойти со мной?

— Сомневаюсь, — покачал головой филид. — Мне кажется, что ты неверно понимаешь свободу. Свобода — это Любовь. Это то, что чувствует все живое, то, что есть во всем. Это возможность делать то, что ты должен был делать, то, для чего ты был создан — вот что это такое. А для тебя это какая-то пустота, когда ты ничего не хочешь и ничего не делаешь. Это странно.

— Кому ты это объясняешь, маленький, — усмехнулся Темный; края его черного балахона качнулись. — Я и сам все это прекрасно знаю. Проблема в том, что то, зачем я создан, в этом мире не находит себе применения. Я был создан для того, чтобы придумывать новое, чтобы, разрушая старое, давать этому новому жизнь — но меня бессовестным образом отодвинули на задний план. Жалко им своих трудов, видите ли. Жалко. Говорят, что всем, даже самым слабым, надо давать шанс. А я не понимаю, зачем? Зачем давать шанс тому, что заведомо обречено на проигрыш? Зачем вообще с этим слабым возиться? Пустая трата сил. Легче уничтожить его — и создать более совершенное. Совершенству нет предела. Все старое должно уступать место новому; это закон, это, можно сказать, аксиома. Но нет, — они слушают этого, слабого; и даже самая маленькая тварь перед смертью отчаянно старается надышаться им, цепляется за него, как за спасение. И все в упор забывают обо мне, о Разуме. Но я знаю, что настанет тот день, когда никто из них не будет мне нужен. Я останусь единственным совершенным творением, свободным, не отягощенным ничем, и смогу делать то, что захочу. Надо только дать время этому процессу. Будет только чистый Разум — и свобода. Ничего лишнего.

— Но постой-ка, — Кано недоуменно почесал репу. — Ты ведь используешь то, что создали они. Без них твой Разум был бы не так уж важен; ему попросту было бы не над чем работать. Неужели ты хочешь остаться абсолютно один, в пустом пространстве, без воздуха, материи, без живых существ?

— Да! — воскликнул Темный; его черные глаза сверкнули и тотчас же погасли. — Да, я хочу, чтобы так и было! Чтобы никто не мешал мне! Разум — вот единственная верная сила! Все на свете создано при помощи Мысли и Слова; без них вся материя — пустая возня!

Кано открыл было рот, чтобы возразить, но тут Темный внезапно вздрогул и как-то съежился, словно от удара. Нолдо поднял голову. Со стороны леса, медленно клубясь, на них двигалось нечто.

— Что это? — в изумлении спросил Кано. Темный посмотрел на него и ответил:

— Это оно. Оно просит, чтобы я пришел к нему. Мне пора.

— Но что "оно"? — воскликнул эльф, не сводя глаз с клубящейся субстанции. — Откуда оно, что оно делает, чем питается?!

— Неважно, — глухо отозвался Темный. — Лучше тебе уйти отсюда. Оно может заметить.

— Я не успокоюсь, пока ты мне не скажешь, — продолжал настаивать на своем маленький филид.

Лучше бы он этого не делал. В глазах Темного впервые за долгое время сверкнула заинтересованность. Он понял, что Кано можно как-то использовать -и потянулся к нему отростками мыслей, стремясь нащупать его душу. От этого чувства нолдо съежился. Он уже сам жалел, что спросил — но отступать было некуда.

— Я вижу силу в тебе, — сказал Темный. Так он обычно начинал все свои каверзные разговоры. — Мне кажется, что вместе мы бы смогли добиться многого. От тебя мне нужна будет только самая малость...

— Нет, спасибо, я не хочу с тобой работать, — покачал головой менестрель. — Я знаю, чего ты хочешь. И, к счастью, не смогу дать тебе этого. Позволь, я и впрямь пойду. Мне здесь нечего делать.

— Значит, как тайны Вселенной узнавать, так это мы смелые, — довольно проворковал Темный, — а как за знания полученные расплачиваться, так в кусты? Ну-ну. Знаю я вас, нолдор. Всегда такими были.

"Не поддавайся, — прозвучал в голове у Кано голос Эонвэ. — Вежливо отказывай и иди восвояси. И пусть себе делает, что хочет".

"Я понял, — подумал Кано, — так и сделаю". А вслух сказал:

— Сожалею, но мне действительно пора. Здесь становится опасно. Я, должно быть, и впрямь полез не в свое дело. Всего хорошего и прощай. Я пошел.

— Стоять! — крикнул Темный, стоило только филиду развернуться и зашагать прочь. — А ну стоять! Я кому велел?!

Что-то теплое ткнулось в спину Кано. Он понял, что надо сматываться — и, что было духу, припустился наутек. Теперь ему было действительно страшно. Сзади какое-то время шипело и булькало; однако, когда менестрель был уже на полпути к поселению ваниар, звуки внезапно прекратились, из чего нолдо сделал вывод, что неведомое существо отстало. Чуть замедлив шаг, Кано вскоре добрался до ограды, где остановился и перевел дух.

— Надеюсь, он не придет ко мне сегодня ночью, — сказал он самому себе. — Не хотелось бы разбираться еще и с этим.

Темный, несмотря на опасения нолдо, не стал его догонять. Когда эльф окончательно убежал, он повернулся к клубящемуся нечто, протянувшему в темноту длинные щупальца, и спросил:

— Ну что?

Нечто заколыхалось и через какое-то мгновение приобрело очертания человеческой фигуры. Судя по пропорциям, это была женщина — только очень худая, какая-то высохшая. Ее белая, сухая кожа напоминала пергамент, а бескровные губы были покрыты коркой. Она подошла к Темному и взглянула на него. Их глаза встретились. Ее глаза тоже были черными — но в них не было ни усталости, ни досады. Они были абсолютно пусты, и напоминали собою две обсидиановых пуговицы, — настолько бессмысленен был их взгляд.

— Дай мне немного себя, — бесцветным голосом произнесла женщина, дотрагиваясь тощей, почти прозрачной, рукой до щеки Темного.

Тот ничего не ответил — лишь отрешенно кивнул. Из-за спины женщины медленно высунулись еще две пары рук, которыми она обхватила подавшегося ей навстречу Валу и привлекла его к себе. Тот упал в ее объятия с тихим надломленным вздохом, и несколько мгновений в их движении невозможно было различить ничего, кроме клубка сплетенных ног и рук. Затем и это исчезло. В воздухе повисла мрачная тишина, не нарушаемая даже шелестом травы, но эта тишина была не обычной тишиной. Она была живой — вернее, стремящейся стать таковой, и напоминала скорее бесконечный стон, нежели просто тишину.

Кано добрался до дома Халлона. Ваниар еще не спали; в окнах горел свет. Нолдо робко постучался в окно; спустя несколько мгновений дверь распахнулась, и на пороге предстал Эонвэ.

— Ба, — покачал головой он. — Так это ты. Заходи скорее. Видок у тебя потрепанный донельзя.

Кано кивнул и зашел. Дверь закрылась. Поселение ваниар погрузилось в тишину. — но эта тишина отличалась от той, что осталась на поляне после присутствия Темного и его неведомой подруги. Эта тишина была светлой и мягкой, и, казалось, чуть слышные мелодии ветра, травы и звезд вплетаются в нее, заставляя ее звучать на пределе слуха удивительно точными, колдовскими безмолвными нотами.