Гора ветров (гет)

По пыльной горной дороге брела одинокая маленькая фигурка с массивным баулом за спиной.

Это был молодой нолдо небольшого роста, худощавый, с длинными, очень изящными кистями рук, каждое движение которых отличалось необычайной точностью и грацией. Кроме рук, нолдо в нем выдавал еще длинный, острый, любопытный нос, забавно выделяющийся на его округлой, не то ваниарской, не то телерийской физиономии, да глаза — очень чистого голубого цвета, прозрачные, как небо в ясную погоду. Человек, взглянувший на паренька, нашел бы его очень cимпатичным, однако, эльфы видят красоту немного иначе, чем люди. Этот юноша просто лучился теплом, мягкий, невидимый глазу смертного изжелта-белый свет пульсировал в его солнечном сплетении, — а значит, по меркам его народа, он был не просто хорош собой, а красив.

Он брел издалека. Синий дорожный плащ и обувь покрывал слой пыли; усталые ноги время от времени заплетались, но юноша продолжал идти вперед. Наконец, поняв, очевидно, что надо бы уже отдохнуть, он свернул к большому камню, виднеющемуся в стороне от дороги, и взобрался на него. Немного подумав, он сбросил на землю сумку с инструментами, снял с себя плащ, и, аккуратно расстелив его на камне, улегся на него, подложив руку под голову. Раздавшееся пару минут спустя легкое посапывание оповестило окружающий мир о том, что нолдо заснул.

Так его и нашла она — высокая девушка в белом платье, с перекинутой через плечо зеленой накидкой, которая, что-то напевая, брела по дороге босиком, неся в одной руке стоптанные туфельки. В ее непослушных, вьющихся золотистых волосах виднелись робкие белые цветы вперемешку с парочкой желтых первоцветов. Заметив лежащего на камне нолдо, девушка подошла поближе. В ее глубоко посаженных светлых глазах мелькнуло любопытство. Она с опаской заглянула в лицо спящему, боясь, что тот проснется — и тотчас же улыбнулась, увидев, насколько он мил. Осторожно вытащив из-за уха белый цветок, она пристроила его на животе юноши, между пальцев лежащей поверх руки. На секунду замерев, чтобы полюбоваться своей работой, она внезапно заметила, что нолдо открыл глаза и смотрит на нее. Вздрогнув от неожиданности, девушка подхватила свои туфли и припустилась наутек.

— Эй, ну куда ты так быстро, стой, — раздалось ей вслед. — Скажи хоть, как тебя зовут!

Но девушка не остановилась. Легкий летний дождь, в мгновение ока поливший с затуманенного неба, косыми штрихами перечеркнул ее следы, оставшиеся на пыльной дороге.

Вполголоса ругаясь, паренек сполз с камня и, набросив на плечи плащ, отправился искать себе укрытие. Цветок, соскользнувший с его живота, упал на землю. Нолдо поднял его, повертел в пальцах, понюхал и заткнул за ухо.

Звали молодого эльфа Финдарато Инголдо; он был первым по счету ребенком в семье князя Арафинвэ, главы Третьего дома нолдор. Его матерью была телерийская царевна Эарвен — от нее юноше передалось хрупкое телосложение и невысокий для нолдо рост. Словно по закону подлости, официальное имя ему выбрали не слишком подходящим для его облика — Артафиндэ. Если со вторым корнем этого имени еще можно было как-то мириться — волосы у Финдарато действительно были длинные, очень светлые, подвивающиеся на концах, то первый корень со временем приобрел издевательский характер, и будто бы намекал и одновременно и на недостаток в росте, и на княжеское происхождение. Нолдор из Третьего дома, по большей части — летописцев и музыкантов, — народ из других двух домов считал "неженками" и "тихонями", и поэтому измывался над ними, как мог. До драк дело не доходило, но светловолосые, мягкие подданные Арафинвэ постоянно подвергались пусть беззлобным, но насмешкам со стороны ремесленников и оружейников.

Финдарато, изо всех сил стараясь доказать товарищам, что он тоже мужчина, а не "хорошенькая неженка", чаще прочих совершал необдуманные поступки, или, говоря человеческим языком — выпендривался. Будучи от природы добрым и мягким, он пытался всячески задавить в себе эту мягкость, хотя это плохо у него выходило.

Вот и сейчас он в очередной раз шел в горы, чтобы добыть самоцветы. Самые красивые самоцветы, по рассказам ремесленников, заседавших в таверне у Южного моста в Тирионе, когда-то находили в полуразрушенной штольне неподалеку от Валмара — пока внезапный обвал не уничтожил все предприятие. Никто не погиб, но нолдорские мастера с тех пор не отваживались ходить туда, решив, что таким образом сам Ауле сказал им — "хватит". Финдарато не был ювелиром, но жажда

самоутверждения вела его на опасный участок за неведомыми сокровищами, которых там могло и не оказаться.

Проспав пару часов в найденном им неподалеку от дороги меловом гроте, нолдо понял, что проголодался. Толком не евший несколько суток, он наконец решился пообедать. Развернув на коленях карту, он принялся грызть припасенный в сумке кусок сухаря. Все остальное он успел подъесть за те пять или шесть дней, пока добирался сюда.

— Штольня должна быть неподалеку, — пробормотал Финдарато, разглядывая карту. — Вроде как выше по дороге; интересно, успею ли я добраться туда до того, как засветится Серебряное?

Размышления паренька прервал шорох. Он првернул голову и увидел, как его любимый дорожный плащ быстро и уверенно движется по направлению к выходу из пещеры.

— А! — только и успел воскликнуть нолдо, и в слелующий момент уже несся следом за плащом с криками: — Стой! Стой, кому говорят! Верни мою вещь сейчас же, вредное животное!

Лисица (Ульмо знает, с какого перепугу ей понадобился плащ! ) и не думала ничего возвращать, и неслась так быстро, насколько ей это позволяла волочащаяся за ней ткань. Наконец, Финарато чудом удалось поймать край синего полотнища и потянуть его на себя; лисица плащ отдавать не желала, и только рычала в ответ. Нолдо, бормоча под нос проклятия, принялся выдирать у нее свое имущество; в конце концов, материя, бывшая не очень новой и не слишком прочной (плащ достался Финарато от его деда с отцовской стороны, который носил его, будучи еще подростком) с треском разошлась, и эльф, не заметивший, что стоит на самом краю небольшого обрыва, не удержался на ногах, оступился и съехал вниз. Песок и мелкие камешки полетели во все стороны; Финарато отчаянно цеплялся за торчащие там и сям кустарники, однако, это ему не помогло. В какой-то момент его рука попросту разжалась, и нолдо кубарем покатился вниз, поднимая облака пыли.

Он сам не понял, как ему удалось затормозить. Точнее, он этого попросту не помнил. Просто в какой-то момент он потерял сознание, — и его, распростертого под обрывом, нашли вышедшие из-за каменных уступов ваниар.

Их было двое. Высокие, с вьющимися темно-золотыми волосами и бесстрастными лицами, они подошли к лежащему ничком юноше. Молча опустившись перед ним на корточки, они подхватили его один — за руки, другой — за ноги, и понесли по направлению к виднеющейся неподалеку тропе. Когда они поравнялись с уступами, из-за которых вышли, из-за камня высунулась головка той самой девушки, которую Финдарато повстречал на горной дороге. Один из ваниар молча кивнул ей. Девушка, так же не говоря ни слова, выскользнула из-за уступа и присоединилась к уходящим товарищам, идя чуть позади них.

* * *

Поселение, куда принесли Финдарато, было небольшим, но необычайно уютным. Основную часть его застройки составляли невысокие деревянные дома, украшенные прихотливой резьбой, с просторными верандами, к которым были подвешены разноцветные стеклянные светильники. Таких домов было около двенадцати. Были еще длинные амбары из грубого камня, стоящие отдельно от жилищ, да белая, весьма недурно построенная общая зала из известняка, вся покрытая каменными узорами. Золотой шпиль на ее колоколообразной крыше был устремлен в небо, а на самом его острие сидел маленький желтый фонарик, подобный тем, что в изобилии висели на верандах, только более яркие. Когда-то и нолдор изготовляли такие светильники, пока на смену им не пришло новое изобретение старшего князя Нолдор — полые сосуды, наполненные электрическим белым светом.

Пространство между домами заросло густой, очень мягкой зеленой травой, в которой тут и там виднелись каменные дорожки, ведущие от крыльца к крыльцу. Порой эти дорожки, впрочем, никуда не вели, а разветвлялись и начинали закручиваться в какие-то соверщенно немыслимые узоры, — спирали, восьмерки, круги... Ваниар на улице было немного. Все они проводили странную процессию глубокими взглядами непроницаемых светлых глаз, но ничего не сказали.

Финдарато очнулся только тогда, когда его вносили в дом, вернее, не очнулся, а почувствовал, что его куда-то несут, дернулся и застонал. Лишь когда его уложили на постель, он наконец пришел в себя и открыл глаза. Все тело ломило, на руках и на ногах, судя по всему, были крупные ссадины, а левая стопа затекла и сильно болела. Кое-как оглядевшись, нолдо увидел склонившиеся над ним большеглазые лица с крупными чертами и расписной светильник на потолке из светлых досок. Он редко бывал в гостях у ваниар, а если и бывал, то в Тирионе, но смог безошибочно определить, к кому его занесло на этот раз.

— Спа... Большое вам спасибо, — только и смог выдавить он, приподнявшись. Сильная рука тотчас же мягко толкнула его обратно — лежи. — Я вас обязательно отблагода... ааай! — кто-то, не слишком церемонясь, стянул башмак с его левой ноги, и нолдо понял, что она, скорее всего, ушиблена или вывихнута — боль и впрямь была очень сильной. Ваниа, сидящий к нему ближе всего, сказал свою первую фразу за весь вечер:

— Благодарности не нужно. Мы всегда рады помочь в трудную минуту.

И, помолчав, добавил:

— Не ходи там больше. Это опасное место.

Голос у него, как и у всех ваниар, был низкий и мелодичный, а глаза — темно-серого оттенка с извечной зеленцой. Судя по всему, он был здесь старшим. Второй ваниа, усевшийся у нолдо в ногах (он-то и стянул с него башмак) выглядел моложе и гибче. Длинноногий и тонкорукий, он напомнил Финарато покачивающуюся под ветром былинку. В его волосах поблескивали вплетенные в них бубенчики, а глаза были такого яркого зеленого оттенка, что напоминали изумруды.

— Халлон, — протяжно позвал он. Старший ваниа повернулся к нему:

— Чего тебе, Лаурэ?

— Тут... у него щиколотка вывихнута, вправлять?

Его товарищ фыркнул:

— Вправлять, конечно! А ты думал, сама на место встанет?

И, повернувшись к лежащему на постели нолдо, добавил:

— Прости моего брата. Он у нас немножко бестолковый, но это потому, что он еще молодой. Пользуясь случаем, хотел бы спросить твое имя — наши-то ты уже знаешь. Я — Халлон Сулендил, а это — Лаурэ...

— Финдарато Инголдо, — представился нолдо. — Вообще, имен у меня много, но думаю, что одного пока хватит, тем более, что...

В этот момент Лаурэ вправил ему щиколотку. Сын третьего князя нолдор взвыл от боли, и, пожалуй, подпрыгнул бы до потолка, — если бы сильные руки Халлона не прижали его к кровати. Спустя мгновение, боль отступила, и на место ей пришло расслабленное, умиротворяющее блаженство.

— Ну, вот и все, — улыбнулся старший ваниа. — Теперь тебе осталось только привести себя в порядок и обработать царапины. И будешь как новенький.

— Спасибо, — выдохнул нолдо. — Если бы вы знали, как я вам благодарен.

— Я же сказал — не стоит благодарности. Мы рады помочь любому. Ну-ка, попробуй встать.

Финдарато, опираясь на плечо Халлона, поднялся на ноги. Несмотря на отчаянную ломоту в спине и головокружение, он смог кое-как добраться до противоположной стены. Ваниа, увидев, что новый знакомый почти не нуждается помощи, обрадовался:

— Ну, вот и славно. Купальня — третья дверь слева, думаю, не заблудишься. Если понадобится помощь — зови Лаурэ, он до любой царапины дотянется.

И, помедлив, добавил:

— Добро пожаловать в Суле-Инга, друг.

* * *

Ее рок пришел за ней.

Рано или поздно, — она знала это наверняка — неизбежное случится, и Суле-Инга перестанет быть ей домом.

Выросшая без матери и без отца, она очень привязалась к обитателям маленького, забытого всеми поселения. Всеми, кроме Стихий. Здесь сам воздух был наполнен еле слышным рокотом, — это Ветер, Эонвэ, пел песни тем, кто умел его слушать. В высокой траве, сразу за древней каменной стеной, водилось множество змей. Больше всех Амариэ нравились серые ужики в крошечных золотых коронках. Орлы и коршуны, в изобилии водившиеся в небольшом лесу, не трогали их, — значит, ужики, как и хищные птицы, приходились друзьями Ветру.

Суле-Инга была большой, пологой, покрытой густым лесом горой со множеством меловых пещер. Само поселение располагалось не на вершине, а на небольшом, поросшем травой плато, расположенном на ее склоне, с которого было хорошо видно белоснежный пик Ойлоссэ и сияющий сотнями огоньков Валмар. Между Ойлоссэ и Суле-Инга находилась большая долина, окаймленная с двух сторон кряжами из гор поменьше, а в долине было озеро, в которое, низвергаясь с Ойлоссэ водопадом, впадала быстрая, белопенная река. Амариэ очень любила эти места. Она не раз бывала в Валмаре, ночевала в небольших, сложенных из белого камня. домах и наблюдала, как гигантские орлы ныряют со склонов Ойлоссэ прямо в небо. Она часто спускалась к озеру и смотрела на то, как звезды, чуть покачиваясь, отражаются в его зеркальных, прозрачных водах, она бродила по золотым пшеничным полям на его берегах и любовалась тем, как сияет на солнце ослепительно-белый водопад. Но Суле-Инга, дикая Суле-Инга с ее лесами, с ее прекрасными белыми пещерами, где было так весело прятаться от дождя, с ее запутанными тропами была ей домом.

И вот теперь ее рок пришел за ней.

"Ты принесешь счастье тому, кто возьмет тебя в жены".

Так сказал когда-то высокий нолдорский князь с коротко остриженными волосами цвета воронова крыла, когда Амариэ впервые провела его по горным тропам к той самой заветной пещере, где, по словам обитателей Суле-Инга, водились редкие по своей красоте камни. После того раза нолдо вернулся в поселок с полной сумкой самых удивительных камней, которые только можно было найти. Там были и совершенно прозрачные, как слеза, и ярко-желтые, играющие на свету, как искры солнца, и глубокие, синие, словно небо над Ойлоссэ. Но больше всего нолдо почему-то приглянулись неказистые серые булыжники, с мелкими вкраплениями белой блестящей породы, похожей на битое стекло.

— Это — самое прекрасное, что можно добыть здесь, — сказал он.

Ваниар любили украшения, но не придавали им большого значения. Нолдо же после того случая зачастил на Суле-Инга, а как-то раз и вовсе привел с собой нескольких мастеров с кирками и лопатами. Они собирались проделать дыру в полу пещеры — по словам князя, там должен был находиться еще и нижний ярус...

Потом пещера обвалилась, и нолдор прекратили ходить на Суле-Инга. Более сотни лет поселение жило спокойной жизнью, и вот теперь она, судя по всему, должна была закончиться.

"Я видела у него кирку и инструменты, — думала Амариэ, по своему обыкновению, сидя в траве за каменной оградой. — Наверняка он намеревался наведаться в штольню. Этого ни в коем случае нельзя допускать".

И, заметив ползущую в траве серебристую змейку, вслух спросила:

— Ты тоже так думаешь, малыш?

Уж просвистел что-то и скрылся в густой траве. Амариэ легла на спину, раскинув руки по сторонам, и принялась смотреть в полное света небо.

"Ты принесешь счастье..."

В этом нолдо все было немного иначе, чем в тех, кого ей доводилось видеть до этих пор. Разумеется, он был Вторым до мозга костей — Амариэ прекрасно это чувствовала — но маленькая часть его существа была повернута несколько под другим углом, нежели у его соплеменников. Он шел сюда не за сокровищами. Сокровища были лишь предлогом, за которым стояло нечто большее. Возможно, желание порисоваться, а возможно — попытка доказать что-то самому себе. Это-то и отличало его от других нолдор, и Амариэ уловила это различие безошибочно.

— Может, провести его, если попросится, — вслух подумала ваниэ, глядя на проплывающие над ней бесчисленные звезды.

И тут же возразила самой себе:

— Нет, это исключено. Он слишком хорош для того, чтобы с ним что-то случилось.

* * *

Утро выдалось прохладным и свежим. Когда Финдарато выполз из комнаты, в которой ночевал ( в доме, где жили Лаурэ и Халлон, кроме них проживали еще двое молодых ваниар, которые, по словам братьев, ушли в Валмар два дня назад и должны были вернуться еще нескоро), Золотое уже светило вовсю, а в открытые окна задувал теплый весенний ветер. Халлон готовил на очаге яичницу. Увидев проснувшегося нолдо, он улыбнулся и жестом пригласил его присоединиться:

— Гляди-ка, ты как раз вовремя! Садись, сейчас будем завтракать.

Финдарато уселся на один из гладко обтесанных деревянных чурбаков, стоявших возле камина, и спросил:

— А где Лаурэ?

— Поел и пошел гулять, — Халлон оторвал деревянной лопаточкой часть яичницы, положил ее в миску и протянул гостю. — На, попробуй. Скоро должны принести молоко.

Финдарато поблагодарил Халлона и принялся за яичницу, которая, к слову, оказалась весьма вкусной. Когда он уже почти покончил со своей порцией, дверь, ведущая в дом со стороны веранды, хлопнула. Звякнули колокольцы над входом, и перед глазами сидящих подле камина эльфов возникла та самая девушка, которую нолдо повстречал вчера, на горной дороге. Войдя, незнакомка чуть склонила голову в знак приветствия, метнув на Финдарато настороженный взгляд из-под упавших ей на лицо густых золотистых локонов. В руках у нее была небольшая корзина, которую она, пройдя внутрь, протянула Халлону со словами:

— Здесь молоко и пирог, ежевичный. Испекли сегодня утром. Как вы? — она еще раз недоверчиво покосилась на нолдо, но ничего не сказала.

— У нас все в порядке, — ответил Халлон, принимая из ее рук корзину. — Большое спасибо тебе за пирог, думаю, он придется как раз кстати. Как ты относишься к ежевичным пирогам? — обратился он к Финдарато.

— Благодарю, но мне хватило яичницы, — улыбнулся тот. Девушка, услышав эти слова, вскинула бровь и издала еле слышное "Хм!" Халлон вытащил из корзины крынку с молоком, поставил ее на чурбан, служивший столиком, а корзину с пирогом отнес к разделочному столу. Подумав, вытащил, отрезал себе кусок и надкусил. Девушка слабо улыбнулась.

— Зря ты отказываешься, — заключил Халлон, распробовав пирог как следует . — Попробуй, он очень неплох.

— Я правда не хочу, — покачал головой Финдарато. — Я сыт.

— Ну, как знаешь, — отозвался ваниа. — Попробовал бы, а то Амариэ обидится.

Девушка фыркнула:

— Да брось, ты же знаешь, что я никогда не обижаюсь.

— Почти никогда, — поправил ее Халлон.

— Могу я узнать твое имя? — поинтересовалась девушка, глядя на Финдарато.

— Прости, что сразу не представился, — ответил тот. — Я Финдарато Инголдо. Из Тириона.

— То, что ты из Тириона, я уже поняла, — улыбнулась Амариэ. — Что ж, на Финдарато ты похож, а вот за Инголдо сойдешь не вполне — в сумерках я бы перепутала тебя с кем-то из Валмара. Не сочти за грубость, в моих устах это комплимент.

— Мне многие это говорят. Грубости здесь нет, хотя, признаться, на нолдо мне бы хотелось походить несколько больше.

— В этом нет необходимости. Как и не было необходимости тащить сюда весь свой скарб.

— О чем это ты? — вскинул высокие брови нолдо.

— Амариэ принесла твои вещи, — пояснил Халлон. — Там были инструменты для горного дела. Впрочем, и без этого было нетрудно доадаться, зачем ты шел сюда аж из самого Тириона.

Финдарато, поняв, что его тайна раскрыта, вздохнул и присел на чурбан у камина.

— Я догадывался, что вы не слишком любите незваных гостей, — сказал он, барабаня пальцами по колену. — Но поймите, для меня это важно.

— Послушай, — мягко произнес Халлон, заняв место напротив. — Мы бы с радостью помогли тебе попасть туда, если бы это не было опасно. И если бы это было действительно важно для тебя. Ты не похож на ювелира. По виду ты скорее философ или летописец — так скажи, стоит ли рисковать своей жизнью ради каких-то самоцветов?

— Вы считаете, что там настолько опасно?

— Мы не считаем, — встряхнула волосами Амариэ, — мы знаем. Я в свое время провела к штольне не одну группу мастеров. Халлон тоже занимался этим, пока все было гладко. Ветер всякий раз запутывал тропы, но мне всегда удавалось найти их заново. Пока однажды не случилось то, что случилось.

— Я слышал про обвал, — коротко отозвался Финдарато. — Одного не пойму — почему штольню с той поры забросили? Ведь можно было укрепить стены, на худой конец.

— Если бы все было так просто, — вздохнул Халлон. — Дело не в стенах, дело в том, что происходит внутри этой штольни. Обвал случился не просто так. И мы подозреваем, что виной тому — ваши люди.

— В чем же их вина?

— В том, что однажды они пожелали слишком многого. Их предводитель искал алмазы. И нашел их. Самые совершенные из всех, которые можно было найти. Вот только после того, как он прибежал к своим помощникам с криком "Нашел, нашел!" все светильники разом погасли, а гора затряслась так, словно собиралась взлететь в небеса. Я ждал наверху; Амариэ видела все это своими глазами, так как спустилась в штольню, чтобы отнести мастерам обед.

— Мы еле унесли ноги, — тихо промолвила девушка. — Даже мастер, искавший алмазы, после этого поутих и больше не рисковал туда соваться. А ты говоришь — укрепить стены. Ты не видел того, что видели мы; ты не чувствовал этого.

— А что вы чувствовали? — спросил Финдарато, глядя на Амариэ пытливыми голубыми глазами.

— Страх, — поежившись, словно от холода, ответила та.

* * *

Финдарато все-таки догнал девушку, когда та вышла из дома Халлона и направилась восвояси. Услышав свое имя, она обернулась, и, кажется, нисколько не удивилась тому, что увидела, только слегка повела бровью:

— Ты что-то хотел сказать?

— Амариэ, — запыхавшийся нолдо остановился рядом с ней. — Будь умницей, верни инструменты. Мне они крайне необходимы. Видишь ли, они не мои, я одолжил их у дяди, и если я не верну их ему в назначенный срок, то...

— То что? — ухмыльнулась ваниэ. — Он сотрет тебя в порошок? Испепелит? Да, и потом — с чего ты взял, что у меня должны находиться твои вещи? Спроси у Халлона, я не знаю, где они.

— Ну Амариэ, — Финдарато состроил умоляющую гримасу.

— Что "Амариэ"? Думаешь, мое несколько раз произнесенное имя что-то изменит?

— Не будь такой врединой. Я знаю, что вещи у тебя. Верни их — и я обещаю, что первое украшение, которое я сделаю из добытых мной самоцветов, будет твоим.

— Проговорился! — ваниэ хлопнула в ладоши. — Ну уж нет, теперь-то я точно ничего тебе не отдам! И свои цацки можешь оставить себе — мне их в свое время надарили столько, что...

— Ты тоже проговорилась, — усмехнувшись, заметил нолдо. — Значит, мои инструменты все-таки у тебя.

Они подошли к невысокой плетеной ограде, окружавшей большой деревянный дом из светлого дерева. Амариэ остановилась у калитки. Нолдо окинул взглядом строение и заметил:

— Милое у тебя жилище. Ты живешь с родителями или одна?

— С подругами, — ответила девушка, поправляя сползшую с плеча накидку. — Нас четверо. Две из наших — Перворожденные; мои родители пропали в Средиземье, когда я была еще совсем крошкой. Да, и такое бывает.

— О, — протянул нолдо, высматривая что-то на веранде. — Должно быть, нелегко тебе пришлось.

И, прежде чем ваниэ успела ему ответить, метнулся к ограде, в мгновение ока перемахнул ее и бросился к дому.

— Стой! — взвыла было Амариэ, вбегая во двор через калитку, но нолдо оказался проворнее ее — длинное платье не слишком способствовало быстрому бегу. Ваниэ запнулась и упала, а Финдарато тем временем, подхватив с веранды свои вещи, добежал до противоположной стороны ограды, помахал девушке ручкой и, перевалившись через плетень, скрылся. Только его и видели.

— Проклятье, — простонала девушка, ковыляя к плетню. При падении она сильно ушибла колено. — Утек. Что я скажу Халлону?

— Не беспокойся, — приободрила ее подруга, только что вышедшая из дома. Она наблюдала всю картину, но не успела вовремя отреагировать. — Он не сможет найти дорогу сам; Ветер не даст ему это сделать. Поплутает, да и вернется.

— А если ему все-таки повезет? — девушка с сомнением посмотрела на подругу. — Что, если этот засранец все-таки найдет дорогу?

— В таком случае, иди за ним, чтобы ему точно не повезло, — пожала плечами та.

Амариэ кивнула, и скрылась за оградой с той же стороны, где только что скрылся нолдо.

* * *

Финдарато был уже довольно далеко от поселения, когда ваниэ-проводник наконец догнала его.

— Стой! — крикнула она. Он обернулся и увидел ее, спешащую к нему по склону и цепляющуюся за кустарники. Девушка чуть прихрамывала. Нолдо остановился, и, когда она почти поравнялась с ним, протянул руку и помог ей взобраться на уступ, на котором стоял сам.

— Куда это ты лезешь, не разбирая дороги? — поинтересовалась она, успокаивая дыхание. — Ты не пройдешь здесь. Надо взять левее; там будет тропа.

— Насколько я знаю, тропы в здешних местах не слишком надежны, — улыбнулся нолдо. — Ты что же, решила меня провести?

— Да, — ответила Амариэ, присаживаясь на камень. — Вдруг ты опять куда-нибудь свалишься, и на этот раз не отделаешься вывихнутой ногой. Я не могу такого допустить.

— Сдается мне, что ты темнишь, — Финдарато прищурился. — Ты ведь сначала не хотела меня вести; сомневаюсь, что ты настолько беспокоишься обо мне.

— Да не темню я! — воскликнула ваниэ, вскакивая на ноги. — Честное слово, не темню! Зачем мне темнить, сам посуди?! Куда легче было бы просто оставить тебя на произвол судьбы, потому что дорогу ты сам не найдешь!

— Ну да, — согласился сын третьего княз нолдор, секунду подумав. — Хотя, я упрямый, и еще, мне обычно везет. Но тут ты права. Хорошо. Веди меня. Если что, подарок остается за мной.

— Нужен мне больно твой подарок, — пробурчала ваниэ. — Ну, двигайся. Тропа слева. Я ее уже вижу.

Тропа действительно оказалась слева. Ваниэ ловко карабкалась по заросшему кустарниками склону; нолдо не уступал ей, и через пару минут их ноги коснулись твердой, утоптанной глинистой почвы. Подъем был очень крутым, почти отвесным, с натянутыми вдоль тропы веревками, привязанными к деревьям.

— Не слишком расслабляйся, — посоветовала Амариэ, когда Финдарато ухватился рукой за одну из них. — Им больше ста лет. Не труха, но порваться могут.

Таким образом, время от времени цепляясь то за веревки, то за ветви, паренек и ведущая его девушка добрались до еще одного небольшого уступа и остановились, чтобы передохнуть. Глянув вниз, нолдо заметил, что взобрались они уже достаточно высоко. Внизу виднелся каменистый ручей, несущийся вниз по склону между густых зарослей; еще ниже, на поросшем травой утесе, стояло обнесенное каменной стеной поселение ваниар. Вдалеке виднелась белоснежная Ойлоссэ и сверкающие золотом колоколообразные крыши храмов, увенчанные высокими шпилями.

— Красота, — произнес элда, глядя на все это. — Вам повезло, что вы живете в таком месте. Впрочем, и у нас тоже неплохо. Ты когда-нибудь бывала в Тирионе?

— Пару раз, — отозвалась ваниэ. — Мне там нравится, но я никого не знаю. Поэтому мне уютней здесь.

— Понятно, — протянул Финдарато. — Ну что, далеко еще твоя штольня? Может, уже пойдем...?

— Да, — Амариэ стряхнула с себя оцепенение. — Пойдем.

Они взобрались еще выше, так, что стали отчетливо видны закрывающие вершину горы низкие облака, когда ваниэ внезапно остановилась и воскликнула:

— Но этого не может быть!

Финдарато, едва не налетевший ей на спину, тоже остановился и посмотрел в том направлении, куда смотрела его проводница.

— Мы пришли слишком быстро! Этого не может быть! Обычно мы плутали целый день! — продолжала негодовать та. Нолдо промолчал. Вход в разрушенную штольню был совсем рядом, и, вне всяких сомнений, это был он. Дорога упиралась прямо в небольшой продолговатый лаз, возле которого на ветке висела красная тряпочка, и дальше не продолжалась. Рядом с лазом на неширокой площадке валялось несколько заржавленных инструментов и большая продолговатая металлическая фляга. Видимо, мастера, напуганные обвалом, побросали свои вещи прямо рядом со штольней, заботясь только о том, чтобы побыстрее унести ноги.

— Нет, нет, не ходи туда! — Амариэ вцепилась в его плечо, стоило Финдарато только сделать шаг к лазу. — То, что мы быстро пришли, еще ничего не значит! Возможно, то, что там, внутри... а вдруг может притягивать тропы?! Не ходи, прошу тебя!

— Что там, внутри? — вместо того, чтобы испугаться, нолдо еще более заинтересовался. — И почему оно может притягивать тропы?

— Не знаю, — передернула плечами девушка, — это может быть все, что угодно, но одно я знаю точно — это страшно.

Финдарато задумался. Он пару раз видел Темного, помнил его узкие, с длинными ногтями, бледные руки и непроницаемые темно-серые глаза. Помнил, как он смотрел на его дядю, когда тот, счастливый и трепещущий, шел к алтарю Высокой, неся на вытянутых руках свое главное Сокровище — резной венец с дубовыми листьями, в которых, подобно звездам, сияли и переливались три небольших алмазных желудя в оправе из белого золота. Помнил, как Темный повернулся, запахнувшись в свой бархатный плащ, и стремглав направился к выходу, подобный черному ветру. Если страхом называли то чувство, которое нес с собой Темный, то Финдарато не слишком хотелось бы испытать его вновь. Но желание доказать сверстникам, что он тоже способен на многое, взяло верх. Нолдо посмотрел на свою проводницу и, подумав, объявил:

— Вот что. Давай поступим так — я обвяжусь веревкой, а ты, если так беспокоишься, будешь держать другой ее конец. Если что-то стрясется, я дерну за нее, и ты сразу же поднимешь меня наверх, идет?

— Я не согласна, — замотала головой Амариэ. — Я вообще хотела заблудиться, а потом привести тебя обратно. — Финдарато, услышав это, только хмыкнул. ­- А дорога почему-то вывела нас сюда, — я не знаю, зачем, но чую какой-то подвох. Не ходи. Я боюсь за тебя.

— Ты думаешь, там Темный?

— Я ничего не думаю; я просто не хочу, чтобы ты туда лез.

Внезапно налетевший короткий порыв ветра растрепал волосы ваниэ и взметнул подол длинной рубахи Финдарато. Амариэ замерла, прислушиваясь. Откуда-то послышалось отчетливое шипение. По глинистой тропе, мягко серебрясь в розоватой пыли, полз большой серый уж.

— Он что-то хочет сказать, — Амариэ подхватила змею на руки и поднесла к лицу. Крошечный раздвоенный язычок тонко задрожал. Ваниэ несколько мгновений стояла неподвижно, сосредоточенно нахмурившись, а потом внезапно резким движением положила ужа обратно на дорогу, и, повернувшись к Финдарато, отрывисто бросила:

— Идем. Ветер сказал, что можно, но только один раз. Потом ты должен забыть дорогу сюда. И никогда больше не возвращаться.

* * *

Пещера встретила их прохладным сумраком. Вынутый Финдарато из сумки светильник озарил узкое пространство в несколько шагов шириной, с на удивление ровными полом и потолком. Посреди пещеры зияла большая, относительно круглая дыра, из которой на склонившегося над нею нолдо пахнуло холодом.

— Вот, держи, — сказал он, протягивая Амариэ один конец веревки, а сам в это время берясь за второй. — Привяжи к камню или к дереву снаружи. Вроде должно хватить... кстати, а какая тут глубина?

Ваниэ усмехнулась:

— Небольшая. Спустишься ты спокойно. Даже пройдешь несколько шагов. А вот дальше — либо отвязываться, либо возвращаться. Думаю, того, что ты найдешь в самом начале, тебе будет более, чем достаточно.

— Посмотрим. На всякий случай возьму еще моток. Правда, я не понимаю, зачем обязательно надо обвязываться... Неужели без этого никак?

— Ты сам предложил. Мне лишь показалось, будто это решение — более чем разумно. Тут иногда перегорают светильники. Дорогу в темноте ты не найдешь, так что делай, как я тебе говорю.

Финдарато пожал плечами и подошел к краю дыры. Пока Амариэ закрепляла веревку снаружи, он смотрел вниз, в холодную темноту, и думал о том, что его там поджидает. Никакого беспокойства он не испытывал — ему было скорее интересно, чем страшно.

Наконец, ваниэ вернулась в пещеру. Финдарато коротко кивнул ей, перебросил через плечо сумку с инструментами и светильником, и спустил веревку в дыру. Затем глубоко вдохнул — была не была! — и уселся на край дыры, обвив веревку ногами.

Спуск не занял много времени. Через несколько секунд ноги нолдо коснулись твердой поверхности, и он, предварительно обвязавшись веревкой, поднял светильник повыше и начал оглядываться. Еще через пару мгновений он полуизумленно-полурадостно присвистнул — дядюшка Куруфинвэ был прав, рассказывая ему о несметных богатствах, скрытых в недрах Суле-Инга. Сверкающие вкрапления кристаллов виднелись повсюду — на стенах и на полу; крошево и довольно крупные осколки лежали под ногами. Финдарато поднял несколько и положил в карман плаща. На секунду задумался о том, стоит ли работать инструментами; наконец решившись, достал маленький заостренный молоточек и принялся ковырять им ближайший из кристаллов. Камень легко поддался и вышел с небольшим куском породы. Его цвет был плохо различим в неярком сиянии светильника, но нолдо предположил, что он, скорее всего, зеленый или синий.

— Еще парочку, — пробормотал он себе под нос.

Парочкой дело, разумеется, не ограничилось. Финдарато выковырял пять или шесть штук, пару раз едва не попав молоточком себе по пальцам — но даже это его не остановило. Им завладел азарт. Когда дело дошло до седьмого камня, светильник слегка мигнул, но нолдо не обратил на это ни малейшего внимания, продолжая углубляться внутрь пещеры. Веревка начала ему мешать, и он отвязал ее. Наконец, его нога случайно задела небольшой серый булыжник. Это был алмаз.

— Вот так удача! — воскликнул было нолдо, однако, радость его длилась считанные мгновения, потому что стоило ему поднять камень, как огонь в светильнике заметался и погас.

— Что... — пробормотал Финдарато, и внезапно почувствовал, как его спину обдало отчетливым холодком.

Кто-то был сзади.

До этого нолдо редко случалось испытывать подобное. Это чувство было похоже на то, которое ему доводилось ощущать в присутствии Темного — но намного сильнее и глубже. Тогда это было близко к беспокойству и какой-то смутной неприязни — здесь же каждая частица его существа сжалась от предчувствия надвигающейся опасности; нолдо почти парализовало, и он вздрогнул всем телом, прогоняя вязкое, холодное оцепенение, норовящее забраться к нему в душу. Холод стал ближе; Финдарато понял, что надо бежать, и со всех ног ринулся в том направлении, где, по его разумению, должен был быть выход. Ему, можно сказать, повезло — почти сразу он запнулся о лежащую на полу веревку и, недолго думая, ухватился за нее. Что-то сзади коснулось его плеча. Юноша обернулся и увидел во мраке тускло светящийся силуэт, от которого повеяло такой жутью, что он не выдержал и вскрикнул, а затем, плохо отдавая себе отчет в том, что делает, снял с плеча сумку и швырнул его в направлении непонятного существа, а сам кинулся бежать со всех ног, судорожно хватаясь за веревку. Добежав до того места, где она начинала подниматься вверх, нолдо изо всей силы дернул.

Амариэ не заставила долго ждать — почти сразу же трос пополз наверх, и элда, ухватившись за него, стал изо всей силы помогать себе руками и ногами. Снизу поддуло; что-то цепкое, похожее на руку, ухватилось за его ступню; Финдарато дернулся, пытаясь высвободиться, и не нашел ничего лучше, чем, наступив на край башмака, стащить его с ноги. В тот же момент в глаза нолдо ударил свет; он уцепился за край дыры и, схваченный за шиворот цепкой рукой Амариэ, наконец выбрался наружу. Веревку снизу дернули; эльф с тихим воем вытащил из-за пояса нож и в два взмаха перерезал трос.

Оказавшись на свежем воздухе, Финдарато сначала зажмурился от яркого света, а потом, кое-как придя в себя, прислонился спиной к дереву и сполз на землю. Амариэ присела с ним рядом; Инголдо непроизвольно ткнулся лицом ей в плечо. Так они просидели довольно долгое время, а затем ваниэ рывком поднялась на ноги и потрогала за плечо своего товарища:

— Вставай. Нельзя здесь рассиживаться. Ветер пока сдерживает это, но я боюсь, что оно может выбраться наружу. Пойдем. Ради всего святого, пойдем. Мне страшно.

Нолдо кивнул и тяжело поднялся на ноги. Только сейчас он заметил, что его правый башмак отсутствует.

* * *

— Что это было? — спросил Финдарато, когда они с ваниэ уже спустились к поселению. — Там, внутри? Почему оно хотело схватить меня?

— Я не знаю, — плечи Амариэ слегка дрогнули, хотя лицо осталось невозмутимым. — Понятия не имею, что ему нужно. Я знаю только, что это — страшно. Перед тем, как ты дернул за веревку, я что-то почувствовала. Холод. А потом меня едва не парализовало. Ужасное чувство. Аж до сих пор передергивает.

— Меня тоже. Ни за какие сокровища я не пойду туда вновь.

Перед тем, как войти в поселение, нолдо решил проверить карманы, в которых должны были оставаться камни. К его радости, среди подобранных им осколков оказалось несколько довольно крупных изумрудов изумительно насыщенного, бархатистого оттенка; остальные были мелкой крошкой, но тоже представляли немалую ценность — среди них попадались сапфиры и аметисты. Но главной удачей Финдарато был алмаз, совершенно случайно сунутый им в карман после прихода "нечто". Это был крупный, с половину ладони, серый булыжник с отчетливыми вкраплениями сверкающей породы. Нолдо вертел его в руках и так, и сяк, думая, что можно с ним сделать, и в конце концов пришел к выводу, что из камней можно было бы составить неплохое ожерелье.

— Красиво, — заметила Амариэ, сидевшая рядом с ним. — Иногда прямо жаль, что я не умею делать украшения. Впрочем, это не моя забота. У нас есть дела и поважней.

— Чем ты вообще занимаешься? — поинтересовался нолдо. — Я имею в виду, в жизни. Ты делаешь хлеб, вышиваешь, танцуешь, шьешь одежду или сочиняешь музыку? Что у тебя лучше всего получается?

— Вообще, я умею делать всего понемногу, — задумавшись на секунду, произнесла девушка. — Я люблю шить, танцевать и петь; у меня неплохо получаются гравюры. Но все же, пожалуй, больше всего на свете я люблю... — она уставилась в пустоту светлыми глазами, думая, как бы получше описать то, чем она занимается, и, не найдя слов, уронила голову на руки. — Этого сразу не объяснишь. Это... это меняется. Иногда это может быть плащ, который ты наденешь, и он защитит тебя от дождя в непогоду. Иногда это картина, на которую ты смотришь и улыбаешься. Иногда это хлеб, который можно съесть и долго оставаться сытым. Со всеми по-разному. Я даю каждому то, что ему нужно. Не больше и не меньше. Со стороны это выглядит странно, но, пожалуй, это единственное, что я умею делать действительно хорошо.

— Хм, — только и смог сказать Финдарато. Он никогда прежде не сталкивался с таким, хотя и был наслышан. В его народе подобные способности были редкостью, — обычно нолдор выбирали каждый свое дело, и занимались им всю жизнь, редко переключаясь на что-либо еще. Он сам, по правде говоря, стеснялся того, что долгое время не мог определиться со своим призванием, и в конце концов, подгоняемый старшими родичами и сверстниками, выбрал своим занятием архитектуру, позже добавив к ней стихосложение. Однако, ощущение того, что его дар несколько шире выбранных им профессий, не оставлял сына третьего князя нолдор.

— А чем занимаешься ты? — в свою очередь, поинтересовалась Амариэ. — Ты не похож на ювелира. У ювелиров глаза становятся как огонь, когда они смотрят на сокровища. А тебе просто нравятся красивые камешки. Но не более того. Наверное, ты поэт?

— Есть немного. Как ты угадала?

— Ты делаешь то, что тебе не нужно делать, потому что хочешь прославиться, верно? Поэты все хотят прославиться. Их хлебом не корми, только дай что-нибудь отчебучить. Наш Халлон — поэт; так вот, он стал проводником только потому, что хотел быть лучшим, хотел, чтобы о нем все знали. Хотя, водить мастеров у него тоже получалось неплохо. Вообще, мы здесь все немного поэты. Потому и не желаем жить в Валмаре.

— Понятно, — улыбнулся Финдарато. — Я и сам, знаешь ли, иногда устаю от Тириона. Вообще, если уж быть совсем честным, мне всегда больше нравилось в Альквалондэ и на Тол-Эрессеа. Я люблю море. Люблю воду, люблю раковины; умею даже ловить жемчуг. Я, знаешь ли, наполовину тэлеро. Только вот мои родственники с отцовской стороны не хотят, чтобы я сильно углублялся в ту сторону.

— Понятное дело, — встряхнула волосами Амариэ, — они же нолдор.

Они еще немного посидели на поваленном в траву бревне, а затем Финдарато поднялся на ноги: пора. Девушка кивнула и направилась следом за ним к поселению. Необходимо было объяснить произошедшее Халлону, а также — найти новую обувь для нолдо. При его небольших размерах это представлялось не очень-то легким делом.

Спускались сумерки. Золотое, отдавшее свой свет земле, начинало засыпать. Финдарато брел по той же дороге, что и два месяца назад, только теперь за его спиной не было баула с инструментами, а вместо синего плаща его плечи укрывал новый, из мягкого серого сукна.

После визита в штольню нолдо очень быстро покинул поселение, хотя Халлон и упрашивал его остаться. Увидев подругу с расцарапанными веревкой ладонями и нового знакомого без одного башмака, ваниа, разумеется, обо всем догадался — но из вежливости не стал ничего говорить. Финдарато переночевал в его доме, а наутро, быстро собравшись, попрощался с гостеприимными хозяевами и ушел. Только его и видели.

Амариэ, каким-то образом узнавшая о его уходе, встретила его у ворот и дала ему в дорогу хлеба и сушеных фруктов.

— Если надумаешь вернуться, — сказала она, протягивая ему сверток, — я накормлю тебя как следует. Пока здесь только это. Иди, и да будет легким твой путь.

— Спасибо, — нолдо нерешительно принял из ее рук еду. — Я постараюсь вернуться как можно скорее. Вы хорошие ребята, и мне жаль, что приходится покидать вас вот так. Но мне нужно идти.

На самом деле, спешить ему не было необходимости — Финдарато просто испугался. Испугался, сам не ведая, чего — слишком много впечатлений свалилось на него за последние два дня, и теперь их было необходимо как-то уложить в голове и привести в порядок.

И вот теперь он возвращался в Суле-Инга, чтобы окончательно прояснить свои ощущения.

Халлон встретился ему возле входа в поселение. Увидев нолдо, он удивленно присвистнул, но в то же время, весьма обрадовался:

— Вот так раз! Ты, выходит, решил вернуться?

— Да, — кивнул Финдарато. — Выходит, решил. Думаю, в этот раз я к вам надолго.

Дом Халлона встретил его музыкой и обилием света. В этот вечер молодые ваниар собрались в нем, чтобы сообща приготовить угощение к предстоящему празднику Середины лета. Увидев невысокого, изящно сложенного светловолосого нолдо, миньяр тотчас же обступили его и принялись расспрашивать и разглядывать. Им было непонтно то, что ярко выраженный Второй настолько напоминает им их сородича, и одновременно выглядит хрупким, как тэлеро. Ваниар были высокими, еще выше, чем нолдор; их телесложение было крепче, а кости — шире. Чрезвычайным изяществом отличались их руки — почти у всех длинные, с тонкими пальцами и запястьями, они то плавно, несколько манерно двигались вверх и вниз, перебирая струны, переставляя вещи, поправляя что-либо, то — порывисто дергались, когда надо было что-то поймать или схватить, и Финдарато оставалось только дивиться цепкости их длинных худых пальцев, казавшихся такими нежными.

Лаурэ сидел на крыльце дома и вышивал. Когда наш нолдо подошел к нему и поинтересовался, почему он это делает, паренек поднял голову и уставился на него своими круглыми, как у совы, горящими глазищами:

— Как почему? Мне нравится это делать, вот почему. А что, у вас мужчины не шьют?

— Почему не шьют — шьют, — замялся Финдарато. — Просто делают это скорее по необходимости, чем ради удовольствия.

— Ну, ваши женщины тоже иногда ходят на охоту без крайней необходимости, — пожал плечами Лаурэ. — Так что не вижу ничего предосудительного в том, чтобы шить. Гляди, как красиво получается.

Ткань, которую вышивал Лаурэ (судя по всему, это должен был быть плащ) и впрямь получалась очень красивой. Тонкие нити ложились идеально ровно, создавая на мягком полотне чуть выпуклые узоры в виде перьев и листьев, забавно дополненные чуть видными переплетенными ветвями на заднем плане. Финдарато залюбовался его работой. Молодой ваниа с гордостью посмотрел на него и напоследок сообщил:

— Плащ для подруги. Она очень любит красивые вещи. Сама шьет неважно, зато готовит — пальчики оближешь. Я как-нибудь тебя с ней познакомлю. Может, даже сегодня, если она придет.

И, помолчав, загадочно добавил:

— Тебя, кстати, кое-кто хотел видеть.

— Ясно, — кивнул Финдарато. — И где же она?

— Должна быть у себя дома. Она редко выходит в последнее время. Стала какая-то странная. Может, стряслось что. Думаю, тебе лучше знать.

— Спасибо, что сказал, — поблагодарил Лаурэ нолдо. Тот в ответ лишь встряхнул головой; бубенчики в его густых, похожих на золотистый пух, волосах тихо зазвенели. Финдарато оставил его в покое и направился по одной из каменных дорожек к виднеющемуся невдалеке светлому строению.

Дверь в дом Амариэ была чуть приоткрыта. Нолдо предварительно постучал о притолоку; ему никто не ответил, и он, немного потоптавшись у входа, решил войти. Дом встретил его прохладной свежестью. В общей комнате практически не было мебели — только большой стол, окруженный несколькими стульями, пара скамей с подушками, да несколько прихотливо украшенных стеклянных абажуров под потолком. Ваниар вообще любили разнообразные лампы, светящиеся преимущественно золотистым, теплым светом — холодные молнийные светильники нолдор были не в их вкусе.

Амариэ сидела на полу перед потрескивающим очагом. Когда нолдо вошел, она медленно повернула голову и посмотрела на него. Ее взгляд был по-прежнему непроницаем, но Финдарато показалось, что в нем на мгновение промелькнуло подобие некоего тепла.

— Садись, — коротко сказала она, показав на место рядом с собой. Финдарато кивнул и уселся подле нее. Ваниэ молчала. Ее взгляд был устремлен в огонь. Начавший было недоумевать элда заметил стоящую на огне большую сковороду и поинтересовался:

— Что-то готовишь?

— Овощное рагу, — отозвалась Амариэ. — Я обещала тебя накормить, помнишь.

— Припоминаю. А я вот принес тебе кое-что. Если ты не забыла, я тоже когда-то обещал отблагодарить тебя.

С этими словами нолдо достал из кармана плаща маленький тряпичный сверток и протянул его Амариэ:

— На.

Девушка приняла сверток, повертела его в руках, затем развязала тоненькую ленточку, стягивающую его. Крошечная тонконогая лошадка из чуть замутненного с помощью особой обработки хрусталя мягко выскользнула из него и легла в ее ладонь. Глаза ваниэ неожиданно мягко заблестели:

— Какая красивая. Мне кажется, или она немного похожа на меня?

Финдарато улыбнулся ей в ответ:

— Вот так. А говорила, что тебе не нужен подарок.

— Я ошибалась, — ответила девушка, встряхнув золотистой головой.

И, помолчав мгновение, добавила:

— Полагаю, ты все-таки будешь есть?

* * *

— Все-таки, что произошло в штольне, когда вы с Амариэ спустились туда? — неожиданно поинтересовался Халлон, когда Финарато встал из-за стола, чтобы помочь Лаурэ собрать посуду. Шел третий день его пребывания в Суле-Инга.

— А? — нолдо резко повернулся к нему. — Штольня? Я думал, что Амариэ тебе все уже рассказала.

— Рассказала. Но не все. У меня такое чувство, что она о чем-то умалчивает.

— Ну, — Финдарато задумался, — ничего нового я, наверное, не расскажу. Мы спустились туда, я начал собирать камни; потом у меня погас светильник, повеяло холодом, и я понял, что надо уходить. Там определенно что-то есть. Только вот я не понял, что это может быть. Какое-то существо, зверь или же дух?

— Значит, оно все-таки там, — пробормотал Халлон, глядя в стол. Затем поднял глаза на Финдарато и пристально посмотрел на него: — Ты, я надеюсь, больше никому ничего не рассказывал?

— Нет, — встряхнул головой нолдо. — И не собираюсь. Зачем мне лишний раз пугать народ? Им и без того забот хватает.

— Это правильно, — кивнул ваниа, — но все-таки, держи своих сородичей подальше от этого места. Я понимаю, что ты, скорее всего, уже успел похвастаться перед ними своими камешками ­- в тот раз ты ушел очень быстро, и я не успел тебя предупредить, — но все же, я прошу тебя, объясни им, как можешь, что в штольню ходить не стоит.

— Я понял, — кивнул Финдарато. — Я сказал им, что там все засыпало песком и камнями, и я подобрал только то, что побросали мастера у входа. Они поверили мне.

— А ты, я смотрю, сообразительный, — усмехнулся Халлон. — Хотя и безрассудный.

Они ненадолго замолчали, а потом любопытный нолдо повторил мучивший его вопрос:

— И все-таки, что же это было?

— Смерть, — коротко ответил ваниа, выдержав долгую паузу.

Нолдо слегка опешил, хотя и не подал виду. Смерть всегда представлялась ему чем-то запредельным. Он знал, что охотники убивают живые существа, чтобы съесть их (сам он предпочитал мясу молоко и сыр), знал, что животные и деревья иногда уходят сами, когда наступает их срок. Это было естественным процессом бытия, и в подобной смерти не было ничего ужасного. Но здесь... В самом деле, что бы вы подумали, если бы смерть сначала коснулась вас, а затем — попыталась схватить за ногу?

— Бррррр, — Финдарато весь вздрогнул и затряс головой. Халлон положил руку на его острое плечо.

— Не бойся, — с неожиданной теплотой сказал он . — Эта смерть вполне осязаема. Значит, можно защититься от нее. Куда страшнее, когда твоя смерть имеет неизвестное происхождение, и ты не знаешь, как ее избежать.

— Ты видел ее? — Финарато поднял на ваниа встревоженные светлые глаза. Тот покачал головой:

— Не видел. И навряд ли хочу видеть. Но она прикасалась ко мне.

И через секунду молчания выдал:

— Вообще, у меня есть идея, как можно было бы избавиться от этой напасти. Но для начала надо посоветоваться с Эонвэ и... Валар. Они точно знают ответ.

— Ты когда-нибудь встречал их? — полюбопытствовал нолдо. — Я из всех видел только одного, и знаешь, он мне не понравился, хотя весьма впечатлил.

— Это так; он очень впечатляющ. И я тебе скажу — до недавнего времени он был единственным, кто ходил среди нас просто так, в земном обличье. Не знаю, почему, он он очень любит смертную плоть. Как-то раз он забрел к нам и попросил его накормить. До сих пор не могу забыть, как он ел птицу, — Халлон невесело усмехнулся. — Знаешь, как зверь ест свою добычу. Впиваясь зубами, чуть ли ни урча... А потом сидел и улыбался. Птицу, кстати, он специально попросил не дожарить.

— Отвратительно, — Финдарато всего передернуло. — И что же вы сделали потом?

— Дали понять, что не слишком ему рады. Он ушел. И больше не возвращался. Я знаю, он пытался выйти на связь с вашим князем, — тем, темноволосым и худощавым, который полюбил ходить в нашу штольню. Но этот парень, судя по всему, не слишком хотел с ним общаться.

— Еще бы, — усмехнулся нолдо. В этот момент колокольцы над входной дверью звякнули. В дом вошел Лаурэ.

— Я тут хотел сказать, — сообщил он, обведя присутствующих слегка растерянным взглядом, — что скоро начнутся танцы.

— И? — Халлон посмотрел на брата, вскинув бровь. — Ты же знаешь, что обычно я туда не хожу.

— Я знаю, — Лаурэ помялся, — но вообще-то, я подумал, что может, наш гость... — он посмотрел на Финдарато. — Ты хочешь пойти туда? Я слышал, что вы, Вторые, очень любите танцевать.

— Я не то, что не люблю, — нолдо смутился, — я очень редко это делаю. У нас много танцев, где девушку нужно брать на руки, — а меня самого, как ты видишь, поднимет на руки кто угодно. Да и потом, я обычно играю, а не танцую.

Зеленоглазый ваниа улыбнулся:

— Брось. У нас никто никого на руки не берет. А если вдруг захочешь сыграть, инструментов полно. На чем ты играешь, кстати?

— Я арфист.

* * *

Финдарато никогда бы не подумал, что каменные дорожки в подстриженной траве на площади поселения нужны за тем, чтобы по ним танцевать.

Однако, ваниар по ним танцевали. Они двигались медленнее, чем нолдор, и, если в танцах Вторых было больше движений ногами — маленькие прыжки, резкие подскоки, перевороты — то их старшие сородичи предпочитали не суетиться. Нолдор часто танцевали парами; ваниар любили танцевать все вместе, парных танцев у них было мало. Зацепившись мизинцами друг за друга и вращая руками, они неторопливо двигались, переступая по белым камешкам под низко поющие волынки и флейты, и все вместе это выглядело величественно и неповторимо.

Но это было еще не все. Главный сюрприз поджидал Финдарато, когда ваниар запели, положив руки друг другу на плечи. Их пение чем-то походило на пение его сородичей, только голоса были ниже, а мелодии — более плавными. И подданные Финвэ, и подданные Ольвэ любили петь все вместе, но здесь, судя по всему, это было не просто приятным развлечением — это было чем-то особенным, своего рода волшебством, подобным тому, каким были песенные представления телери и бешеные пляски нолдор.

— Если хочешь, сыграй нам, — Лаурэ потянул Финдарато за рукав. — Или вставай вместе со всеми.

Нолдо было заметался, но тут ваниар внезапно закончили петь и рассредоточились, и чей-то громкий голос объявил:

— Кто хочет на танец Ивы, постройтесь в две линии!

Желающих оказалось довольно много. Нолдо заметил Амариэ, нерешительно переминающуюся с ноги на ногу, и хотел подойти к ней, — но чья-то спина заслонила ее от него. Это был Лаурэ, пожелавший танцевать с ней. Финдарато, сам не зная почему, вздохнул, и, выбрав первую попавшуюся девушку, встал в колонне напротив нее. Амариэ, оказавшаяся с ней по соседству, украдкой посматривала на него. Нолдо ловил ее взгляды, но не подавал виду. Ему было непонятно только одно — почему он так сильно волнуется.

Танец Ивы оказался неожиданно изысканным по сравнению с тем, что танцевали до этого. И — неожиданно сложным. Нолдо путался в движениях, запинался, — и в конце концов, сам не ведая, каким образом, потерял свою партнершу и оказался напротив Амариэ.

Ваниэ вскинула бровь, но ничего не сказала, а только протянула ему руку. Финдарато нерешительно коснулся ее, и в следующий момент тонкие пальцы девушки крепко оплели его ладонь. Амариэ ободряюще улыбнулась:

— Не бойся. Сейчас будет самая легкая часть.

И впрямь — пары, построившиеся в длинную шеренгу, одна за другой снялись с места и начали кружиться, как сорванные ветром семена одуванчика. Когда настала их с Амариэ очередь, Финдарато сначала крепко зажмурился, а затем, глубоко вдохнув, словно в воду, нырнул в танец.

Легкое кружение подхватило его — нолдо ощутил себя несомой ветром пушинкой. Ваниэ осторожно, и вместе с тем уверенно вела его. В какой-то момент он взял инициативу на себя, и, крепко обхватив свою партнершу, закрутил ее так, что у него самого закружилась голова. Узкие ладони Амариэ бережно легли ему на спину. Сами не ведая, как, они оказались на краю площади, и там девушка внезапно отпустила его и остановилась напротив, глядя ему в глаза. Ее грудь высоко вздымалась, а щеки горели.

— Пойдем отсюда, — попросила она. — Я хочу показать тебе кое-что, пока ты здесь.

Интонации ее голоса показались Финдарато странными, горькими, почти умоляюшими. Он удивленно посмотрел на ваниэ. Та не отвела глаз, и продолжала смотреть на него — честным, открытым взглдом, в глубине которого, тем не менее, таилось что-то необъяснимое. Финдарато никогда раньше не сталкивался с таким.

— Хорошо, — кивнул он. — Только что ты собираешься показывать?

— Пойдем, — коротко отозвалась Амариэ. — Сейчас все увидишь.

И, взяв своего кавалера за руку, повела его к выходу из поселения, в сторону опушки.

**

Куда же ты меня ведешь? — спросил он, следуя за девушкой в глубь леса.

— Неважно, — тряхнув недавно остриженными волосами, ответила та, и, видя его замешательство, протянула ему руку: — Идем.

Лес не был густым. Склон горы порос высокими стройными буками; кое-где виднелись начинавшие набирать силу молодые дубки. Земли под ногами, за исключением узенькой тропки, почти не было видно — ее укрывала плотная темная зелень ландыша, травы и каких-то папоротников. Его спутница легко перешагивала через то и дело встречающиеся валуны и бревна, лежащие поперек дороги; нолдо же косился на них с недоверием, опасаясь запнуться или пораниться. Природу Финдарато любил, но в лесу бывал нечасто — охота не доставляла ему удовольствия, а собирать ягоды, грибы и коренья он умел, но делал это только в случае необходимости. Куда больше лесов ему нравились камни, горы и все им подобное. Уж в горах-то он чувствовал себя, как дома.

— Вот здесь, — Амариэ остановилась возле высокого, покрытого серебристой корой дуба, сразу за которым начиналась обширная поляна, поросшая удивительно мягкой изумрудной травой. — Если ты подождешь со мной пару минут, ты тоже ее увидишь.

— Хорошо, — Финдарато кивнул, присаживаясь на стоящий неподалеку камень. По правде говоря, ему не очень хотелось здесь находиться, но общество ваниэ было слишком ценно. Она уселась рядом с ним, подобрав одну ногу — высокая, длиннорукая, остроносая, как и он сам, — и он уже не впервые почувствовал тепло, волнами идущее от нее. Амариэ была потрясающе мягка. Он поймал себя на мысли, что очень хотел бы запустить пальцы в ее волосы — вьющиеся, цвета темного золота, так и манящие своей глубиной и густотой. Словно почувствовав его взгляд, девушка в который раз за день встряхнула головой. Было видно, что ей очень нравятся собственные локоны.

— У тебя краси... — начал было он, но она не дала ему договорить, быстро вскинув ладонь в его сторону и прошептав:

— Идет!

Спросить, кто идет и зачем идет, Финдарато не успел, потому что в следующее мгновение он тоже увидел Ее.

Сначала он думал, что это просто луч, заблудившийся в листве, но потом понял, что ошибся. Это действительно была Она — звучная, звонкая, живая, вся сотканная из трепетного нежного света, сама — белая, словно молоко, наполненная соком, как молодой побег — это была лишь малая часть эпитетов, которыми его сознание наделило Ту, что он увидел. Она была прекрасна. Кружась в легком танце среди деревьев, Она походила на невесомый блик — но тем не менее, была живой, и эта жизнь струилась из Нее, оставляя свои следы повсюду — настолько ее было много, и настолько нежной и невыносимо прекрасной она была. Нолдо смотрел — смотрел во все глаза, пока Прекрасная танцевала на поляне, и под ее ногами распускались крошечные, похожие на белые колокольчики, хрустальные цветы.

— Разве это не здорово? — прошептала его спутница, тоненькими холодными пальцами дотрагиваясь до его руки. Он отвел взгляд от поляны и посмотрел на нее.

Амариэ сидела, выпрямившись и подавшись вперед; ее крупные локоны свободно струились вдоль шеи, падая на грудь. Она наблюдала за Прекрасной, затаив дыхание, и золотой свет плескался в ее расширенных зрачках. Он смотрел то на поляну, то на нее, и понимал, как сильна связь между нею и прекрасным виденьем, только что представшим перед его глазами. Его душа была душой нолдо — сильной, прямой, без лишних завихрений и сантиментов, и не видела практического смысла в хождении по лесам. Однако его сердце всегда принадлежало Первым — он понял это только что, в тот самый момент, как увидел Прекрасную. Это от Нее — промелькнуло в его мыслях — Первые получили свое название; это Ее волшебство составляет их смысл жизни; это Она охраняет и защищает их сердца от горечи и боли. Девушка не убирала руку и продолжала сидеть, чуть склонившись к нему, и нолдо, сам не понимая, как это у него получилось, взял ее ладонь своими двумя — ему показалось, что длинная худая рука вся состоит из сплошного нервного покалывания, словно крошечные разряды выходили из каждого невидимого отверстия на ее коже. Финдарато рассеянно провел пальцами по белой кисти — и только тогда ваниэ повернулась, оторвавшись от созерцания невероятного, и вопросительно посмотрела на него.

Теплая волна желтого света, идущая с поляны, накрыла и подхватила их. То, что спало внутри, пробудилось от этого внезапного толчка, и вырвалось наружу с легким вскриком. Это было то, чего нельзя выразить словами, вечное, неназываемое, неохватное, как сама жизнь. Финдарато едва не задохнулся от этого чувства. Все его худенькое, небольшое тело наполнилось силой — и распрямилось, выпуская накопившуюся усталость. Он взглянул на свою спутницу — та, казалось, была готова закричать от радости, переполнявшей ее. Ее душа, сердце и тело были неотделимы друг от друга, и вся она была белой, гибкой и свежей, как утренняя роса, и он внезапно для себя понял, что хотел бы видеть ее рядом с собой — ее, эту живую радость, лучащуюся светом; это к ее шее и груди он хотел бы прикасаться своими губами, это ее волосы казались ему такими вожделенно-мягкими; это ее живот манил его сладкой, бесконечно сладкой тайной, от которой золотистая поросль на его руках и ногах поднималась дыбом, а на коже проступали крошечные острые пупырышки. Осознание накрыло Финдарато; больше ему ничего не было нужно. Он потянулся к ваниэ, словно в полусне; золотистый свет убаюкивал его, и ему было одновременно радостно и спокойно. Девушка потянулась к нему в ответ; ее худая ладонь непроизвольно скользнула по его предплечью — и в следующий момент нолдо схватил ее за локоть и рывком притянул к себе. Его губы нашли ее губы. Нежнейшая влага обступила его со всех сторон, пока он прижимал свою подругу к себе, вбирая в себя ее дыхание и запах — запаха было столько, что ему казалось, будто бы мир состоит только из него, этого светлого, островатого запаха с нотками сосновой горечи. Наконец, он отпустил ее. Растерянная и испуганная, Амариэ отодвинулась от него, глядя ему в лицо расширенными глазами, и через мгновение, словно сама не веря тому, что только что произошло, прикоснулась пальцами сначала к своим губам, затем к его. А еще через мгновение свет озарил ее лицо, и она, готовая заплакать от подступающей комом к горлу нежности, провела рукой по его щеке и слегка дрожащим голосом произнесла:

-Melda...

И сама, протянув к нему руки, взяла в ладони его лицо и принялась осторожно целовать его — щеки, нос, виски, ямочку на подбородке... Нолдо отвечал ей робкими поцелуями. В конце концов, набравшись смелости, он, как и хотел, запустил длинные пальцы в ее волосы и прильнул к Амариэ всем телом, вздрагивая от волнения.

— Останься со мной, — едва слышно не то прошептал, не то простонал он, стесняясь звука своего внезапно повзрослевшего, охрипшего от волнения голоса. — Останься. Я хочу быть с тобой одним. Я хочу дышать с тобой одним воздухом, есть одну пищу, спать под одной крышей. Останься. Не оставляй меня.

— Ну что ты, — она пропустила между пальцев растрепанные золотистые прядки. — Как ты можешь думать, что я оставлю тебя? Я всегда буду с тобой, глупенький. Можешь даже не сомневаться.

— Всегда? — Финдарато поднял на нее отчаянные голубые глаза, из которых по персиково-белой коже его щек тянулись две тоненькие влажные дорожки. Он сам не мог понять, почему плачет. Нолдорская часть его сущности говорила ему, что это странно; другая же, напротив, чувствовала себя хорошо, как никогда — настолько хорошо, что хотела плакать.

— Всегда, — ответила она.

Он тихо взвыл от счастья, и, всхлипнув, обхватил ее обеими руками, шепча всевозможные трогательные глупости. Ваниэ тихо провела рукой по его щеке, и ее пальцы при этом слегка дрогнули. Потом он снова поцеловал ее, а затем — еще и еще — ладони, узкие запястья, тонкую шею с остро выпирающими ключицами. Она ничего не говорила — только гладила его по плечам и голове, печально улыбаясь.

Наконец, оба немного пришли в себя, и поняли, что пора бы, в самом деле, выходить из леса. Яркий, теплый свет Золотого Древа уступил место холодноватому мерцанию Серебряного, и воздух начал терять тепло.

— Тебе не холодно? — спросил нолдо, когда они встали с камня и направились к выходу из леса.

В ответ Амариэ улыбнулась, и, сняв длинное зеленое полотно, прихотливо завязанное вокруг ее пояса, накинула его Финдарато на плечи.

— Нет, нет, мне не нужно, — ответил он, стаскивая полотно с себя, и, в свою очередь, набрасывая его на плечи ей. — Я спросил, не холодно ли тебе.

— Ничуть, — ответила девушка, все так же загадочно улыбаясь. — Мы, ваниар, почти не боимся холода. А вот ты можешь замерзнуть.

— Я полжизни провел в горах, — покачал головой элда. — Сомневаюсь, что холод вообще решится подобраться ко мне.

— Ну, как знаешь, — усмехнулась она, и они двинулись дальше.

Однако, вскоре он понял, что его возлюбленная была права. Не успели они пройти и сотни шагов, как воздух вокруг них будто бы сгустился, длинные тени упали на дорогу, а тепло окончательно ушло. Он почувствовал, что ему действительно становится холодно, и зябко поежился. Ваниэ, заметив это, тотчас же поделилась с Инголдо своим плащом, и они пошли дальше, тесно прижимаясь друг к другу. Время от времени она мягкими движениями растирала ему спину и руки, а он, не зная, что ей ответить, пытался делать то же самое. Наконец, лес закончился. Впереди показалась дорога, а чуть дальше — приветливые огоньки поселения, откуда они пришли. Чуть дальше к западу виднелась сверкающая вершина Ойлоссэ, подсвеченная белым сиянием Серебряного, и золотые шпили башен Валмара, даже сейчас отчетливо видные издалека.

— Ты еще останешься у нас? — спросила Амариэ, повернувшись к нему.

— Теперь — вряд ли, — встряхнул головой нолдо. — Не пойми меня неверно, — тут же поправился он, увидев, как вопросительно вскинулись ее брови. — Мне надо серьезней относиться к тебе после того, что произошло. Сама понимаешь, что я не намерен оставлять все это вот так... я должен сказать отцу, что собираюсь быть с тобой. Одобрит он мое решение или же нет — неважно; насчет себя я уже все знаю. Скажи, ты ведь согласна быть моей женой?

Амариэ обрадовалась, но слегка опешила.

— Ты хорошо подумал? — спросила она, внимательно поглядев на него. — Я не против, просто... ты точно этого хочешь? Мы можем остановить все сейчас, пока еще не слишком привязались друг к другу, а потом...

— Что за чепуху ты городишь? — возмутился обычно благовоспитанный Финдарато. — Ты вообще поняла, что ты сейчас сказала? Конечно, я намерен быть с тобой, отныне и до конца мира, я уже все решил, и от слов своих отказываться не намерен!

С этими словами он прижался своей возлюбленной и, как это обычно делают нолдор, положил голову ей на плечо. Однако, девушка лишь улыбнулась:

— Поцелуй сам по себе значит мало. Серебряные кольца — тоже. Мне нужно большее, Инголдо. Я пока сама не знаю, что, но... я это чувствую. Ты сможешь дать мне это? Не отвернешься от меня?

— Я готов сделать все, что угодно, — нолдо поднял на нее необычайно ясные голубые глаза. — Только позволь мне остаться с тобой. Если тебя не будет, то зачем мне вообще быть?

Ваниэ серебристо рассмеялась, но в ее смехе послышалась горечь.

— Я ведь не такая мудрая, как ты, — сказала она, глядя на Финдарато чуть искоса. — Я не делаю украшений, не пишу длинных заумных книг, не создаю прекрасных статуй; я не знаю, как надо строить дома, я даже хлеб-то не всегда пеку. За что тебе, такому умелому мастеру, такая простушка, как я?

— Не прибедняйся, — тихо произнес элда. — Ты прекрасно знаешь, что ты не простушка. В тебе есть то, чего нет в других, и я отчетливо это вижу, хотя люблю я тебя не за это.

— Что же это такое ? — девушка наклонилась к нему поближе. — Скажи мне, что это.

Он посмотрел на нее долгим, доверчивым взглядом, и, подождав пару мгновений, промолвил:

— Волшебство.

* * *

Трое молодых, хорошо одетых нолдор направлялись из библиотеки в виднеющуюся за углом пивную. Двоих из них природа наделила роскошными темными волосами, вьющимися крупными кольцами; у одного, повыше, они были острижены по плечи и красиво обрамляли его мужественное лицо с острыми скулами; зеленоватые глаза, выдававшие примесь ваниарской крови, задумчиво мерцали из-под густых темных бровей. Второй был пониже и поизящней, с узким треугольным лицом и длинным, прямым носом, глаза у него, как и первого (тот, судя по всему, приходился ему братом) были серые с зеленцой. Волосы его, заплетенные ото лба, были необычайно длинными даже для нолдо, и в них тускло поблескивали отделанные золотом шнуры. Одеты оба брата были в просторные темно-синие балахоны; у длинноволосого за спиной виднелся чехол с небольшой лютней.

Третий нолдо разительно отличался от первых двух. Он был выше их обоих больше, чем на голову, и вдобавок — значительно шире в кости. При первом взгляде на него сразу бросались в глаза его руки — длинные, крепкие, с большими ладонями и необычайно длинными, беспокойными пальцами. Обморочно-зеленые, глубоко посаженные глаза настороженно смотрели из-под тонких бровей вразлет, а длинный, как и у его товарищей, нос изгибался причудливым образом и формой напоминал орлиный клюв. Но самой яркой деталью в его внешности было не это. Густые, жесткие, непослушные вьющиеся волосы, коротко остриженные и оттого -торчащие во все стороны, были настолько глубокого, насыщенного темно-рыжего оттенка, что прохожие девушки все, как одна, оборачивались вслед нашей троице и изумленными глазами провожали медноволосого нолдо. Нолдо не замечал их — то ли из вредности, то ли от рассеянности, — и брел себе вместе со своими оживленно болтающими товарищами, мрачно глядя в пространство перед собой.

Войдя в пивную, друзья сразу же заняли дальний стол, заботливо отгороженный от остального пространства плетеной из шнуров и бусин занавеской. Судя по всему, они были здесь уже не впервые. Братья принялись наперебой заказывать себе еду и выпивку; рыжий сидел молча. Наконец, длинноволосый, заметив, что его товарищ сегодня особенно уныл, тронул его за плечо и тихонько позвал:

— Эй.

— Чего тебе? — рыжий повернулся и тяжело взглянул на друга. — Видишь же, что я не в духе.

— Я просто хотел спросить, что ты будешь заказывать, — мягко отозвался длинноволосый. — Печаль печалью, а поесть ведь что-то надо.

— Мне все равно, — пробурчал рыжий, отворачиваясь. Длинноволосый повернулся к брату и развел руками; тот только покачал головой в ответ. Судя по всему, подобное поведение их товарища было для них не в новинку.

Однако, не прошло и пары минут, как извечное нолдорское любопытство вкупе с желанием посочувствовать взяло верх в длинноволосом. Он снова принялся трясти рыжего за плечо. Тот было состряпал угрожающую гримасу, однако, столкнувшись с умоляющим взглядом друга, остыл.

— Ну, что ты все теребишь меня? — его низкий голос, до этого бывший резким, теперь звучал мягче. — Что у тебя опять?

— Да ничего, — глядя на товарища по-прежнему ясными глазами, отвечал длинноволосый. — Я просто вижу, что тебя что-то тревожит. Неужели ты опять поссорился с отцом?

— Не опять, а снова, — опустив глаза в стол, отозвался рыжий. — Сегодня утром. Все ему не так — и за детьми не смотрю, и в мастерской от меня никакого толку, и вечно все разбиваю. Как будто бы срывает на мне зло, когда у него плохое настроение.

— Успокойся, ты просто старший, — длинноволосый мягко дотронулся до его плеча. — Вот тебе и достается. Мне тоже доставалось, пока все младшие не выросли.

При этих словах второй брат, до этого молчавший, решил внести свою лепту:

— Да, и как доставалось! Отец постоянно на Финьо ворчал, тоже, как ты говоришь — это не так, то не так, да что ты вообще за шалопай, и в кого только такой уродился. И ничего, как видишь. Все живы.

— У вас, — вздохнул рыжий, — по крайней мере мать всегда рядом. Была, и есть, и будет. А у нас — сам видишь. Я дома теперь не хочу появляться. Вообще. Потому что плохо мне там. Страшно. Словно какой-то злой дух... — он осекся и замолчал. Братья смотрели на него во все глаза.

— Нэльо, о чем ты говоришь? — наконец, решился нарушить молчание длинноволосый. — К-какой еще злой дух?

— Не знаю, — рыжий передернул плечами. — С отцом что-то не то. Он замкнутый стал, людей сторонится. И лицо у него изменилось. Осунулось, словно почернело. А все проклятые камни; я чуял, что ничего хорошего из той затеи не выйдет. Он меня не послушал! — с этими словами нолдо двинул рукой по столу, так, что стоявшая на нем стеклянная ваза с одинокой маргариткой жалобно зазвенела. Длинноволосый немедленно вцепился в него:

— Нэльо, брат, прошу тебя, успокойся. Мы что-нибудь придумаем. Может быть, ты сегодня все же поедешь домой... и мы с тобой?

— Финьо, ты что, сдурел, — невесело усмехнулся его брат, — да нас дядя на порог не пустит. Забыл уже ту историю с мечом?

При этих словах длинноволосого передернуло.

— Ну, Турукано, умеешь ты настроение испортить, — пробормотал он, опуская веки. Тень от динных ресниц упала на его бледные щеки. — Как такое забудешь.

— Ребята, умоляю, простите меня, — подал голос Нэльо, — это я вас взбаламутил. Я правда не хотел. Просто поймите — мне тяжело. Пока вы тут весело щебечете о своем, я думаю, что мне делать. Что НАМ делать? Мне страшно, ребята. Я чую, что дальше будет только хуже.

— Полно тебе, — Турукано похлопал рыжего по плечу. — Ты же у нас умный. Найдешь, как выпутаться. А мы тебе, если что поможем.

— Спасибо, — отозвался рыжий. Финьо молчал и глядел в стол. Судя по всему, утешать теперь требовалось его.

Принесли еду и здоровенный, запотевший бочонок эля. Внимание друзей тотчас же переключилось на них, и настроение у всех троих заметно улучшилось. Чтобы отвлечься от неприятной темы, принялись обсуждать Румиля и его "поэзу", которую он сегодня представил на суд изумленных слушателей вместо одной из лекций; смеялись долго и громко, поскольку Румиль, хоть и был семи пядей во лбу, успел изрядно всем поднадоесть со своими длинными, заунывными стихами о сотворении мира, смысле бытия и диких соснах на горных склонах. Несчастные сосны вызывали у молодых нолдор, далеких от философии, приступы неконтролируемого хохота. Вот и сейчас наши друзья гоготали, стуча кружками об стол, да так, что кто-то даже заглянул к ним с просьбой "можно потише". Тише, разумеется, не стало. В порыве благодушия, Турукано сладко потянулся и заявил:

— Кажется, я знаю, кого нам сегодня не хватает.

— Известно, кого, — поддержал его Финьо. — Что, скучаешь по нашему желторотому?

— Да еще как, — вздохнул Турукано. — Без него все не то. Говорят, он подружку себе нашел, и теперь в городе его днем с огнем не найдешь. Все бегает к ней в горы. Она живет где-то неподалеку от Валмара; пять-шесть дней ходьбы...

"Желторотым" друзья называли Финдарато Инголдо. Маленький и хрупкий, он, как это обычно бывает, был самым молчаливым и самым умным в их компании. Подвыпившие Нэльо и Турко частенько поднимали его на руки и таскали, словно мешок с сеном, по всей пивной. Частенько, когда молодых нолдор собиралось больше трех, с ним проделывали такую штуку, как "вперед ногами". Когда все собравшиеся доходили до нужной кондиции, кто-то (обычно Нэльо или Турко) громогласным голосом объявлял:

— Выноси вперед ногами!

И упирающегося Инголдо под хохот и улюлюканье тащили к выходу, высоко подняв на вытянутых руках, и либо понарошку бросали на землю, либо с воем опрокидывали в близлежащий фонтан. Как-то раз Финдарато, которому весьма надоело все это, решил отомстить. Пока его друзья пили, он сидел за столом с загадочным выражением лица, и не притронулся ни к еде, ни к питью. Спустя некоторое время один из собравшихся почувствовал недомогание и отлучился по срочному делу. Все бы ничего, да только через пару минут за ним отлучились еще двое, а спустя полчаса возле нужника во внутреннем дворике пивной столпилось пятнадцать приплясывающих от нетерпения молодых эльфов. Инголдо остался сидеть за столом один, все так же загадочно ухмыляясь. После этого никто не сказал ему ни слова, но издевательства на какое-то время прекратились, а после стали повторяться гораздо реже, чем раньше. По слухам, до Инголдо подобным мучениям частенько подвергался Кано Макалаурэ, бывший еще меньше его ростом, — но теперь маленький певец редко появлялся на подобных сборищах, а если и приходил, то сидел тихо, незаметно и преимущественно недолго. Примерно на середине пьянки он сваливал куда-то по своим филидьим делам, и никогда не был замечен поющим для больших компаний. Финдарато же, напротив, охотно пел на пару с Финьо, — и поэтому без него не обходилось ни одно застолье. Стоит ли говорить, что в его отсутствие нашей троице было скучно!

— Ну, и что у него за подруга? — поинтересовался Нэльо, закидывая руки за голову и зевая во весь рот. — Говоришь, рядом с Валмаром живет? Значит, ваниэ?

— Она самая, — кивнул Турко, — и какая ваниэ. Я ее как-то раз даже видел — приходила в город за какими-то безделушками. Высокая, статная, волосы ниже плеч, густые такие, вьющиеся... Очень интересная девочка. И Финдарато рядом с ней сам не свой. Видел бы ты, как она о нем заботится!

— Это все прекрасно, — ухмыльнулся Нэльо, — подумать только, из нас четверых тихоня оказался самым проворным. И как же зовут эту красавицу?

— Да не помню, — пожал плечами Турукано, — как-то на "А". Анарэ, Аман... вот хоть убей, не помню. Имя такое забавное, для нашего уха непривычное... А нет! Постой-ка, вспомнил. Амариэ, кажется. А зачем тебе?

После того, как имя прозвучало, Нэльо несколько изменился в лице и, сделав неловкое движение локтем, столкнул свою кружку со стола. Турукано и Финьо изумленно на него уставились.

— Эй, ты чего? — Финьо в который раз за вечер потрогал Нэльо за плечо. — Что с тобой?

— Да ничего, — пожал плечами тот. — Амариэ, говорите? И на руке носит браслет с цветком, золотой такой, витой, вот здесь? — нолдо потрогал себя за плечо.

— Да, — ошарашенно произнес Турукано. — Так ты, выходит, тоже ее знаешь?

— Знаю, — в мгновение ока помрачнев, ответил Нэльо. — Знаете, ребята, с вами хорошо, но сейчас я хочу отсюда выйти. Мне надо проветриться. Не ходите за мной.

— Постой, постой! — крикнул было Финьо, но рыжий, тяжело поднявшись со стула, протопал к выходу и исчез за дверью. Только его и видели.

— Что это вообще было? — Турукано в недоумении посмотрел на брата.

— Я не знаю, — растерянно пробормотал Финьо. — Он сегодня какой-то сам не свой. Надеюсь, с ним все будет в порядке. Пойдем-ка, проследим, чтобы он никуда не свалился.

— Пойдем, — кивнул Турко.

И братья, оставив на столе небольшой мешочек с платой за еду, один за другим выбежали из пивной.

По своему обыкновению, он вернулся домой поздно, закрыл за собой ворота и проследовал к дому.

Дом у него был небольшой, с остроконечной крышей, на вершине которой виднелся длинный серебряный шпиль. Шпиль был нужен затем, чтобы во время грозы собирать на себя молнии. От него в мансарду под крышей шло продолжение, заканчивающееся небольшим вращающимся шарообразным маятником. Под маятником стоял круглый котел из блестящего серебристого сплава, который также вращался. Попав в котел, молнии лизали его стенки холодным голубым пламенем, постепенно собираясь в небольшие, искрящиеся белые шарики. Когда все было готово, он брал пойманные молнии в руки и вкладывал их в небольшие хрустальные емкости, которые позже запечатывал. Емкости потом использовали как светильники. Чтобы молнии, живущие в них, не угасали, во время грозы их выставляли на улицу в специальном ящике из того же сплава, что и котел в мансарде, и собранной силы им хватало, чтобы непрерывно светить еще несколько лет.

— Голодная, бедняжка, — ласково сказал он, выкручивая из стены жалобно подмигивающую хрустальную емкость. Белый свет на мгновение озарил его лицо, — узкое, угловатое, с высоким лбом, перерезанным спадающими на него подстриженными прядками. — Ну ничего, завтра, как будет гроза, я не забуду тебя покормить.

С этими словами мужчина улыбнулся, на секунду показав острые, мелкие, как у хищного зверька, неровные зубы, положил молнию в ящик и последовал дальше по коридору, проверяя состояние других своих подопечных.

Собрав еще несколько начинающих перегорать светильников, он спустился вниз и поставил ящик у входной двери, чтобы не забыть вытащить его наружу. Затем, подумав немного, прошел на кухню, намереваясь что-нибудь съесть.

Сегодня, кроме него самого, дома никого не предвиделось. Сыновья разъехались кто куда, отец ушел по своим делам, служанку он отпустил сам — и поэтому теперь ничто не могло помешать ему наслаждаться одиночеством. Уединение он любил едва ли не больше всего на свете, но в его доме обычно собиралось слишком много народу. К отцу постоянно приходили посетители; сыновья сами по себе создавали шум, а слуги периодически устраивали разборки. Поэтому редкие моменты одиночества были для него, обычно замкнутого и неразговорчивого, настоящим счастьем, — тем более, что в последнее время он, вследствие пережитого беспокойства, чувствовал себя неважно.

На кухне его взгляд привлекла небольшая колбаса из оленины, подвешенная к потолку. Иногда ему хотелось мяса. Сняв колбасу с веревки, он достал из ящика нож; подумав, вытащил еще и сковородку. Большие, на вид неуклюжие, руки со множеством ожогов и мозолей с удивительной ловкостью нарезали несколько кусков. Раздавшийся невесть откуда внезапный шорох заставил его вздрогнуть. Нож, выскользнув из его руки, попал ему по пальцу; он быстро поднес руку ко рту и замер, вглядываясь в сумрак на другом конце кухни. Странное беспокойство овладело им. Он вспомнил свои сны, в которых

испытывал подобное, и ему стало еще более не по себе. Но темнота была безмолвна. Облегченно выдохнув, он повернулся обратно к столу — и тут из-за его спины явственно раздался шепот:

— Искусс-ный...

В мгновение ока нож, пущенный из руки мужчины, вонзился в противоположную стену и застрял там, дрожа, а сам он, облокотившись о стол и вцепившись в него руками, хрипло спросил, почти крикнул:

— Чего тебе опять нужно?! Убирайся! Оставь меня в покое!

— Так ты меня благодаришь, Искусный, — прошелестело в ответ; темная тень, отделившись от стены, медленно направилась к мужчине. — После того, как я рассказал тебе, как делать светильники? После того, как я подсказал тебе, что можно сделать с камнями? Воистину, ты чудак, — серебристый смешок, подобный звону колокольцев, прозвучал в сгустившейся тьме, и недобрым был этот смех. Но мужчина не растерялся и ответил:

— Ты всего лишь подсказал. Сделал я все сам, слышишь? И между прочим, на практике многое оказалось по-другому, так что не твоя в том заслуга.

— Идея-то все равно была моя, — невозмутимо отозвалась тень.Теперь она застыла в нескольких метрах от мужчины, так, что можно было разглядеть ее лицо — бледное, с неясными чертами и черными провалами вместо глаз. — Долг, как известно, платежом красен. А я не прошу вернуть мне долг, а просто пришел за своей долей. Отдай ее мне — и у тебя будет все, что пожелаешь...

— Нет! — воскликнул мужчина. — Я знаю, о чем ты говоришь! И я никогда не отдам их тебе! Никто не имеет права требовать их у меня — разве что Всевышний; и то, Ему придется вырвать мое сердце, чтобы их получить, потому что они — мое сердце! Убирайся!

— Я все равно возьму их, — тень снова рассмеялась и протянула к нему длинную руку. — Рано или поздно я проникну в твой дом, и возьму их. Я уже проник в твое сердце; ты сам впустил меня...

— Нет! — в отчаянии вскричал мужчина, хватая со стола сковородку и запуская ею в белое ухмыляющееся лицо. — Сгинь, нечистый! Будь проклят тот день, когда я связался с тобой, будь проклят тот день, когда я спросил у тебя совета!

— Как знаешь, — усмехнулась тень. — Ты нравишься мне. Вместе мы могли бы сделать мно... — запущенная в нее колбаса, наконец, достигла своей цели, и тень, жалобно зашипев, начала медленно исчезать. Когда она растворилась совсем, мужчина тяжело осел на пол, столкнув со стола доску с ножами и вилками, и закрыл лицо руками. Его всего трясло.

В таком состоянии его и застал Майтимо, почуявший неладное и вернувшийся домой. Увидев отца скукожившимся на полу между разделочным столом и буфетом, он немедленно кинулся к нему и, опустившись рядом с ним на колени, осторожно дотронулся до его руки:

— Отец?

Тот подскочил, как от удара током, вскинул голову и уставился в пространство перед собой невидящими расстерянными глазами.

— А, это ты, — наконец, поняв, кто перед ним, облегченно произнес он. — Я уж думал, что ОН вернулся. Ты не представляешь, что тут только что было. Хорошо, что ты пришел.

— Что было? — Майтимо уставился на отца встревоженными зелеными глазами. — Тебя всего трясет. Может, приляжешь?

— Нет-нет, — ответил тот, рывком поднимаясь на ноги, — еще чего. Чтобы, пока я тут прохлаждаюсь, он пришел опять?

— Да кто "он"?! — воскликнул Нэльо, глядя на отца снизу вверх. — Я ничего не понимаю, так может, ты объяснишь мне наконец, что происходит?!

— Конечно, ты вообще редко что-либо понимаешь, — съязвил тот. — Я бы на твоем месте уже давно догадался, кто нас преследует. Вспомни, кто из Стихий чаще всего захаживал к нам последнее время, и кого мы погнали поганой метлой, как только поняли, что ему от нас надо. Я, знаешь ли, в твоем возрасте был сообразительней.

— Это... — прошептал пораженный Майтимо, — так ты хочешь сказать, что...

— Именно это я и хочу сказать.

— Но что ему нужно?! — молодой нолдо аж подскочил от избытка чувств. — Неужели того раза ему было мало?!

— Догадайся с трех раз, чего он хочет, — невесело отозвался его отец, крутя мочку уха. — Но я ему ничего не отдам. Пусть только попробует взять — я не посмотрю, что он сильнейший из Стихий; я ему такое устрою...

— Я бы не стал произносить такое вслух, — Майтимо с опаской покосился на стены. — Кто знает, может, он еще здесь. Подслушивает.

— Ты что же, боишься его? — темноволосый нолдо посмотрел на сына, слегка приподняв бровь.

— Да, боюсь, — как на духу выпалил тот. — Потому что есть чего бояться.

— А вот я не боюсь, — храбро соврал мастер, гордо вскинув небольшую голову и скрестив руки на груди. — Пусть только попробует су...

Внезапный звон колокольчика у входной двери заставил обоих эльфов вздрогнуть.

— Кого-то принесло, — констатировал Искусный. — На всякий случай, вытащи -ка нож. А я возьму швабру...

— Мне кажется, что Темный не стал бы звонить в дверь, — пробормотал рыжий нолдо, но, зная, что с отцом спорить бесполезно, вытащил нож и направился за ним.

Колоколольчик тем временем прозвенел еще раз. Мастер и его сын, крадучись, подошли к двери.

— Сейчас как пить дать эта скотина там стоит, — заключил Искусный, покрепче перехватывая швабру. — А ну посторонись!

И, оттолкнув Майтимо плечом, распахнул дверь и с воем набросился на тех, кто стоял за нею, с ужасающей скоростью орудуя шваброй.

— Турукано, спасайся! — завопил Финьо, уклоняясь от швабры и отталкивая прочь младшего брата. Турко, хоть и был крупнее его, не удержался на ногах и полетел на землю. Финьо, споткнувшийся об него, тоже упал; дядюшка Куруфинвэ, не совладав с управлением шваброй, выпустил ее из рук и шлепнулся поверх валяющихся на земле племянников, устрашающе хрустнув суставами. Раздался тихий вой, а следом за ним — раздосадованный шип: главный мастер нолдор врезался острыми ребрами в тазовые кости Финьо.

Майтимо несколько мгновений смотрел на образовавшуюся перед ним кучу мала, и растерянно лупал глазами, словно вынесенный на яркий свет филин. Наконец, лежащий поверх племянников Куруфинвэ неуклюже дернулся и недовольно произнес:

— Ну, что ты застыл, как статуя? Может, подняться мне поможешь?

Майтимо, не меняя выражения лица, протянул ему руку. Мастер ухватился за нее, и, охнув, встал. Вслед за ним кое-как, со стонами и проклятьями, поднялись с земли Турко и Финьо.

— Что это вы тут делаете? — спросил у них Куруфинвэ-старший, когда все немного отдышались и пришли в себя. — Вы что, забыли, что мы с вашим отцом в ссоре? Немедленно идите домой. Мне не хватало еще, чтобы мой братец узнал, что вы тут были. Добра от него потом не оберешься.

— Мы всего лишь пришли за Нэльо, — попытался робко возразить Финдекано. — Мы беспокоились за него. Да и потом, наш отец не ссорился с тобой, дядюшка Куруфинвэ. Ты сам...

— Довольно, — мастер вскинул тонкую руку и театрально отвернулся. — Они еще будут мне рассказывать, кто с кем ссорился. Уходите. Вам не положено здесь оставаться.

— Отец, вообще-то, это невежливо, — встрял в разговор молчавший доселе Рыжий. — Они весь день ехали, они устали — ты что, даже не накормишь их с дороги?

Старший князь нолдор посмотрел на сына полным негодования взглядом и открыл было рот, чтобы отпустить очередную колкость, — но тут внезапно возник Турукано:

— Мы можем уйти, дядюшка, но позволь поинтересоваться, — почему ты встретил нас со шваброй?

На несколько секунд среди присутствующих воцарилось гробовое молчание. Затем Фэанаро почесал в затылке, что-то обдумывая, и медленно, с расстановкой, произнес:

— Мда... Сдается мне, что от вас так просто не отделаешься.

И, нарочито-тяжело вздохнув, заключил:

— Ладно, заходите уж. Постараюсь вам все объяснить. Если не скажете своему отцу, где вы были.

— Мы не скажем, — переглянувшись с Турко, ответил Финьо.

Нэльо, стоявший за спиной отца, победно ухмыльнулся и подмигнул кузенам. Это была, что называется, "первая ласточка" за долгие двенадцать лет отчуждения.

* * *

С тех пор, как Финдарато и его возлюбленная решили быть вместе, в жизни нолдо многое изменилось. Он стал реже появляться на лекциях по архитектуре и стихосложению; в тавернах его и вовсе невозможно было найти. Друзья понимали его, но все же чуточку ревновали и завидовали. Бедняга Турукано постоянно жаловался на то, что его товарищ где-то пропадает. Товарищ же спал и видел, когда можно будет покинуть Тирион и в который раз сбежать в горы, где высокая золотоволосая ваниэ считала дни до его возвращения.

Валар знают, о чем они говорили, когда находились вместе. Он был скульптором и архитектором; она ни бельмеса не понимала ни в том, ни в другом, но у нее было то, чего Инголдо недоставало в девах его народа. В ее душе жило тепло. Амариэ делилась им охотно, словно не осознавая его огромной ценности, и пела песни, и смеялась, и рассказывала ему о мире так, будто видит его впервые, — и Финдарато не было нужно ничего больше. Он понимал, что наконец обрел то, чего так упорно искал всю жизнь — спокойствие и вдохновение. Он знал, что его любят и ждут, — и сам любил и ждал, и бежал к своей возлюбленной со всех ног, стоило ему только завидеть ее издали.

­- Знаешь, ты как зеркало, — как-то раз обмолвился нолдо, когда они с Амариэ сидели, взобравшись на огромное дерево, росшее на опушке леса. — Или цветное стекло. Я будто бы смотрю сквозь тебя и вижу мир другими глазами. Потрясающее ощущение.

Ваниэ улыбнулась, поправляя выбившийся из косы локон:

— Хочешь, я скажу тебе, что я чувствую, когда нахожусь с тобой рядом?

— Что же? — Финдарато склонил голову на бок, ожидая ответа.

Девушка прикусила нижнюю губу, лукаво посмотрела на нолдо и неожиданно попросила:

— А ну, закрой глаза.

— Чего это ты удумала?

— Закрой глаза, говорю.

Инголдо послушно закрыл глаза. Амариэ наклонилась к нему, коснулась губами кончика его носа, затем — полуоткрытых губ; затем наклонилась к самому его уху и прошепала только:

— Знаешь...

И в следующий момент легонько ткнула его в бока тонкими, острыми пальцами.

Финдарато вскрикнул и едва не свалился с дерева, а ваниэ ловким движением подхватила его и крепко прижала к себе, губами и носом зарывшись в волосы за его ухом.

— Я, вообще-то, боюсь щекотки, — нолдо сделал было попытку обидеться, но у него, разумеется, ничего не получилось. Ваниэ только рассмеялась в ответ, и ее прерывистое дыхание обожгло ему шею. Финдарато повернулся к ней, поднял ее лицо за подбородок и долгим взглядом посмотрел ей в глаза.

— Ты не идеал, — тихо произнесла она. — Ты совсем не идеал. Но ты прекрасен. Во всяком случае, для меня. Ты чудесный скульптор, ты умен, ты в двух словах можешь сказать больше, чем я — в ста пятидесяти, твоя музыка — самое удивительное, что я когда-либо слышала, но... Знаешь, все это неважно. Я долго думала, и поняла, что ты прекрасен прежде всего потому, что ты смешной.

Финдарато посмотрел на нее изумленными глазами, но и не думал обижаться или сердиться. Ваниэ, видя его недоумение, улыбнулась и продолжида:

— Да, ты именно такой — смешной и милый, и несмотря на то, что сам — княжеского рода, не воображаешь о себе слишком много. Я видела наших князей; я видела ваших князей, и скажу, что многие из них уверены в том, что им уготован какой-то особый путь, и смотрят на всех будто бы свысока. А ты — ты не такой, нет. Ты не боишься потерять лицо, ты не боишься смеяться, когда тебе смешно, и плакать, когда тебе больно. В этом и есть твоя сила, радость моя. Что я могу спокойно обнять тебя, и ты — живой, настоящий, здесь и сейчас.

— Неужели ты и вправду видишь меня таким, — прошептал потрясенный Финдарато. — Я бы никогда не подумал. Мне наоборот всегда казалось, что я слишком сильно закрываюсь и пытаюсь соответствовать тому, что хотят во мне видеть. Двоюродные братья, старшие товарищи... Они такие сильные. И мне бы хотелось походить на них.

— Да, есть такое дело, — задумчиво произнесла Амариэ. — Ты действительно пытаешься казаться тем, кем на самом деле не являешься, и даже думаешь, что это и есть ты. Но это не так. Ты — это то, что у тебя внутри. Твое сердце. Самая доверчивая, самая теплая, самая прекрасная часть тебя.

Нолдо долго молчал, глядя в землю, а затем поднял глаза на свою возлюбленную. Его взгляд был печальным и одновременно — очень светлым.

— Мой отец говорил мне то же самое, — тихо проговорил он. — Мой отец — и еще мать. Но я не слушал их. Поступал по-своему. Мне хотелось быть другим; мне хотелось доказать, что я сильный... вот только с тобой я почему-то не могу этого делать. Да и не хочу.

С этими словами он осторожно провел ладонью по волосам возлюбленной, заправляя их ей за ухо. Затем длинными, крепкими пальцами дотронулся до ее щеки, погладил спинку небольшого острого носа, очертил линию губ и спустился к ключицам, ощупав и их. Грани. Множество косточек, линий, где-то плавных, а где-то острых, вырисовывались в четкий узор под его ладонью. Настала очередь Амариэ удивляться.

— Что ты делаешь? — недоуменно спросила она, когда нолдо закончил свое исследование и наконец убрал руку.

— Запоминаю тебя на ощупь, — усмехнулся тот. — Вдруг однажды случится ослепнуть от твоей красоты.

Ваниэ рассмеялась так, что с близлежащих ветвей слетели испуганные птицы.

— Потише смейся, Тулкаса разбудишь, — сказал ей Финдарато. Девушка засмеялась еще громче, и вдруг, не удержавшись на ветке, сползла вниз, зацепившись подолом платья за сучок. Тонкая материя с треском подалась; девушка упала в траву на четвереньки. Финдарато, испугавшись за нее, сиганул следом.

— Ты не ушиблась?

— Нет, все в порядке, — ваниэ поднялась с земли и отряхнула платье. — Только ладони немного отбила. Посмотри, у меня не сильно порвано платье?

— Сильно, — нолдо придирчиво оценил масштаб катастрофы. — Аж до середины бедра. Будешь зашивать, или пустишь на тряпки?

— Посмотрим, — уклончиво ответила Амариэ, — платье любимое, но я ношу его сто лет. Порой, знаешь ли, хочется разнообразия.

— Если надумаешь шить новое платье, возьми зеленый или темно-синий. Белый тебе идет, но было бы интересно увидеть тебя в каком-то другом цвете.

— Намек понят.

Они отошли от дерева и направились к лесу, намереваясь в него углубиться. Оба молчали. Золотая тишина повисла в воздухе; над травой танцевали невесомые пылинки и семена одуванчиков, подсвеченные мягким светом. Кое-где виднелись дикие колосья, иногда надломленные, иногда — нет; мягкая трава щекотала руки. В какой-то момент ваниэ остановилась и потянула Инголдо за руку, показывая куда-то. Нолдо обернулся и увидел растущие в двух шагах ирисы, высокие, розовато-золотистые, с прозрачными невесомыми лепестками. Они стояли, покачиваясь, их венчики клонились друг к другу, словно перешептываясь, и казалось, что шепот этот слышен повсюду, и даже тишина, повисшая над опушкой, и есть этот самый шепот.

— Красота, правда?

Финдарато молча подошел к ирисам и дотронулся до венчика одного из них.

— Только не рви, — попросила Амариэ. — Это особенные цветы. Мне кажется, что я — один из них.

— А остальные?

— А остальные — не знаю. У меня нет семьи.

Нолдо повернулся к ней. Его возлюбленная стояла в траве, подсвеченная сиянием сзади, ее белое платье чуть колыхалось от легкого ветерка. Растрепанные волосы напоминали расплавленный свет — Финдарато поймал себя на мысли, что их оттенок сейчас практически такой же, как и у найденных ими ирисов — золотой, с небольшой рыжиной, словно красное золото, только светлее и прозрачней. Она смотрела на него, и нолдо смотрел, понимая, что видит красоту. Эта красота не обжигала, не заставляла встать на колени, — она была родной и близкой, и от этого чувства в груди щемило, а к горлу подступал ком. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, как вдруг дикий лесной кот, вынырнув откуда-то из густой травы, подбежал к нему и принялся неистово тереться об его ноги.

— Что за... — удивился было Инголдо, не сразу поняв, что это кот, но потом обрадовался. — Амариэ, смотри! Он ластится ко мне! Первый раз вижу, чтобы эти звери так себя вели...

— Напрасно ты так думаешь, — сказала ваниэ, присаживаясь в траву рядом с ним и запуская пальцы в блестящую серую шерсть кота. — На самом деле, коты весьма и очень даже дружелюбны, просто доверяют не всем. Такой уж у них характер. Видимо, ты ему чем-то понравился.

— Да? Интересно, чем это, — протянул Финдарато, гладя кота по голове. — Может быть, от меня пахнет чем-то вкусным?

— Кошачьей травой от тебя пахнет. Забирай, смотри, он прямо в тебя влюбился, — кот, обласканный со всех сторон, перевернулся на спину и блаженно зажмурил глаза. Финдарато растерянно почесал его под горлом:

— И что мне с ним делать?

— Кормить. И гладить. Если это правильный кот, он будет ловить мышей и приносить их тебе в постель.

— Ты серьезно?!

— Отчасти. Если ты попросишь его, чтобы он так не делал, он перестанет их носить. Или изначально не будет. Главное, не забывай наливать ему молока в мисочку. Этим ты дашь ему понять, что ты — его хозяин.

— И откуда ты только знаешь все это?

— У Сильмэ когда-то была кошка. Сбежала, правда. Может, это ее потомок?

— Интересно... Но в любом случае, это не суть важно. Так что, ты предлагаешь его взять?

— Я настаиваю. Посмотри, как он тебя любит, — кот, оглушительно мурлыча, запрыгнул на колени Финдарато и, когда тот взял его на руки, обхватил его передними лапами за шею.

— Нет, ну вы посмотрите на него, — ухмыльнулся Финарато, пытаясь снять кота с себя. Кот сниматься ни в какую не желал, и только оглушительно мурлыкал и жмурил глаза. — Мне что, теперь всегда носить тебя на шее, как воротник? Ни дать, ни взять — репей.

— А что, похож, — заметила Амариэ. — Назови его Репьем. Думаю, ему понравится.

— Угу, — нолдо поднялся с земли, держа кота на руках, как ребенка. — Ну, что будем делать? Отнесем его к тебе домой?

— Пока да. А потом он уйдет с тобой.

Так нолдо, его подруга и кот, получивший имя Репей, направились к тропе, ведущей к поселению. Финдарато, которому вскоре надоело тащить кота, поставил его на землю; зверь не убежал, а припустился за ним следом, что означало его явную преданность.

— Честно говоря, я бы лучше взял с собой тебя, чем этого репья, — признался Финдарато, глядя на кота, — ну какой мне от него прок?

— В крайнем случае, будешь смотреть на него и вспоминать меня.

— А может, ты лучше дашь мне носовой платочек?

— На кой он тебе сдался? Нос вытирать нечем?

— Скажешь тоже! На память, конечно же. А не хочешь платочек, так подари что-нибудь другое.

— Ты серьезно так хочешь подарок, или шутишь?

— Вообще шучу, но в каждой шутке...

Амариэ остановилась и повернулась к нему. Подоспевший тут как тут кот принялся бочком тереться об ее ноги.

Финарато подошел к ней и крепко ее обнял, по своему обыкновению, уткнувшись острым носом ей в плечо. Девушка в ответ улыбнулась и легонько потрепала его золотистую макушку.

Домой они решили не идти. Забурившись вместе с Репьем в высокую траву, нолдо и ваниэ улеглись прямо на землю и долго лежали так, обнявшись и смотря в усеянное крупными звездами небо. Оба молчали. Наконец, Амариэ сморил сон. Ее беспокойная длинная ладонь теперь безмятежно лежала на животе Финдарато. Нолдо тихо улыбнулся, проведя пальцами по тонким косточкам и узенькому запястью. Затем его крепкая кисть легла сверху, и он, уютно поежившись, тоже заснул. Репей уже давно сопел у него в ногах, свернувшись клубочком.

Однако, проспал Финдарато недолго. Через некоторое время его глаза внезапно, словно сами собой, открылись. Нолдо приподнял голову и огляделся.

Холодный свет Серебряного заливал поляну. Длинные тени от высоких трав лежали на земле и косыми, похожими на порезы, штрихами покрывали его руки. Амариэ лежала рядом; ее растрепанная голова сползла ему на грудь, а рука забралась под тунику. Нолдо улыбнулся и хотел было поцеловать ее, — как вдруг заметил Репья, сидящего напротив его лица и напряженно глядящего куда-то в траву.

— Что там? — ласково спросил Финдарато, приподнимаясь на локтях. Амариэ, почувствовав движение, шевельнулась во сне и едва слышно вздохнула. Репей продолжал стоять неподвижно, прижав уши к голове, и когда нолдо протянул руку к нему, внезапно выгнул спину и чуть слышно, с подвыванием, зарычал.

В тот же момент трава тихо зашелестела, и со стороны леса потянуло знакомым холодком. Репей взвыл и зашипел, а Финдарато, поняв, что дело дрянь, принялся трясти за плечо спящую подругу:

— Вставай! Скорее вставай!

Амариэ открыла глаза и посмотрела на него рассеянным взглядом, плохо соображая, что происходит. Финарато вскочил сам и рывком поднял ее на ноги — и тотчас же трава рядом с тем местом, где они лежали, зашевелилась и раздвинулась. Из нее выползло нечто темное, напоминающее змею, но без головы, и принялось покачиваться туда-сюда, будто бы что-то ища. В какой-то момент оно направило свое круглое окончание на застывших в прострации эльфов — и все подобралось, словно змея перед прыжком. За какую-то долю секунды Финдарато пришел в себя, и, сообразив, что надо уносить ноги, заорал, схватил за руку Амариэ и метнулся было к Репью, — но кот оказался проворнее его. Прежде чем черное нечто успело прыгнуть, кот наскочил на него сам. Нечто дернулось, черная материя, составляющая его, расползлась, и когти Репья схватили пустоту. Изловчившись, Финдарато уцепил кота за шкирку и вместе с Амариэ пустился наутек. Сзади шелестело и хлюпало, эльфы неслись вперед, не останавливаясь, и сами не заметили, как оказались рядом с поселением. Как на беду, ворота были закрыты. Амариэ принялась долбить в них руками и ногами, зовя на помощь, а исцарапанный Репьем Финарато (кот успел забраться ему на голову) повернулся лицом к надвигающейся опасности и вытащилиз-за пояса нож. Крошечный клинок вряд ли смог бы ему помочь — но Финдарато собирался дорого продать свою жизнь.

— Если ты приблизишься хоть на шаг, — прошептал он, глядя в покачивающуюся траву, которая шуршала все громче и громче, — то клянусь, я... я буду убивать!

Амариэ прекратила стучать и кричать, вместо этого обхватив Финдарато обеими руками и прижав его к себе в бесполезной попытке защитить. Репей, прислонившийся боком к ее ноге, ворчал и клокотал, как закипающий чайник. Шорох раздался совсем близко. Финдарато закусил губу и, кое-как уняв дрожь в руках, выставил вперед нож; Репей издал угрожающее "Ооооо -булюм-булюм-булюм " и облизнулся. Трава раздвинулась. Финдарато сиганул вперед с диким воплем, — и упал в чьи-то заботливо подставленные руки.

— "Я буду убивать, я буду убивать", — передразнил его до боли знакомый голос. — Что на тебя нашло?

— Халлон, чтоб тебя разорвало! — воскликнул Финдарато , придя в себя после секундного оцепенения. — Что ты здесь делаешь?! Быстрее внутрь! Тут такое творится!

— Мы, вообще-то, просто погулять вышли, — заметила высокая длиннолицая ваниэ, вышедшая из травы следом за Халлоном. Это была подруга Амариэ по имени Сильмэ, весьма неординарная особа, любившая повздыхать и пожаловаться на жизнь. — А вы тут орете, как резаные. Все настроение испортили.

— Сильмэ, ты не понимаешь, здесь действительно опасно, — подала голос молчавшая до сей поры Амариэ. — У тебя есть ключ от ворот?

Сильмэ и Халлон переглянулись и развелируками:

— Неа, нет. А что...

— Сзади! — не своим голосом завопил все это время наблюдавший за травой нолдо. Халлон еле успел оттащить зазевавшуюся подругу. Они с Сильмэ упали на землю, а из травы тем временем высунулся знакомый черный отросток, покачивающийся из стороны в сторону.

— Что... — уронил было ваниа, и в ту же секунду черное щупальце повернулось к нему. Халлон замер. Щупальце подобралось, готовое броситься, — но тут ему снова помешали. Выскочивший неизвестно откуда громадный серый уж с желтой коронкой накинулся на него, как остервенелый, и погнал обратно в траву. Только их и видели.

— Где бродит этот идиот привратник?! — заорал Халлон, как только пришел в себя. — Чтоб ему провалиться, раззяве!

— Нам надо как -то оказаться внутри, — сосредоточенно нахмурившись, произнесла Амариэ. Сильмэ сидела на земле, в ужасе выпучив глаза, и ничего не говорила, — только судорожно ловила ртом воздух.

— Может, ты подсадишь меня, — предложил Халлону Финдарато. — А я потом открою дверь с другой стороны.

— Разумная идея, — нервно оглядываясь, отозвался Халлон. — Я только боюсь, как бы эта погань опять не вылезла. Мало ли, вдруг их там много.

Словно в ответ на слова ваниа, откуда-то из травы послышался отчетливый шорох. Сильмэ вскрикнула, вскочила с земли и, метнувшись к Амариэ, вцепилась в нее, заслоня подругу собой; Халлон принялся лихорадочно оглядываться в поисках палки; Финдарато на всякий случай выставил вперед нож, хотя и не почувствовал опасности. Затем трава раздвинулась, и перед перепуганными друзьями предстал некто в темном одеянии, с большим желтым фонарем на длинном, причудливо изогнутом посохе. Черты лица у него были крупные и правильные, а волосы, убранные в хвост ото лба, напоминали цветом светлый янтарь. Слегка насмешливым взглядом обведя присутствующих, незнакомец заметил:

— А вы, как я погляжу, всегда наготове. Это весьма похвально; хотя, в следующий раз я советовал бы вам не напрягаться так сильно. Эта тварь хорошо улавливает все излишние телодвижения, а уж страх для нее — вернейшая приманка.

Первым прорезался голос у Халлона.

— Как же хорошо, что ты пришел! — воскликнул он, кидаясь навстречу мужчине с фонарем. — Так это ты нас спас?! Я тысячу раз благодарен тебе! Не знаю, что бы мы без тебя делали.

— Спокойно, дружище, — янтарноволосый не то снисходительно, не то добродушно улыбнулся; искры от фонаря сверкнули в его темно-синих глазах. — Не стоит так суетиться. Моя обязанность — охранять таких, как вы. Я, вроде как, за этим к вам и приставлен. Поэтому не надо меня благодарить, — хотя мне, безусловно, очень приятно подобное отношение.

И, повернувшись к прильнувшим друг к другу ваниэр, спросил:

— Надеюсь, вы не слишком испугались?

— Н-нет, — дрогнувшим голосом ответила Амариэ, с трудом отцепляясь от Сильмэ. — Хотя, что я вру. Да. До сих пор страшно.

— Не бойся, — янтарноволосый ободряюще улыбнулся. — Полагаю, ты захочешь познакомить меня со своим другом? Я заметил вас еще тогда. когда вы спали в траве, только не захотел будить — очень уж вам было хорошо вдвоем.

Неизвестно откуда появившийся Репей с мряканьем подбежал к незнакомцу. Тот подхватил его одной рукой; кот ткнулся мордочкой ему в шею и оглушительно замурлыкал. Янтарноволосый почесал его за ухом, а затем снял Репья с шеи и протянул его Финдарато со словами:

— Возьми. Теперь он твой. Полагаю, ты будешь ему хорошим хозяином — только не забывай давать ему молока каждый день и как следует гладить. Кошки, как и все живое, очень любят внимание и заботу.

— Хорошо, — кивнул нолдо, принимая кота из рук янтарноволосого. — Если тебе нужно знать мое имя, то меня зовут Финдарато. Финдарато Инголдо, если быть точным, хотя, это не имеет почти никакого значения. А теперь я бы хотел услышать, как зовут нашего спасителя. Надо ведь мне знать, кого теперь благодарить.

— О, — ответил незнакомец, улыбнувшись. — У меня немало имен; но я думаю, что тебе будет достаточно знать одно. Зови меня Эонвэ. Я — Ветер, подданный Царя Воздуха и Птиц. Если тебе нужно будет что-то узнать — спроси у меня, и я отвечу.

И, повернувшись к ваниар, полушутливо спросил:

— Надеюсь, за мои старания вы покормите меня ужином на дорожку?

* * *

Он сидел в траве, прислонившись спиной к большому валуну, и наблюдал за тем, как высокая темная фигура медленно движется вдоль опушки леса.

Он уже давно следил за ним. С того самого момента, как Темный был с позором изгнан из общины нолдор, он стал приходить сюда, чтобы увидеть его. Зачем — он и сам не понимал. Темный не нравился ему; Темный никогда ему не нравился, Темный, можно сказать, вызывал у него стойкую неприязнь — но всякий раз Кано приходил сюда, и наблюдал за ним, словно изучая. Ему хотелось понять природу его тоски и неудовлетворенной страсти, хотелось понять, почему тот все разрушает, почему в его глазах — такая беспросветная чернота. Умом маленький филид понимал, что не в его компетенции постичь Темного в полной мере, но сердце отказывалось слушать доводы разума.

Из всех детей Куруфинвэ Кано единственный унаследовал его дар в чистом виде. Куруфинвэ-младший был искусен на руки; Майтимо пошел в мать и внешностью, и умениями, и характером; близнецы пока были слишком юны, чтобы их умения как-то проявили себя; Атаринке полностью посвятил себя охоте, животным и общению с ними; Карнистир неплохо управлялся с кузнечным молотом, и из-под его рук выходило вполне сносное оружие. Однако никто из братьев не мог взять в руки огонь, не обжегшись; никто из них не умел строить ловушки для молний; никто из них не создавал из воздуха ни электрических разрядов, ни огненных шаров. Вокруг них не мелькали сияющие искры, когда они танцевали, — и, хотя Кано танцевал из ног вон плохо, и совершенно не умел обращаться ни с молотом, ни с ювелирными инструментами, в нем единственном жил Дар. Дар его отца, доставшийся тому совершенно непонятным образом. Дар, не дающий ему жить спокойно, все время зовущий куда-то и заставляющий совершать необдуманные поступки.

Вот и сейчас Кано сидел, почти не прячась, и наблюдал за бродящим по поляне Темным, — просто потому, что ему было интересно. Просто потому, что ему было не страшно.

— Будь осторожен, малыш, — как-то раз сказал ему Эонвэ, знающий о его ночных вылазках. — Темный может запутать тебя. Не поддавайся его чарам.

— Я понял, — коротко кивнув, ответил ему Кано.

И, немного подумав, поднял на майа внимательные темно-голубые глаза и спросил:

— Скажи, Эонвэ, почему вы не поймаете его? Почему вы позволяете ему вот так спокойно ходить возле леса после всего, что он натворил? После того, как он поссорил моего отца с его братом; после того, как он стравил меж собой наши кланы? Почему вы позволяете мне находиться так близко к нему?

— Ты задаешь слишком много вопросов, Канофинвэ, — улыбнулся Эонвэ. — Вряд ли ты поймешь это сейчас. Для этого тебе сначала надо немного подрасти. Самому пройти через многое, и тогда тебе даже не нужен будет мой ответ, — он сам придет к тебе. Всему свое время. Потерпи.

Кано понял, что докучать майа с вопросами бесполезно, и оставил его в покое. Легче от этого ему не стало, — но, по крайней мере, теперь он знал, то ответ на его вопрос существует. И поэтому он стал наблюдать за Темным исподтишка, стараясь понять логику его действий. Ему казалось, что когда он ее поймет, что-то непременно прояснится.

Но логики не было никакой. Темный просто ходил, как гигантская черная тень, ходил сосредоточенно, опустив голову, отрывистым, чеканным шагом. Кано сломал себе всю голову, пытаясь понять, зачем он ходит. Размышляет? Просто ходит, потому что ему нечего делать? Вопросов было все больше, а вот ответы на них появляться не спешили.

Занятый своими мыслями, Кано не сразу понял, что Темный заметил его взгляд и теперь приближается к нему. А когда понял, было уже поздно. Гигантская черная фигура, размером с хороший дуб, нависла над ним. Чернота, составлявшая ее, клубилась и изменяла форму, выливаясь в тысячу отростков, завитков и спиралей — Темный весь был гигантским, живым нечто, огромным, теплым, низко звучащим, недобро насупленным и настороженным. Маленький филид попятился и уперся спиной в камень. Ему не было страшно, — просто вид гигантского черного существа, состоящего из непонятных завихрений, был ему неприятен.

Словно угадав его мысли, Темный с заунывным свистом втянулся сам в себя, и, вдвое уменьшившись в размере, принял облик громадного, широкоплечего мужчины в черном балахоне и причудливой короне, напоминающей переплетенные оленьи рога. Оромэ тоже любил облики, так или иначе связанные с оленями, но в случае с Темным подобное "заимствование" выглядело жутко. Лицо у мужчины было бледным и узким, словно заточенный кинжал, а глубокие черные глаза глядели пусто и устало. Создавалось впечатление, что Темному вообще все равно, что происходит вокруг него, и все, чего ему хочется — это ходить взад и вперед по кромке леса, не имея перед собой никакой иной цели.

— Ты хочешь знать, зачем я здесь, маленький менестрель? — прозвучал в голове голос, низкий и глубокий. Кано кивнул. Ему и впрямь хотелось знать.

— Почему? — переспросил Темный. — Потому, что мне пусто. Нет ничего, чем я мог бы согреть себя. Я один. Все кругом враждуют со мной. Все ненавидят. Я один.

— Это ведь не так, — попытался было возразить эльф, но Темный вскинул ладонь:

— Знаю. Знаю. Но ничего уже не изменить. Я сам этого захотел. Сам. Никто не смеет мне указывать, — лицо Стихии исказилось, словно от боли, но тотчас же приняло свое обычное, печально-усталое выражение. — Я должен добиться своего во что бы то ни стало. Чего бы мне это не стоило.

И, ткнув пальцем в висящее над головой небо, спросил:

— Видишь Ее?

— Кого? — недоуменно уставился на него Кано.

— Ее. Высокую.

— А, — протянул филид. — Ее. Да, вижу. Но я не возьму в толк, о чем ты.

— Если бы Она тогда не отвергла меня, — пророкотал Темный, — если бы Она стала моей, если бы Ее светлая Ночь — о, ведь Она тоже Ночь! — приняла мой отчаянный свет, то я бы жил... Я бы жил, понимаешь? Но Она отвернулась; Она выбрала этого мальчишку, этот никчемный элемент, который сделал так, что без него не может существовать ничто живое! Ты чувствуешь — он везде, он сверху и снизу, и даже я дышу им. Проклятый Воздух, будь он неладен! Проклятая Жизнь, что решила его поддержать! Если бы не они, то кто знает, какие получились бы новые формы! Почему, скажи, почему женщины всегда выбирают слабых? Может быть, ты знаешь ответ на этот вопрос?

— Я не знаю, — покачал головой Кано. Ему было жаль Темного, но он помнил о предупреждении Эонвэ, и поэтому был осторожен. — Может быть, потому, что слабые не стремятся их подчинить? Потому, что они дают им свободу? Скажи честно — ты допустил бы, чтобы Она была свободна? Не стал бы пытаться сломить ее, подчинить своей воле?

— Свобода, — фыркнул Темный; верхушки деревьев качнулись. — Пф, свобода. Да что ты знаешь о ней? Что вы вообще знаете о свободе? Это всего лишь призрак; эфемерная субстанция, которой вас кормят, чтобы держать в подчинении. Лишь в отказе от всего — подлинное торжество свободы; но вы слишком слабы, чтобы допустить это. Скажи, ты мог бы прямо сейчас бросить все и пойти со мной?

— Сомневаюсь, — покачал головой филид. — Мне кажется, что ты неверно понимаешь свободу. Свобода — это Любовь. Это то, что чувствует все живое, то, что есть во всем. Это возможность делать то, что ты должен был делать, то, для чего ты был создан — вот что это такое. А для тебя это какая-то пустота, когда ты ничего не хочешь и ничего не делаешь. Это странно.

— Кому ты это объясняешь, маленький, — усмехнулся Темный; края его черного балахона качнулись. — Я и сам все это прекрасно знаю. Проблема в том, что то, зачем я создан, в этом мире не находит себе применения. Я был создан для того, чтобы придумывать новое, чтобы, разрушая старое, давать этому новому жизнь — но меня бессовестным образом отодвинули на задний план. Жалко им своих трудов, видите ли. Жалко. Говорят, что всем, даже самым слабым, надо давать шанс. А я не понимаю, зачем? Зачем давать шанс тому, что заведомо обречено на проигрыш? Зачем вообще с этим слабым возиться? Пустая трата сил. Легче уничтожить его — и создать более совершенное. Совершенству нет предела. Все старое должно уступать место новому; это закон, это, можно сказать, аксиома. Но нет, — они слушают этого, слабого; и даже самая маленькая тварь перед смертью отчаянно старается надышаться им, цепляется за него, как за спасение. И все в упор забывают обо мне, о Разуме. Но я знаю, что настанет тот день, когда никто из них не будет мне нужен. Я останусь единственным совершенным творением, свободным, не отягощенным ничем, и смогу делать то, что захочу. Надо только дать время этому процессу. Будет только чистый Разум — и свобода. Ничего лишнего.

— Но постой-ка, — Кано недоуменно почесал репу. — Ты ведь используешь то, что создали они. Без них твой Разум был бы не так уж важен; ему попросту было бы не над чем работать. Неужели ты хочешь остаться абсолютно один, в пустом пространстве, без воздуха, материи, без живых существ?

— Да! — воскликнул Темный; его черные глаза сверкнули и тотчас же погасли. — Да, я хочу, чтобы так и было! Чтобы никто не мешал мне! Разум — вот единственная верная сила! Все на свете создано при помощи Мысли и Слова; без них вся материя — пустая возня!

Кано открыл было рот, чтобы возразить, но тут Темный внезапно вздрогул и как-то съежился, словно от удара. Нолдо поднял голову. Со стороны леса, медленно клубясь, на них двигалось нечто.

— Что это? — в изумлении спросил Кано. Темный посмотрел на него и ответил:

— Это оно. Оно просит, чтобы я пришел к нему. Мне пора.

— Но что "оно"? — воскликнул эльф, не сводя глаз с клубящейся субстанции. — Откуда оно, что оно делает, чем питается?!

— Неважно, — глухо отозвался Темный. — Лучше тебе уйти отсюда. Оно может заметить.

— Я не успокоюсь, пока ты мне не скажешь, — продолжал настаивать на своем маленький филид.

Лучше бы он этого не делал. В глазах Темного впервые за долгое время сверкнула заинтересованность. Он понял, что Кано можно как-то использовать -и потянулся к нему отростками мыслей, стремясь нащупать его душу. От этого чувства нолдо съежился. Он уже сам жалел, что спросил — но отступать было некуда.

— Я вижу силу в тебе, — сказал Темный. Так он обычно начинал все свои каверзные разговоры. — Мне кажется, что вместе мы бы смогли добиться многого. От тебя мне нужна будет только самая малость...

— Нет, спасибо, я не хочу с тобой работать, — покачал головой менестрель. — Я знаю, чего ты хочешь. И, к счастью, не смогу дать тебе этого. Позволь, я и впрямь пойду. Мне здесь нечего делать.

— Значит, как тайны Вселенной узнавать, так это мы смелые, — довольно проворковал Темный, — а как за знания полученные расплачиваться, так в кусты? Ну-ну. Знаю я вас, нолдор. Всегда такими были.

"Не поддавайся, — прозвучал в голове у Кано голос Эонвэ. — Вежливо отказывай и иди восвояси. И пусть себе делает, что хочет".

"Я понял, — подумал Кано, — так и сделаю". А вслух сказал:

— Сожалею, но мне действительно пора. Здесь становится опасно. Я, должно быть, и впрямь полез не в свое дело. Всего хорошего и прощай. Я пошел.

— Стоять! — крикнул Темный, стоило только филиду развернуться и зашагать прочь. — А ну стоять! Я кому велел?!

Что-то теплое ткнулось в спину Кано. Он понял, что надо сматываться — и, что было духу, припустился наутек. Теперь ему было действительно страшно. Сзади какое-то время шипело и булькало; однако, когда менестрель был уже на полпути к поселению ваниар, звуки внезапно прекратились, из чего нолдо сделал вывод, что неведомое существо отстало. Чуть замедлив шаг, Кано вскоре добрался до ограды, где остановился и перевел дух.

— Надеюсь, он не придет ко мне сегодня ночью, — сказал он самому себе. — Не хотелось бы разбираться еще и с этим.

Темный, несмотря на опасения нолдо, не стал его догонять. Когда эльф окончательно убежал, он повернулся к клубящемуся нечто, протянувшему в темноту длинные щупальца, и спросил:

— Ну что?

Нечто заколыхалось и через какое-то мгновение приобрело очертания человеческой фигуры. Судя по пропорциям, это была женщина — только очень худая, какая-то высохшая. Ее белая, сухая кожа напоминала пергамент, а бескровные губы были покрыты коркой. Она подошла к Темному и взглянула на него. Их глаза встретились. Ее глаза тоже были черными — но в них не было ни усталости, ни досады. Они были абсолютно пусты, и напоминали собою две обсидиановых пуговицы, — настолько бессмысленен был их взгляд.

— Дай мне немного себя, — бесцветным голосом произнесла женщина, дотрагиваясь тощей, почти прозрачной, рукой до щеки Темного.

Тот ничего не ответил — лишь отрешенно кивнул. Из-за спины женщины медленно высунулись еще две пары рук, которыми она обхватила подавшегося ей навстречу Валу и привлекла его к себе. Тот упал в ее объятия с тихим надломленным вздохом, и несколько мгновений в их движении невозможно было различить ничего, кроме клубка сплетенных ног и рук. Затем и это исчезло. В воздухе повисла мрачная тишина, не нарушаемая даже шелестом травы, но эта тишина была не обычной тишиной. Она была живой — вернее, стремящейся стать таковой, и напоминала скорее бесконечный стон, нежели просто тишину.

Кано добрался до дома Халлона. Ваниар еще не спали; в окнах горел свет. Нолдо робко постучался в окно; спустя несколько мгновений дверь распахнулась, и на пороге предстал Эонвэ.

— Ба, — покачал головой он. — Так это ты. Заходи скорее. Видок у тебя потрепанный донельзя.

Кано кивнул и зашел. Дверь закрылась. Поселение ваниар погрузилось в тишину. — но эта тишина отличалась от той, что осталась на поляне после присутствия Темного и его неведомой подруги. Эта тишина была светлой и мягкой, и, казалось, чуть слышные мелодии ветра, травы и звезд вплетаются в нее, заставляя ее звучать на пределе слуха удивительно точными, колдовскими безмолвными нотами.

Она хорошо помнила, как это было. Помнила, как они впервые встретились на горной дороге в Тирион, — была зима, и бушевала страшная гроза, а он стоял на обочине, вымокший до нитки, и вспышки молний озаряли его улыбающееся худое лицо. Помнила, как затормозила рядом с ним и помогла ему взобраться в повозку, где он, улегшись на мешки с яблоками, сразу же заснул. Кузня ее отца находилась прямо на въезде в город. Она возвращалась от своей тетки — в этом году огромная старая яблоня в их саду принесла необычайный урожай, и она захотела поделиться им с братом и его семьей...

Он всегда пах яблоками. Сначала ей казалось, что его волосы и одежда пропитались их духом, пока он спал в повозке, — когда через час он выбрался наружу, чтобы помочь ей вести лошадь, она едва не задохнулась от нахлынувшего на нее аромата. Но когда и все на следующий день он вышел к завтраку в доме ее отца, неся с собою тот же, теперь едва уловимый, яблочный запах — она начала догадываться, что здесь что-то не так. Яблоками запахло в мастерской ее отца, когда он пришел туда в первый раз с просьбой об ученичестве. Махтан нахмурился, глядя на него, сомневаясь, что худые руки юноши способны удержать кузнечный молот, — однако, его опасения развеялись, когда он увидел старшего сына короля за работой. С тех пор, сколько она себя помнила, в кузне почти всегда пахло яблоками, а она по запаху научилась определять, был ли он здесь или нет.

Она помнила найденные на своей постели маленькие дикие розы, которые

почему-то едва слышно отдавали яблоками. Помнила яблочные огрызки и ореховую скорлупу, случайно найденные в кустах под окном — немое свидетельство того, что он успел побывать и здесь. Помнила золотую подвеску в виде половины яблока, сделанную с удивительной точностью, которую он якобы забыл на столе в ее мастерской. Другая половинка яблока висела у него на шее. Помнила, как на следующий год в день осеннего равноденствия он подкараулил ее в саду и, улучив момент, вжал спиной в ствол яблони, — с такой силой, что спелые, похожие на огненные шары, плоды посыпались с ветвей на землю. Она пыталась вырваться, пыталась позвать на помощь, но он был неумолим, и его узкие губы долго блуждали по ее шее и груди, а дрожащие руки гладили лиф ее платья, никак не решаясь проскользнуть вовнутрь. В конце концов он, весь взмокший от волнения, отпустил ее и пересохшими губами прошептал:

— Я не могу больше терпеть. Я завтра же пойду к Махтану и попрошу твоей руки.

— Я не согласна, — замотала головой она, чувствуя, как внутри у нее все сжимается, а щеки предательски краснеют. Он опустился на колени и прижался щекой к ее животу, обхватив ее ноги своими длинными, жилистыми руками:

— Я никуда не уйду. И ты никуда не уйдешь. Если ты будешь сопротивляться, я сделаю все, чтобы добиться тебя.

И, подняв на нее умоляющие светлые глаза, спросил:

— Ты ведь будешь моей женой?

— Нет, — ответила она, до последнего борясь с собственным желанием упасть в его объятия прямо здесь.

— Я неприятен тебе? — в его голосе, до этого таком уверенном, засквозило сомнение. Она не выдержала, засмеялась и погладила его по голове, взъерошив непослушные темные волосы:

— Ну нет, что ты, как ты вообще можешь быть неприятен?

Он театрально приподнял бровь:

— Да? Тогда почему же ты говоришь мне "нет"?

— Потому что — нет.

Он легонько толкнул ее на траву, а сам, усевшись у нее в ногах, принялся расшнуровывать ее ботинки.

— Что ты делаешь? — изумилась она.

— Сейчас увидишь.

Он стащил с ее ног узкие ботики, и, бережно отставив их в сторону, взял в руки одну ее ступню, осторожно размял белые тонкие пальчики, провел ладонью по подошве, а затем кончиками пальцев — по щиколотке и выше, оголяя икру и коленную чашечку. Девушка сидела, закусив губу от странного ощущения , начинающегося в области пупка и продолжающегося ниже. Она чувствовала, как напрягается ее лоно, как твердеют нежные, еще не знавшие ничьих прикосновений, соски. Когда он, наконец, коснулся губами ее колена, она не выдержала и тихо охнула. Он победно улыбнулся:

— Неужели ты позволишь, чтобы кто-то другой ласкал тебя так же?

Девушка почувствовала, что больше не в силах держаться, и, уронив голову в колени, расплакалась от стыда и непонятного, неведомого ей счастья.

— Не плачь, — ласково сказал он, подползая к ней и прижимая ее к себе.

Она с размаху залепила ему пощечину, а сама, подхватив стоящие рядом ботинки, вся в слезах убежала в дом.

Ее отец давно догадывался о том, что происходит между его дочерью и учеником, поэтому нимало не удивился тому, что на следующий день Куруфинвэ заявился в его гостиную, распространяя вокруг себя душный аромат свежих яблок, и, запинаясь и кусая губы от волнения, сообщил ему о своих намерениях касательно Нерданель. Она в это время стояла за дверью и рыдала, но, когда отец позвал ее, вышла, утирая слезы передником, и на его вопрос сквозь зубы ответила:

— Я согласна.

И, все еще плачущая, оказалась в объятиях Куруфинвэ, тотчас же подоспевшего к ней.

— Не трогай меня! — взвилась она, когда он, счастливый и трепещущий, прижался к ней и уткнулся носом ей в шею. — Тебе еще никто не давал права меня трогать!

После заключения помолвки он пропал почти на год. Она догадывалась, почему, но молчала и терпела, не давая себе права сорваться и побежать к нему. Лишь следующим августом, войдя в свою мастерскую, она вздрогнула, почуяв знакомый запах, а потом его большая ладонь закрыла ей глаза и высокий приглушенный голос произнес:

— Догадайся, кто.

— Засранец! — воскликнула она, поворачиваясь к Куруфинвэ и бросаясь к нему на шею. — Где ты пропадал весь год?! Неужели надеялся, что я сама к тебе прибегу?!

Он слегка смущенно улыбнулся, а потом со всей неожиданностью заявил:

— Я помыл голову.

— Да ну, — расхохоталась она, запуская пальцы в его волосы, — что-то непохоже. Как было на голове невесть что, так и осталось.

— Но я правда ее помыл, — продолжалнастаивать на своем он. — Специально для тебя, между прочим. Тебе не нравится?

— На твоих волосах, — усмехнулась она, — все равно ничего не заметно. Хоть что ты с ними делай — так и останутся черными, как уголь. Даже на ощупь не становятся мягче.

Он счастливо жмурился, пока она ерошила пальцами его волосы и чесала его за ухом, как кота. Наконец, стряхнув с себя полусонное блаженство, он открыл глаза и заявил:

— Я кое-что делал все то время, пока меня не было. Кое-что для тебя. Если ты пойдешь со мной, я покажу тебе это.

— А далеко оно ? — поинтересовалась нолдиэ.

— Не очень. Пойдем, я уверен, что тебе понравится.

Нерданель ничуть не удивилась, когда Куруфинвэ привел ее к воротам небольшого двухэтажного дома, стоящего на краю ущелья, через которое был переброшен узенький плетеный мостик. Сказать по правде, ее будущее жилище ей даже понравилось, — неприметное снаружи, внутри оно оказалось очень просторным. Куруфинвэ еще не успел его обжить и как следует обустроить, — переехал он, судя по всему, совсем недавно. То тут, то там Нерданель натыкалась то на неубранные леса, то на куски наждачной бумаги, то на емкости с морилкой. Но даже в таком, еще незавершенном, состоянии дом выглядел очень уютным. Балки, пол и плинтуса были отделаны золотистым деревом; в паре мест нолдиэ заметила роспись на стенах — золотые и бежевые побеги, словно языки огня, бежали по теплой белой штукатурке. Нерданель ходила по дому, прикидывая, как еще можно было бы его украсить, -ее художественный ум моментально находил себе применение при виде неустроенных жилищ, — когда Куруфинвэ подошел к ней с длинным лоскутом материи в руках.

— Сейчас я завяжу тебе глаза, — пояснил он. — Хочу сделать сюрприз. Обещай не подглядывать, хорошо?

— Хорошо, — кивнула нолдиэ, поворачиваясь к нему спиной.

Приятная, бархатистая материя мягко легла ей на веки. Куруфинвэ провел ее по коридору, затем осторожно — по лестнице; затем они остановились, и он, сняв повязку с ее глаз, сообщил:

— Можешь смотреть.

Нерданель открыла глаза. Сначала она не поняла, что перед ней, — просто множество оттенков света — желтого, теплого оранжевого, зеленого, розового — затянули ее в свой сияющий водоворот. Но по мере того, как ее взор прояснялся, Нерданель начинала понимать, что же она видит.

Это было окно. Огромное, круглое, во всю стену, оно было составлено из множества разноцветных стекол, образующих узор в виде громадного, великолепного цветка. Здесь были все оттенки розового, красного и пурпурного; середину цветка и края его листьев украшал золотисто-желтый; изумрудная зелень листьев переходила в едва зеленоватый оттенок фона. Нолдиэ стояла, пораженная и восхищенная, чуть приоткрыв рот и высоко подняв тонкие, дугообразные брови. Она никогда не была красавицей — высокая, с крупными чертами лица и очень большими, слегка навыкате, зелеными глазами, доставшимися в наследство от бабушки-ваниэ, она не производила впечатления ни женственности, ни мягкости. Но сейчас, стояперед огромным витражом и глядя на него сияющими от восхищения глазами, она была поистине прекрасна.

— Как это красиво, — наконец, выдохнула она. — Лучше и не бывает.

— Я хочу, чтобы эта комната была нашей комнатой, — сказал Куруфинвэ, обнимая ее сзади. — Здесь мы будем творить то, что прекраснее любых сокровищ в мире. Ты ведь хочешь творить вместе со мной?

— Да, — Нерданель повернулась к нему, сияя улыбкой. — Да, я хочу творить вместе с тобой.

— У нас будут самые прекрасные дети, Нерданель, — прошептал нолдо. — Они будут волшебниками, мастерами и ювелирами. Они будут нести свет, они будут дарить радость, они останутся в памяти живущих навечно.

— Да, — прошептала она, обвивая руки вокруг его шеи. — Так и будет.

Она помнила, как он внес ее на руках в комнату после того, как состоялась их свадьба. Как дрожащими пальцами он терпеливо расшнуровывал ее корсаж, как оказались у него в руках ее белые крепкие груди. Как он любовался ее телом, словно совершенной статуей, покрывая поцелуями каждый его сантиметр; как бешено стучало его сердце, когда он впервые пробовал двигаться в ней — осторожно, еще неумело, сильно напрягая бедра и плечи. Как он переживал, что в первый раз не смог продержаться долго, как она успокаивала его, лежащего рядом с ней на ее плече. Как незаметно пролетали дни и месяцы, и каждый вечер их ждало все то же — огромное окно во всю стену, просторная комната, озаренная разноцветными бликами, и слияние друг с другом — полное нежности и страсти,

с бесконечно долгими поцелуями и жаркими объятиями, когда было мало всего, — и прикосновений, и дыхания, и движения, и хотелось все большего и большего, но тело оказывалось неспособным принять такое количество счастья. Она помнила, как он положил ладони на ее начавший округляться живот, улыбаясь загадочно и счастливо, как его губы блуждали по ее телу, откликаясь на каждое движение крошечного существа внутри нее. Как с пронзительным криком открыл глаза их первенец — зеленые, как у матери и беспокойные, как у отца. Как счастлив был Куруфинвэ, когда малыш впервые положил свою крошечную ручку на его ладонь и улыбнулся. Как родились один за другим еще четверо, как впервые зацвела посаженная старшим яблоня, как самый младший, ее любимчик, принес домой слабо повизгивающий мохнатый комок с глазами — черными бусинами. Как во время шестой беременности ей было трудно ходить последние месяцы, и он приносил ей еду наверх, и, прикасаясь к ее животу, говорил, что, должно быть, на этот раз будет что-то совсем особенное. Как он сидел рядом с ней всю ночь, пока она производила на свет это "особенное" — им оказались два чудесных голубоглазых малыша, и их друзья и соседи потом ходили смотреть на них — как так, сразу два?!

Теперь все это было неимоверно далеко от нее, хотя, казалось, что стоило только протянуть ладонь — и оно легло бы в нее само маленьким светящимся камешком, навроде тех, что он создал когда-то. Когда-то давно. Двенадцать лет казались Нерданель пропастью, разделившей их. Он ушел, и его дети ушли за ним, — те самые, прекраснейшие из прекрасных мужчин, все, как на подбор, красавцы и мастера своего дела. Они ушли, изгнанные своим народом, влекомые недосягаемым, — тою прекрасной мечтой, что явилась Куруфинвэ на глазах у всех, когда он принес показать людям свое творение. Она стояла, высокая и невесомая, вся сотканная из невыразимо белого и необычайно мягкого сияния, и синий туман окутывал Ее фигуру. Протянув свою руку навстречу трясущейся руке Фэанаро, Она коснулась кончиками пальцев его пальцев и низким, мелодичным голосом, от которого по коже у присутствующих волнами забегали мурашки, произнесла:

— Будь славен, мастер, впустивший в мир красоту! Пусть отныне она сияет вечно, и ни нечистые руки, ни нечистые помыслы не посмеют замарать ее!

— Благодарю тебя, Высокая! — прошептал пораженный Куруфинвэ, вставая на колени перед Ней. — Позволь мне служить Тебе вечно; позволь мне оставить все и идти за Тобой, позволь мне отдать Тебе эти камни, ведь только Тебя, единственной на свете, они достойны!

— Нет, — покачала головой Высокая, и в ее серебристом голосе послышалась печаль. — Если бы мне нужны были звезды, я бы создала их сама. Но их привел в мир ты, а значит, они нужны здесь. Оставь их, пусть они светят всем, пусть все любуются их красотой. И сам оставайся здесь. Когда-нибудь придет твое время, и ты окажешься на небе, если еще будешь этого хотеть.

— Повинуюсь тебе, Высокая, — Куруфинвэ низко склонил как всегда взъерошенную черную голову.

И прекрасное видение, кивнув, медленно растворилось в воздухе, вознесясь светящимся паром куда-то к неведомым высотам. Все стояли, как громом пораженные, не в силах прийти в себя от щемящего чувства высоты и радости — и лишь у Нерданель внутри поселилась печаль. Ей стало казаться, что все это время была для Фэанаро лишь очередным трофеем, достижением из списка его побед. Ему всегда хотелось самого лучшего, самого совершенного. И теперь, увидев Высокую, он был готов оставить всю свою прежнюю жизнь ради Нее, такой прекрасной и недосягаемой.

— Я оставляю тебе дом, — сказал он перед тем, как уйти. — Для тебя я строил его, но теперь мне придется его покинуть. Ты свободна, можешь делать все, что пожелаешь, и постарайся не держать на меня зла.

— Я даже не знаю, что о тебе думать, — ответила Нерданель, устало прислоняясь к притолоке. — Ты великий мастер, ты был прекрасным мужем все это время, но теперь я ненавижу тебя. Ты использовал меня, как используешь все вокруг, для достижения своей цели. Я родила тебе детей; теперь ты забираешь их у меня, а меня саму оставляешь ни с чем.

— Это не так, Нерданель, — тихо отозвался он, низко опустив голову. — Сейчас ты не понимаешь меня; но поверь, когда-нибудь ты сумеешь даже простить...

— Убирайся, — сквозь зубы произнесла она, стараясь не заплакать. — Убирайся прочь. Чтобы ноги твоей больше здесь не было.

И он ушел, уводя с собой всю свою семью, — она уже не принадлежала к ней, не была ее частью. Когда он ушел, она еще долго бродила по опустевшим комнатам, — одинокая, сломленная, потерянная. Ей было незачем здесь оставаться, и он прекрасно это знал. И поэтому она ушла, — ушла туда, откуда когда-то явилась сюда, чтобы ничто больше не напоминало ей о прошлом. Прошлое и впрямь долгое время не давало о себе знать. С сыновьями она виделась редко, на улицу выходила лишь в случае необходимости — и жизнь текла своим чередом, и ничто не волновало — впрочем, и не радовало тоже. Устав от жизни одинокой затворницы, она решилась наконец выйти в свет — и тотчас же прошлое вернулось, и предстало перед нею во всей красе. Нерданель стояла, прижавшись к стене, и молила провидение лишь об одном — чтобы он прошел мимо, чтобы не заметил ее, чтобы не понял, что это она. И в то же время, какая-то часть ее существа, напротив, стремилась к нему. Она украдкой наблюдала за Куруфинвэ, стоящим к ней вполоборота, и отмечала про себя, как же похудел и осунулся он с того времени, как они расстались. От прежнего, сильного и устремленного ввысь существа осталась лишь сутулая тень с плохими зубами, тощими длинными руками со змеящимися по ним синими венами и лихорадочно блестящими льдинками запавших глаз. В какой-то момент он повернулся к ней. Их взгляды встретились, и нолдэ выпрямилась, откинув голову назад — ей не хотелось показаться Фэанаро сломленной, не хотелось, чтобы он подумал, будто бы она скучает без него. Куруфинвэ несколько секунд смотрел на нее, не говоря ни слова, но в его внезапно посветлевших глазах читалась грусть. Затем он приоткрыл рот, и только через мгновение, надтреснутым, словно извиняющимся голосом, спросил:

— Как ты?

— Неплохо, — ответила Нерданель, стараясь сохранить самообладание. — Жду подругу.

И, немного помолчав, спросила:

— А ты сам — как? Как дети? Справляетесь?

— Справляемся, — как можно беспечней ответил нолдо, но Нерданель почувствовала горечь в его голосе. Неловко улыбнувшись, она привычным движением протянула руку, чтобы заправить Куруфинвэ за ухо выбившую прядь — и тотчас же одернулась. Он заметил ее движение и только грустно улыбнулся:

— Если хочешь, как-нибудь приходи. Я не против иногда тебя видеть. Да и ты, думаю, тоже. Приходи; нам найдется, о чем... поговорить.

— И это все? — горько усмехнулась она. — Это все, о чем ты хочешь меня попросить?

Фэанаро какое-то время молчал, сосредоточенно глядя в пол. Было видно, что он борется с собой. Борется с той частью, которая все еще тянулась к Нерданель, все еще хотела обнять ее, прижать к себе, крикнуть — не уходи! Я буду скучать по тебе, посмотри, я умираю, я чахну без тебя; от меня осталось-то — всего ничего, да и оно скоро улетит, развеется по ветру, словно пепел соснового полена, которое сжигают в середине зимы; пожалуйста, обними меня, закрой собой от этой пустоты, от мечты, недосягаемость которой так больно сжигает меня! Но Куруфинвэ не закричал. Медленно подняв голову, он посмотрел на свою бывшую супругу спокойными, страшно непроницаемыми глазами, и произнес:

— Да, это все, о чем я хочу тебя попросить.

— Хорошо, — кивнула Нерданель, словно досадную лишнюю нить, обрывая просящийся наружу крик. — Когда-нибудь я обязательно зайду к тебе. А теперь — мне надо идти. Меня, наверное, уже заждались. Хорошего тебе вечера.

И, не дожидаясь ответа, она развернулась и быстро зашагала в противоположную сторону.

— Хорошего вечера, — пробормотал Фэанаро, провожая стремительно удаляющуюся нолдиэ растерянным взглядом.

Дойдя до уборной, Нерданель всхлипнула и облокотилась о стену, медленно сползая по ней. Страшнее всего была даже не холодность ее бывшего супруга. Страшнее всего было то, что он все еще тянулся к ней. Нолдиэ прекрасно понимала это, но ничего не могла поделать.

— Все-то вам мечтать, — прошептала она, прижимаясь лбом к шершавой поверхности стены. — Все-то вам мечтать.

Мимо прошла высокая светловолосая девушка в розовом. Увидев сползающую по стене Нерданель, она остановилась и приблизилась. На ее лице читались тревога и любопытство.

— Что с тобой? — спросила она, пытаясь заглянуть нолдиэ в лицо. Нерданель подняла голову и, увидев вопросительно глядящие на нее светлые глаза, только усмехнулась, наморщив нос:

— Да, собственно, ничего. А что ты хотела спросить? Тебя что-то беспокоит?

— Я подумала, что тебе плохо, — простодушно ответила девушка. Бывшая супруга Куруфинвэ узнала ее — это была подружка Финдарато Инголдо, которую тот привел с собой на праздник. Несмотря на то, что возрастом девушка была старше самой Нерданель, выглядела она, как едва оформившийся подросток — такое же милое, открытое личико, полные губы, стремительная, слегка подпрыгивающая, походка. Живи она среди нолдор все это время, ее бы посчитали небольшого ума, — но девушка не была нолдиэ, и легкая недалекость ничуть ее не портила. Нерданель снисходительно улыбнулась и поправила прическу:

— Да нет, отнюдь. Все в порядке, девочка. Иди себе, веселись да танцуй; твой возлюбленный тебя ждет. А о том, что будет дальше, не думай. Таким, как ты, вредно много думать.

— Но ты неправильно меня поняла! — воскликнула девушка. — Я правда могла бы помочь! Может быть, выслушать... Или посоветовать что-нибудь... Я не хотела обидеть, поверь!

— Мне не нужны ничьи советы, — холодно отозвалась нолдиэ. — Иди себе, веселись да танцуй; твой возлюбленный тебя ждет. А о том, что будет дальше, не думай. Таким, как ты, вредно много думать.

— Но ты неправильно меня поняла! — воскликнула девушка. — Я правда могла бы помочь! Может быть, выслушать... Или посоветовать что-нибудь... Я не хотела обидеть, поверь!

— Мне не нужны ничьи советы, — холодно отозвалась нолдиэ. Излишняя участливость светловолосой разозлила ее. — Зато у меня есть для тебя один маленький совет: не суй свой нос, куда не просят. И поменьше верь мужчинам. Они все говорят, что будут рядом вечно, однако, это не так. Есть Та, которая выше, которая лучше всех нас, — когда-нибудь Она позовет твоего мужчину, и, если его дух высок, он уйдет, повинуясь ее зову. Впрочем, думаю, твоему красавчику это не грозит.

И, выпустив пар, Нерданель гордо вскинула голову скрылась в уборной, оставив ошеломленную ваниэ стоять с открытым ртом.

В зале в это время было весело. Третья часть танцев только что закончилась; все разбрелись кто куда — к столам с выпивкой и закуской, к фонтанам, чтобы освежиться — в них заходили прямо в одежде, брызгаясь и хохоча, — к скамьям, стоящим у стен. Желтые газовые фонари из вощеной бумаги, словно причудливые цветы, покачивались под потолком. Кто-то поскользнулся на пролитом вине и с улюлюканьем проехался по полу; где-то взвизгнула девушка, увидевшая случайно залетевшее насекомое. Финдарато сидел на фонтане, опустив в него ноги , и смотрел на покачивающиеся отражения огоньков. Внезапно упавшая на воду тень заставила его повернуть голову.

— А, Майтимо, это ты, — улыбнулся он, увидев старшего кузена. — Здравствуй.

— Здравствуй, — рыжий присел на парапет рядом с Финдарато, внимательно на него глядя. — Как отдыхается? Весело тебе?

— Ну да, — пожал плечами тот, сбитый с толку его вопросом. — А тебе? Может быть, мне кажется, но ты какой-то подавленный сегодня...

— Есть такое, — меланхолично протянул Нэльо, глядя куда-то в фонтан. — Знаешь, я давненько хотел сказать тебе одну вещь, только случая подходящего не было. А тут иду, и вижу — ты. Дай, думаю, подойду, спрошу, как дела. А заодно и душу, так сказать, облегчу.

— Так говори, — Финдарато внимательно на него посмотрел. — Я весь внимание. Что-то стряслось?

— Да нет, ничего не стряслось, — медленно, с расстановкой ответил Куруфинвион. — Просто я хотел спросить...

И совершенно неожиданно для Финдарато выбросив руку вбок, рыжий ухватился за волосы своего собеседника и, столкнув его в фонтан, начал топить.

— Что... что ты делаешь?! — взвыл маленький архитектор, кое-как освободившись от хватки Нэльо и отскочив от него на добрых пять футов, разбрызгивая кругом воду. — Ты совсем рехнулся?!

— Нет, я в полном порядке, — прошипел Высокий, наступая на него, — а вот кое-кому, мне кажется, скоро не поздоровится.

— Да ты сдурел, — покрутил пальцем у виска Инголдо, пятясь назад. — Какая муха тебя укусила? Что я тебе сделал?

— Да так, — Нэльо схватил с близлежащего столика канделябр, намереваясь запустить им в Финдарато. — Ничего особенного, кроме того, что увел у меня возлюбленную прямо из-под носа. Никогда тебе этого не прощу. Думаешь, твоя хорошенькая мордашка что-то решает? Да ты ведь даже молота не поднимешь, козявка! Не говоря уж о других вещах...

— Так, Нэльо, спокойно, спокойно, — ошарашенный Инголдо выставил вперед руки. — Я ничего не знал, клянусь тебе. Во всяком случае, Амариэ мне ничего не говорила. Давай ты успокоишься, и мы найдем ее и все выясним.

— А она и не должна была тебе ничего говорить, — мрачно отозвался Майтимо, ставя на место канделябр. Его гнева, как всегда, хватило на считанные секунды. — У нас ничего и не было. Мы даже кольцами не обменивались. Я боялся, что отец будет против, и решил подождать, а тут ты.

Финдарато открыл рот и уставился на него круглыми глазами. Затем потряс головой и промовил:

— Слушай, я правда не знал, что все настолько серьезно.

И, немного подумав, горестно вздохнул:

— В любом случае, только ей решать, с кем остаться. Если она выберет тебя, я обещаю, что не стану с тобой соперничать, отойду в сторону.

Проходящие мимо эльфы, между тем, с подозрением косились на выясняющих отношения юношей, но интересоваться у них, что же, собственно, происходит, не решались. Мало ли, по какой причине могут ссориться княжеские сыновья? Однако, внезапно показавшийся на горизонте Румиль кардинальным образом изменил ситуацию. Заметив наших героев, он понял, что здесь творится, скорее всего, что-то очень интересное, и быстрым шагом направился к ним. Майтимо и Финдарато переглянулись и вздохнули.

— Молодежь, у вас что-то случилось? — спросил Румиль, подходя. Он был в изрядном подпитии; на его шелковой ярко-синей тунике красовалось громадное пятно от вина, а носок левой туфли был испачкан чем-то зеленым. — Может, я могу вам быть полезен?

— Нет, учитель, — покачал головой Финдарато. — Мы всего лишь поспорили над одной, ээээ... философской проблемой. В сущности, ничего интересного.

— О, философские проблемы я люблю! — радостно воскликнул Румиль, и, неловко взмахнув рукой, столкнул стоявший поблизости светильник, тот самый, которым Нэльяфинвэ собирался запустить в золотоволосого архитектора. — Мне кажется, что вместе мы разберемся со всем наилучшим образом! Надо только... Надо только сначала выпить, — с этими словами учитель стихосложения, приобняв Рыжего за шею и ухватив Финдарато за рукав туники, потянул обоих к виднеющейся неподалеку бочке эля.

Нэльо, выглянув из-за спины Румиля, состроил младшему товарищу страшную гримасу. Тот замотал головой и пожал плечами, — мол, не знаю, что и делать. Таким образом, разговор с Амариэ откладывался на неопределенное время — избавиться от Румиля, в особенности, подвыпившего, не представлялось возможным.

Между тем, погода начинала портиться. В открытые окна Большого Зала стал задувать какой-то совершенно невообразимый, очень холодный, нетипичный для начала лета, ветер, а небо потемнело и нахмурилось. Впрочем, никто из находившихся в Зале не обратил на это внимания. Все были заняты выпивкой, танцами и своими делами.

* * *

Он всегда хотел идеальную. Всегда хотел лучшую, самую высокую, самую светлую, самую прекрасную.

Но Мироздание было несправедливо к нему с самого начала. Ему, такому уверенному, сильному, покорителю страшных глубин и сияющих высот, предпочли золотого змейку, глупого мальчишку-певца, звонкого и легкого. Так не должно было быть, — он всем существом противился этому, он мучался, — но Мироздание и сам Единый были глухи к его мольбам, и всякий раз, когда он обращал свои глаза в бесконечность, та отвечала ему сдержанным молчанием. В этом молчании не было злобы; в нем не было и гордыни — вся злость и гордыня были в нем самом, и оттого ему казалось, что Единый молчит потому, что недолюбливает его. Однако, это было не так. Все вообще было не так, как он думал; в глубине своего существа он, должно быть, понимал это — но его разум, ослепленный желаниями, не желал этого принять.

Тогда к нему впервые пришла Она. Сначала он не видел Ее; потом Ее образ стал все более явственно проступать сквозь тонкие ткани материального мира. Мысли и образы закручивались в вихри, сначала робко, только пробуя существовать, а потом и вовсе стали преследовать его везде. Он не пытался освободиться от них. Повсюду он видел Ее. Она являлась ему в каждой мелочи; в танце пылинок в луче света, и в блеске начищенного бокала, и в пении птиц было что-то от нее, — или это он творил Ее сам, беря понемногу от каждого элемента, от каждого образа, от каждой мысли.

Когда он впервые увидел Ее, Она была прекрасна. Она вошла, рассыпая кругом снопы света, и ее округлый, молочно-белый живот и большие, торчащие упругие груди дышали сладким вожделением — Она желала быть взятой, Она желала, чтобы с Ней делали все, что угодно, переплавляли ее в тысяче нег и радостей, всякий раз лепя Ей новое лицо. Он с радостным вскриком кинулся к Ней. Отчужденный, не знавший ни ласки, ни нежности, он утонул в Ней, и наполнил Ее своим семенем, — еще и еще, и казалось, что конца и края нет этому сладостному счастью. "Это то, что я должен был сделать, Единый! — кричал он, запрокинув лицо в небо. — Мне было предначертано сделать то, что Ты велел мне! Посмотри — я даю жизнь новым существам; и эти существа будут лучше, совершеннее, прекраснее всего, что когда-то было сотворено!"

Но не было существ; не было ничего, и лишь его семя, его жизненная сила, извергалась из него впустую в Ее ненасытное лоно. Тогда он в ужасе понял, что Та, на кого он возгалал слишком большие надежды — бесплодна. Она была пуста, и ее глаза, когда он наконец-то, впервые за долгое время заглянул в них, оказались мертвы и черны. В ужасе он оттолкнул Ее от себя — но это оказалось не так просто сделать. Из-за Ее спины внезапно высунулась еще одна пара рук и крепко схватила его; а когда он попытался вырваться, еще две длинные, синюшные конечности вцепились в него, и он понял, что теперь больше не сможет освободиться.

Сначала он был в отчаянии, но потом подумал, что даже это можно использовать себе на пользу. Она, как и он сам, была одержима рождением новых существ, — в ней не было ничего, чего не было бы в нем самом, — и он подумал, что, быть может, как раз на этом Ее и удастся провести.

— Есть два Дерева, — сказал он Ей как-то раз, словно невзначай обмолвившись. — Возьми их Свет, и ты сможешь зачать.

В какой-то степени он и сам верил в это. Правда, теперь, увидев истинную сущность своей — возлюбленной? супруги? творения? — он не слишком хотел заводить от этого существа детей. Но отступать было уже некуда. Он сам призвал Ее в мир. И сам должен был разбираться с Ней.

И вот теперь он стоял и смотрел, как Она, давясь и урча, пила светоносный сок из Золотого Дерева, прокусив острыми зубами его кору. Он сам поражался тому, как у нее, такой, в сущности, небольшой, получается так лихо высасывать такое количество сока — свет убывал с катастрофической скоростью, а Ей все было хоть бы хны. Все пропадало в Ней, словно в бездонной бочке, а Она оставалась такой же высохшей, длинной, как богомол, и пустой. Насытившись Золотым, Она перешла к Серебряному.

Неизвестно, где в это время были все майар Дарующей Жизнь и где была она сама. Вероятно, все они ушли на праздник, а может быть, попрятались в ужасе, увидев Ее, хотя он сомневался, что майар Йаванны способны на страх. В любом случае, им с Ней никто не мешал.

— Хорошо, — сказал он Ей, когда с Деревьями было покончено, а она повернула голову к нему и и вопросительно уставилась на него своими пустыми глазами-бусинами. — Теперь нам остается взять самую малость. Ты ведь поможешь мне?

* * *

— Ты — дьявол! — глаза Куруфинвэ пылали; нижняя губа тряслась. Он был страшен. Ноло облизнул губы. Его холодные серые глаза сузились.

— Не я здесь одержим духами, — ледяным тоном бросил он. — Одержим здесь кто-то другой.

Раздался страшный вой, похожий на кошачий крик; Фэанаро в два прыжка очутился рядом с ним, и, дрожащими руками вытащив из ножен клинок, приставил его к горлу брата.

— Повтори, — прошептал он, — что ты только что сказал.

Нолофинвэ ничего не ответил, даже бровью не повел. Присутствующие замерли, затаив дыхание. Фэанаро не убрал клинка, хотя его руки и тряслись, а в глазах полыхало безумие вперемешку со страхом. Нолофинвэ был уверен, что его брат боится, но не мог понять, чего.

— Повтори! — страшно закричал Куруфинвэ. От этого крика все, кроме Нолофинвэ, вздрогнули; но тот продолжал стоять неподвижно, словно ледяная статуя.

Первым не выдержал Финвэ. Он подошел к сыну сзади, и, взяв его за локти, мягко оттащил от Иноголдо; Фэанаро, на глазах приходя в себя, выронил меч и закрыл лицо руками. Нолофинвэ опустил голову, тупо уставившись на сверкающий на полу клинок, который словно борозда, отделил его от брата и отца. Куруфинвэ глухо выл и извивался; в конце концов, Финвэ не удержал его, и тот сполз на пол, продолжая рыдать. Мудрейший из князей Нолдор никогда не видел старшего брата таким. Да, он был несдержан и обидчив, да, он часто говорил необдуманные слова и совершал недальновидные поступки; однако, в нем самом никогда не было этого черного страха и отчаянной злобы. Что случилось с ним, почему теперь Нолофинвэ был вынужден наблюдать его — таким?

Ответ пришел, но не сразу. Иноголдо долго размышлял над этим, и в конце концов пришел к выводу, что его брата кто-то сильно испугал. Испугал, возможно, тем, что ему, Нолофинвэ, хочется самому быть верховным королем Нолдор, отодвинув в сторону и отца, и старшего брата; испугал тем, что он постоянно находится рядом с отцом и учится у него, тогда как Фэанаро месяцами пропадал в мастерских и пивных, со своим народом, вдохновенный и счастливый. Нолдор любили его. Если Нолофинвэ выглядел властным и высоким, то Куруфинвэ, то подвижный и порывистый, то задумчивый и замкнутый, то веселый и щедрый, вызывал у них чувство безграничного доверия и тепла. Как часто совсем маленькие детишки, окружив старшего князя Нолдор, висли у него на руках и путались в ногах, прося показать что-нибудь эдакое, — и "дядюшка Куруфинвэ", как его прозвали в народе, запускал в небо светящиеся золотые шары или заставлял их летать между изумленными и восторженными зрителями; пускал огонь от факела по руке, создавал маленькие молнии буквально из ничего... Иногда к нему присоединялся маленький темноволосый майа, — ученик Скорбящей, — и устраивал огненные представления с ним на пару. У мальчика, по правде говоря, получалось лучше; но и Куруфинвэ был не промах. Обычно после таких представлений нолдор расходились по домам и мастерским счастливые и вдохновенные, и работалось, и думалось им лучше.

Сейчас же от "дядюшки Куруфинвэ" не осталось почти ничего. Это был испуганный, озлобленный, неприятный тип с визгливым голосом и горящими бешенством глазами. От такого хотелось защищаться — но подчиняться ему было страшно. Это существо было способно на все ради достижения цели.

Поэтому никто не стал возражать, когда Фэанаро и его подданных было решено изгнать из племени. Они ушли, гордые и сплоченные, — пожалуй, Нолофинвэ никогда не видел народа сплоченней, это был не просто один народ — это был живой организм, составленный из множества душ, объединенных одной Целью.

Красные кораллы

Растут в прозрачной воде

Они похожи на звезды, упавшие прямо с неба

Звезды Варды, упавшие к нам с небес

Прямо в воду

Протяни свою руку, попробуй дотронуться

Обожжешься

Красные кораллы дышат

Дышат множеством крошечных ртов

Они растут на камнях, покрывая их серые лица

Посмотри, как красиво колышутся руки их

Когда они тянут их к небу

Они хотели бы вернуться туда

Красные кораллы,

Красные кораллы,

Кораллы кра... — на этом слове Куруфинвэ запнулся, потому что оступился. Впрочем, он не упал, а мягко плюхнулся на скамью рядом с Нолофинвэ и широко улыбнулся:

— Как отдыхается, брат?

— Неплохо, — сдержанно отозвался тот. Черезчур благодушный вид Фэанаро настораживал его; он знал, что за радужным настроением вполне может последовать взрыв. Да и потом, несмотря на то, что формально он простил брата, в душе он все еще был зол на него.

— Прекрасный вечер, правда? — Куруфинвэ сделал попытку приобнять Иноголдо за плечо; тот дернулся и отстранился. Фэанаро не обратил на его движение ни малейшего внимания. Он был пьян; глаза у него блестели, а волосы, похожие на языки пламени, торчали в разные стороны. — Разве это не чудесно, что мы с тобой помирилсь? Я так давно хотел сказать...

Нолофинвэ, собиравшийся состроить страдальческую гримасу, поднял было голову, и внезапно увидел, что в огромном окне на потолке Большого Зала небо не ярко-синее, как обычно, а почему-то — непроницаемо черное, без единой звездочки.

— Что за... — пробормотал он; его и без того большие глаза расширились от изумления. — Куруфинвэ! Да кому я говорю! — его старший брат, как обычно, со скоростью света отвлекающийся на все подряд, потянулся к статуэтке, стоящей на столе. — Посмотри наверх, Куруфинвэ!

— А? — Фэанаро посмотрел сначала на него, а затем наверх. Выражение его лица, до этого бывшее блаженно-невменяемым, в мгновение ока изменилось на изумленное и испуганное. — Что это?! Нолофинвэ, ты когда-нибудь видел такое небо?!

— Надо пойти и проверить, что снаружи; может быть, нам только кажется... — пробормотал Мудрый. — Ты только не кричи на весь зал; а то мало ли, что, народ перепугается почем зазря...

Братья встали со скамьи (Куруфинвэ от удивления почти протрезвел), и тихой сапой, стараясь никого не беспокоить, пробрались к выходу. Снаружи их встретила чернильная, практически непроглядная чернота с завывающим в ней ледяным ветром.

— Что это?! — воскликнул Нолофинвэ. Куруфинвэ хмуро молчал. Второй Финвион стиснул пальцами виски и потер их. Происходящее никак не укладывалось у него в голове.

— Видимо, беда, — пробормотал Фэанаро. — Знаешь, что, давай-ка поступим так. Ты остаешься здесь с людьми. Я же беру коня, светильник и пытаюсь добраться до Форменоса. Чует мое сердце, что там что-то неладно.

— Да подожди ты со своим Форменосом! — воскликнул Иноголдо. — Вот заладил, как заведенный — Форменос, Форменос! Как будто бы твои стекляшки кому-то так нужны!

— Я сейчас не о, как ты изволил выразиться, "стекляшках", — в голосе Фэанаро зазвенела плохо скрываемая обида. — Я о нашем с тобой отце, если ты о нем забыл. И потом, у меня в Форменосе тоже остались люди. Тебя это не смущает?

— Эру с тобой, — махнул рукой Нолофинвэ. — Бери лошадь, езжай, куда хочешь. Только возвращайся поскорее; кто знает, может быть, и впрямь стряслось что-то серьезное?

Куруфинвэ коротко кивнул и скрылся в стороне конюшен. Его брат, еще раз бросив озабоченный взгляд на почерневшее небо, направился было в зал — но не тут-то было.

Послышался чей-то протяжный крик, похожий на свист ветра, и высокая прозрачная фигура, сорвавшись откуда-то сверху, — не то с крыши здания, не то прямо из воздуха — устремилась вдаль, в ту сторону, где, как догадался Нолофинвэ, располагались Деревья. Только сейчас он понял, что же произошло. Они больше не светили. Следом за одной фигурой последовала вторая; заметались золотистые огоньки; где-то зашуршали листья, и весь воздух наполнился таким стоном, что у нолдо едва не подкосились ноги. В ужасе он забежал обратно в зал. Находившиеся там элдар тоже заметили странные метафорфозы с небом и теперь, притихшие и напуганные, сбились в кучки и перешептывались. Рукотвворные светильники плохо разгоняли окружающий мрак. Навстречу Нолофинвэ выбежали Туркофинвэ и Артаресто.

— Отец, что происходит? — глаза у Турко были расширены от испуга; желтый огонь светильников отражался в их темной, как небо над Валинором, глубине. — Ты можешь объяснить, в чем дело?

— Плохо дело, — коротко отозвался Нолофинвэ. — Собирайте людей. Мы уходим отсюда.

Юноши послушно удалились в толпу.

— Где отец, ты видел его? — ко Второму князю Нолдор подлетел встревоженный Куруфинвэ-младший. — Куда он запропастился? Мы все его ищем.

— Он поехал домой, чтобы проведать короля. Только, умоляю вас — не суйтесь за ним, ненужное геройство здесь неуместно. Поезжайте со мной в Тирион. Я не знаю, что происходит, но чую, что стряслось что-то очень скверное.

— Так значит, за нас ты беспокоишься, а отец — пропади пропадом?! — взвился Куруфинвэ. — Да как ты можешь так говорить?! Ребята, собираемся и едем домой, — крикнул он подошедшим к нему Тьелкормо и Карнистиру. — А ты, дядюшка, — он зло посмотрел на Нолофинвэ, — поезжай в свой Тирион. Тебе там сейчас самое место.

— А ну-ка посмотри на меня, — Второго Князя уже давно раздражало фамильное упрямство Куруфинвэ и его семейки, но слова, сказанные Куруфинвэ-младшим, его попросту взбесили. — Посмотри на меня, Куруфинвэ. Ты что себе позволяешь? Я, может быть, и трус, и подлец, — не знаю уж, чему там вас научил ваш отец, в подробности вдаваться мерзко, — но пока что я старше тебя, и поэтому изволь говорить со мной уважительно, и изволь меня слушаться.

— А вот не буду, — горделиво вскинул нос младший Мастер. — У нас пока что свой отец имеется. И дед, который, между прочим, все еще король Нолдор, если ты забыл.

И, не дожидаясь ответа от опешившего от подобной дерзости Нолофинвэ, развернулся и бегом направился к выходу из зала. Братья последовали за ним.

— Идиоты безмозглые, — пробурчал Иноголдо, глядя им вслед. — Просто выставка сказочных недоразумений. Все в отца.

— Прошу прощения, — раздался откуда-то сзади извиняющийся голос. Нолофинвэ обернулся и встретился глазами с худеньким золотоволосым юношей небольшого роста, в прихотливо задрапированном плаще ярко-синего цвета. — Прости, что отвлекаю тебя, дядюшка, но ты не видел здесь мою подругу? Она высокая, светловолосая, в розовом. Уже час ее ищу, и все не могу найти.

— А, Инголдо, — улыбнулся Второй Князь. Малыша Финдарато он любил, — не будучи чистокровным нолдо, тот, тем не менее, отличался незаурядным умом и просто феноменальной вежливостью по отношению к старшим. — Хорошо, что ты пришел. Тут творится Ульмо знает что, я боюсь, что начнется паника. Поможешь мне вести народ, если что?

— Я бы с радостью, но понимаешь ли, дядюшка Нолофинвэ, у меня пропала подруга, — Финдарато, хоть и был вежлив, отличался чрезвычайной настойчивостью. — Я не успокоюсь, пока не найду ее. Пожалуйста, пойми меня правильно.

— Я не думаю, чтобы она и впрямь пропала, — попытался успокоить его князь. — Наверняка она где-то здесь, и пойдет в Тирион вместе со всеми. Ты потом ее найдешь. Сейчас нам нельзя терять ни минуты.

— В таком случае, — ответил Инголдо, — мне очень жаль, но я ничем не могу тебе помочь. Вы уходите, а я пошел ее искать. — И, прежде чем Нолофинвэ успел открыть рот, Финдарато уже скрылся в неизвестном направлении, — только край плаща взметнулся, как сполох синего пламени. Аракано беспомощно потряс головой.

— Ну что такое, — пожаловался он неизвестно кому. — Почему все от меня уходят и никто не хочет мне помочь?! Эти убежали спасать отца и его стекляшки, другой помчался выручать возлюбленную... Я с этим сбродом скоро с ума сойду.

— Дядюшка Нолофинвэ! — хрипловатый баритон, раздавшийся из-за его спины, снова заставил князя Нолдор обернуться. — Вам помощь не нужна?

— О, Руссандол, Всевышний тебя сохрани, — обрадовался Нолофинвэ, в порыве чувств едва не обняв племянника. — Тебя-то мне и надо. Да, если можешь, помоги мне, пожалуйста. Тут народу столько, что всех одному не увести; сможешь взять на себя хотя бы треть?

— Да, смогу, — кивнул старший Куруфинвион. — И треть смогу, и половину. Только скажи, куда подевались все наши. Я их что-то не вижу, как сквозь землю провалились.

— Они ушли следом за отцом, — простодушно пояснил Нолофинвэ. Лучше бы он этого не делал, потому что Нэльо тотчас же взметнулся и воскликнул:

— Как за отцом?! Так что ж ты сразу не сказал? В таком случае, я побежал их искать. Пожалуйста, не сердись на меня, дядюшка Нолофинвэ, я не могу их вот так бросить.

И, как и все предыдущие, Рыжий со страшной скоростью ускакал в никуда. Только его и видели.

— Что поделать, видимо, придется самому, — кисло вздохнул Нолофинвэ. — Эй, Финьо! — увидев проходящего мимо отпрыска, князь нолдор отчаянно замахал руками. — Финьо, разрази тебя гром! Куда ты пошел?! Только не вздумай сказать, что ты не можешь оставить Майтимо одного! Останешься, как миленький, и будешь мне помогать!

И, не дожидаясь, пока слегка опешивший от такой прыти сын ему возразит, Иноголдо схватил его за руку и потащил в толпу.

* * *

Амариэ заблудилась. После встречи с Нерданель около уборной она решила проветриться и выйти. Ей внезапно стало грустно и захотелось побыть одной. Теперь она блуждала в темноте по роще, находящейся неподалеку от зала, и недоумевала, что за напасть свалилась на Валинор.

А в том, что это — именно напасть, не было никакого сомнения. Она видела, как духи Ветра с плачем пронеслись над ее головой в едва-едва светящемся небе; услышала печальный шепот деревьев, оставшихся без света, а значит — и без еды; да и потом, только дурак не догадался бы, что дело худо, если бы на его мир внезапно упала тьма.

Ваниэ было жутко, но она старалась не паниковать. В моменты сильной опасности страх будто бы отключался в ней, и она начинала думать. Вот и сейчас девушка лихорадочно соображала, что же ей предпринять и как выбраться из рощи.

На свое счастье, вскоре она заметила впереди маленький огонек и поспешила к нему. Он оказался в руках у невысокого темноволосого мальчика в длинной серой рубахе. Несмотря на кажущуюся юность, глаза у ребенка были не по-детски проницательными и очень темными, почти черными. Амариэ поняла, что перед нею кто-то из майар, и склонила голову в знак приветствия:

— Здравствуй, добрый дух.

— Здравствуй, девушка, — ответил мальчик, высоко поднимая фонарь. — Кажется, тебя-то я и ищу. Ты потерялась?

— Да, — ответила ваниэ. — Я потерялась. Ты ведь покажешь мне дорогу, если тебе не трудно?

— Более того — я проведу тебя по ней, — маленький майа тепло улыбнулся. — Если ты, конечно, пойдешь со мной.

— Разумеется, я с тобой пойду.

Мальчик кивнул и взял ее за руку. Ладонь у него была теплая и крепкая.

Как ни странно, но очень скоро они вышли к тропе. Мальчик повернулся к Амариэ; его темные глаза сверкнули.

— Ты не знаешь, что случилось? — спросила у него девушка. — И да, кстати, как твое имя? Прости, что не спросила его сразу.

— Ну, — майа призадумался, — на первый вопрос я тебе отвечу не сразу, если вообще отвечу, а вот на второй... Называй меня просто Олорин. Вообще, у меня есть и другие имена, но, думаю, в твоих устах именно это будет звучать наилучшим образом.

— Хорошо, — кивнула ваниэ. — В таком случае, я просто Амариэ. Только у меня нет других имен.

Они прошли по тропе вниз и уже почти приблизилсь к Залу, как вдруг из кустов навстречу им выскочила небольшая темная фигура.

— А! — воскликнула Амариэ. Олорин от неожиданности выронил фонарь; свет в нем заметался и едва не погас. Темная фигура, войдя в круг света, оказалась никем иным, как Финдарато Инголдо. Руки и лицо у него были исцарапаны, а плащ в нескольких местах порвался. Увидев свою возлюбленную в сопровождении майа, нолдо едва не лишился чувств от радости. Он в мгновение ока оказался рядом с Амариэ и заключил ее в объятия — такие крепкие, что ваниэ едва не задохнулась.

— Эй, ну ты чего, — она ласково потрепала его по голове. Олорин смотрел на них и улыбался, но его улыбка не была улыбкой радости. Скорее наоборот — в ней сквозило что-то тревожное и недоброе.

— Ты не представляешь, как я перепугался, — выдохнул Финдарато, прижимаясь к подруге. — Мало того, что свет погас, а тут еще и ты куда-то пропала. Я всю гору излазил, светильник у меня перегорел, я свалился в какие-то кусты... Скорее пойдем отсюда. Дядюшка Нолофинвэ вряд ли успел уйти далеко.

— Если бы не вот он, — девушка указала на молчаливо стоящего рядом майа, — то я бы вряд ли нашла дорогу. Так бы мы и блуждали до сих пор по этому лесу. Знакомься, Финдарато, это Олорин. Олорин, познакомься, это Финдарато.

— Очень приятно, — мальчик протянул нолдо небольшую, но уже крепкую кисть с длинными пальцами. — Надо полагать, что теперь все довольны и счастливы?

— Прости, я не успел поблагодарить тебя, — извинился элда. — Правда, я был настолько испуган, что толком не мог ни о чем думать. Большое спасибо, что помогаешь нам.

— Да не за что, — улыбнулся дух. — Ежели что-то вдруг стрясется — зовите меня. Я всегда помогу.

* * *

— Так ты идешь с ними?

— Да.

Они вдвоем стояли на балконе небольшого здания в Тирионе и смотрели на то, как на площади внизу гудит взволнованная толпа. Прошло около месяца с тех пор, как погасли Древа, а сыновья Фэанаро нашли своего отца лежащим на полу без сознания в вязко хлюпающей темной луже. Чуть поодаль лежало еще одно тело, бездыханное, с разбитой головой, из-под которой и натекла, (как оказалось) кровь. Это был король Финвэ.

Никто не знал наверняка, что именно убило его, но имя "Моргот" с тех пор звучало повсюду. Его произносили шепотом и вслух; казалось, его дух незримо витает над Валинором, несмотря на то, что сам Темный был уже далеко отсюда. Валар не отвечали, когда к ним обращались. Убитые горем, Стихии оплакивали Древа, и воздух звенел от их нескончаемого мелодичного стона.

Тот, кто хотя бы раз видел Стихию в истинном обличье, не забудет этого никогда. Огромная, словно сотканная из тумана фигура, стоящая над тобой, будет смотреть на тебя своими светящимися, нездешними глазами, а за спиной ее будут развеваться огромные, свитые из тысячей сполохов белого пламени, крылья. Пламя будет повсюду; оно будет стекать по телу фигуры и ее одеянию; оно будет лизать землю около ее ног, близлежащие деревья или постройки — но соприкосновение с этим огнем не даст ожога. Случайно сунувший в него руку ощутит лишь легкое покалывание, похожее на тысячи крошечных электрических разрядов, не способных убить или поранить.

Никто не удивился, когда подобная фигура возникла на главной площади в Тирионе. Она была попросту огромна, выше даже самой высокой башни в городе, а пламя, окутываюшее ее, было не белым, а золотым. Голову Стихии венчало подобие короны из того же пламени, а лицо было удивительно гармоничным сочетанием неясных, постоянно меняющихся черт. Запахло озоном; стало легче дышать, и сам воздух сделался словно вкуснее. Эльдар ахнули, сотни возгласов пронеслись над площадью и растворились в золотом сиянии, наполнившем округу. А фигура между тем опустила голову; золотое пламя, окружавшее ее, исчезло, а сама она уменьшилась втрое. Теперь это был просто мужчина огромного роста, в просторном синем балахоне, с удивительно ясными синими глазами. Вместо короны его голову осеняло легкое золотое свечение.

— Повелитель Ветров! — одновременно вырвалось у всех присутствующих на площади. — Величайший из Королей!

Кто-то плюхнулся на колени; впрочем, таких было меньшинство. Остальные просто стояли, запрокинув головы, и в восхищении взирали на явившегося им великого Манвэ, самого Манвэ, Повелителя Ветров и Воздуха, день и ночь сплетающего эелементы в узоры, чтобы ими стало возможно дышать; поющего песни тростнику, и осоке, и зеленой листве; играющего на струнах дождей и бьющего в колокола грома. В Валимаре, в маленьком белом храме, построенном Первыми еще в незапамятные времена, в его честь поставили огромный Громовой колокол — били в него редко, но тот, кому доводилось слышать его звук хотя бы раз, потом не находил себе покоя. Одним из тех, кому довелось собственноручно ударить в него, был князь Нолофинвэ.

Манвэ смотрел на нолдор; нолдор смотрели на Манвэ. Наконец, его уста размокнулись, и низкий голос, похожий на пение тысячи флейт и виолончелей, произнес:

— Я не хочу, чтобы вы ходили туда, Добрый Народ. Останьтесь здесь.

— Но почему?! — крикнул кто-то из толпы. Несмотря на все благоговение, элдар никогда особо не церемонились со Стихиями; впрочем, Стихии не церемонились с ними тоже. — Мы должны вернуть то, что было украдено! Это... это будет неправильно, в конце концов, если мы будем бездействовать!

Судя по голосу, это была неугомонная Нэрвен, младшая сестренка Финдарато. Сейчас она стояла, маленькая, тонконогая и круглолицая, и взирала на Манвэ снизу вверх своими ясными, голубыми, как небо в погожий осенний день, глазами. Необычайно хорошая собой — стройная, с высокой грудью и округлыми плечами, ладная и мягкая, словно сдобная булочка, — младшая из детей Арафинвэ, тем не менее, была чрезвычайно бойким, и, пожалуй, даже командным существом. Ее тоненький, похожий на скрипку, голосок постоянно раздавался то там, то сям, и нолдор постарше хватались за голову — если девчонка уже сейчас так лихо заправляет братьями (всеми, кроме Финдарато) и младшими товарищами, то что же из нее вырастет?!

Манвэ, до этого опечаленный, взглянул на нее и улыбнулся:

— Всему свое время. Только от вас, Добрый народ, зависит то, что будет дальше. Я надеюсь, что вам хватит ума и мужества переждать эти страшные времена, и потом сообща принять верное решение. Не слушайте свой гнев; слушайте милосердие, потому что великодушие присуще вам изначально, а гнев — это то, что, увы, было привнесено после.

— Ты лжешь! — раздался откуда-то еще один голос, надртеснутый и дрожащий. — Ты говоришь неправду сейчас!

Все повернулись туда, откуда он шел. Сквозь толпу, бледный, тощий и похожий на собственную жуткую тень, навстречу Манвэ шел Фэанаро. Его всего трясло; в запавших глазах отражалось страшное пламя; казалось, он вот-вот упадет — однако, король Нолдор и не думал падать. Подойдя вплотную к Манвэ, он остановился перед ним и, задрав голову, крикнул:

— По-твоему, милосердие в данном случае — разумный выход, о Великий? Сидеть и смотреть на то, как этот Враг, это кромешное Ничто распоряжается тем, что принадлежит нам по праву?! И ничего не делать; просто ждать, пока Судьба и Всевышний сжалятся над нами?!

Манвэ печально посмотрел на него, но ничего не сказал. А Куруфинвэ между тем продолжал распаляться:

— Тем более, что я, кажется, знаю, почему ты говоришь так. Да, конечно, — Фэанаро тихо и жутко рассмеялся, — ведь ты приходишься братом ему. Ему, этому вечному ужасу, этому страху, этой ненависти. Тебе жаль его. Ты боишься, что мы причиним ему вред, и потому не пускаешь нас, верно?

Тут даже Манвэ, обычно терпеливый, не выдержал. Его до сей поры спокойное лицо исказилось; в глазах сверкнули молнии, а брови сдвинулись. Он весь потемнел, словно набравшее воду грозовое облако, и пророкотал:

— Тебе не кажется, что ты слишком самонадеян, элда? Причинить вред Темному не так легко, как ты думаешь. Не лучше ли тебе наконец взять себя в руки и прекратить поддаваться страху, что терзает тебя? Поверь, так будет лучше для всех, и для тебя самого — в первую очередь.

— Я не боюсь, — гордо вскинул голову мастер. — Боишься здесь ты, о Великий. Мне же страх неведом. Я потерял слишком много, чтобы чего-то бояться.

— Ты глуп, — лицо Короля совсем почернело, а глаза приобрели очень светлый, почти белый оттенок. Ледяной ветер взметнул волосы и полы плащей стоящих на площади. — Ты настолько запутался в своих страхах и метаниях, что не видишь очевидных вещей. Тем не менее, я скажу тебе, что, несмотря на твои слова о потере всего, ты еще не начинал терять. Ты еще не понял, что ценнее всего; ты нескоро это поймешь. Но я не виню тебя. В конце концов, не я тебя создал.

— Это верно, — отозвался Куруфинвэ. — Не ты меня создал. И не тебе указывать мне, что делать, — как бы ни был могуч ты, Великий, есть на свете сила, что сильнее тебя, есть То, что сильнее всех Стихий и Времени вместе взятых. Я лишь хочу освободить то, что было создано во славу Его, и никто — даже ты, Великий! — не сможет мне помешать!

— Дело твое, — вздохом отозвался Манвэ, и всем показалось, будто бы тысяча ветров вздохнула разом. — Ты говоришь верные вещи, только вот смысл у них — искажен. Не буду тебе мешать, заблуждайся и дальше. Только знай — я против того, чтобы ты вел невинные души в земли, полные смерти и тьмы. Я против того, чтобы ты шел туда сам. Если вы все же решитесь пойти, ни помощи, ни поддержки от нас не ждите. Я все сказал.

И, произнеся эти слова, Манвэ взмахнул рукой и рассыпался на тысячу ярких золотых искр. В воздухе разнеслось благоухание. Нолдор неуверенно переглянулись между собой. Один Куруфинвэ оставался непреклонен.

— Вы слышали, что он сказал? — крикнул он, взбираясь на поставленную на попа бочку. — Он не собирается нам помогать; но нам и не нужна его поддержка! Мы и сами справимся не хуже любого из Валар! Я уверен, мы сможем, мы сумеем это сделать, — нет таких вещей, которые наш разум не мог бы постичь! Вместе мы сделаем это, мы повергнем Врага, мы найдем способ его перехитрить, и сами Валар восхитятся нашей силой и нашим умом!

Он говорил еще долго. Его речь была полна страсти, а глаза, сменившие цвет с серого на темно-синий, отражали огонь факелов. И нолдор верили ему, — им казалось, что у них и впрямь достанет силы на то, чтобы перехитрить самого Моргота, им льстило то, что Фэанаро называл их "великим, избранным народом", который не нуждается ни в чьей помощи и никого не боится — кроме, разве что, самого Единого. Когда речь была, наконец, закончена, изо всех уст вырвался единый восторженный рев, а затем площадь потонула в звоне металла — эльдар били мечами о щиты. Доверишили картину жуткие пляски — опьяненные сознанием своего величия нолдор принялись танцевать, взявшись за руки, неистово кружиться и подскакивать; многие рвали на себе одежду и испускали воинственные крики. Фэанаро стоял на возвышении, как изваяние, и тени, ложась на его лицо, создавали калейдоскоп из причудливых узоров.

— Клянетесь ли вы, что вернете Сокровище любой ценой? — крикнул он.

— Клянемся! — ответили нолдор.

— Клянетесь, что пойдете за мной до конца?

— Клянемся!

— Клянетесь, что убьете любого, кто встанет на пути между вами и Сокровищем?!

— Клянемся!

Заиграла волынка; на площади началось нечто совершенно невообразимое. Народ, носивший прозвище Мудрых, сейчас меньше всего походил на них. Нолдор бесновались, как неразумные дети. Финдарато, стоявший на балконе, с ужасом смотрел на все это. Его возлюбленная, бывшая рядом с ним, крепко обнимала его сзади и гладила по голове, не давая заплакать.

— Я должен с ними пойти, — прошептал он, стискивая ее руку. — Должен же среди них быть хоть кто-то здравомыслящий. Хоть кто-то, кому жажда мести не затуманила разум до потери всякого человеческого облика.

— Я пойду с тобой, — решительно заявила ваниэ. Финдарато медленно повернулся к ней:

— Ты правда этого хочешь? Может быть, тебе лучше остаться здесь? Я так боюсь за тебя.

— Нет, — Амариэ покачала головой. — Я не смогу отпустить тебя одного. Ты там совсем затоскуешь без меня; уж я-то знаю. Пожалуйста, позволь мне пойти с тобой. Я буду согревать тебя, когда тебе будет холодно; я буду лечить тебя, если ты поранишься, я буду петь и плакать вместе с тобой, когда тебе станет грустно. Пожалуйста, позволь мне пойти.

Финдарато смотрел на нее с грустью и нежностью.

— Ты прекраснейшая из всех дев, которых мне доводилось встречать, — сказал он, беря ее руку и зарываясь в нее лицом. — Если ты пойдешь со мной, я обещаю, что буду защищать тебя от всего. Не смотри, что я маленький и мечом владею плохо, — если ты будешь рядом, я ничего не испугаюсь, вот увидишь. Я стану лучшим из лучших ради тебя. Только люби меня, пожалуйста. Не бросай. Я и впрямь с ума сойду, если тебя не будет рядом.

С этими словами нолдо потянулся к ней навстречу; их губы соприкоснулись и спустя мгновение слились в поцелуе. Это было странно — наблюдать ревущую толпу внизу и целующуюся на балконе светловолосую парочку.

— Пользуясь случаем, хотел спросить, — сказал Финдарато, когда они с Амариэ закончили целоваться. — Прости, но мне нужно выяснить это сейчас.

Девушка вопросительно на него посмотрела. Инголдо собрался с духом и выпалил:

— Скажи, это правда, что у вас с Майтимо... ну, что вы собирались пожениться?

— Да, — ваниэ слегка опешила от подобного вопроса но, тем не менее, ответила. — Да, мы собирались пожениться, но дело не дошло даже до помолвки. Его отец был против, насколько мне известно. Хотел, чтобы тот женился только на нолдиэ. В общем, ничего у нас не вышло.

— Ты еще любишь его? — продолжал допыываться Финдарато. Амариэ недоуменно на него посмотрела:

— Нет, а с чего ты решил? Если бы я любила его, я бы не была сейчас с тобой. Зачем ты задаешь такие вопросы?

— Прости, — нолдо виновато опустил голову. — Просто Майтимо... Он во время праздника подошел ко мне и принялся выяснять отношения. Я подумал, что там все серьезно, а я, выходит, чужую невесту увел... ну и.

— Глупости, — встряхнула волосами Амариэ. — Ни у кого ты меня не уводил. Хватит верить всякой чепухе. Мало ли, что Нэльо тебе скажет? Может быть, ему отец разрешил, а он теперь бесится, что я не стала ждать, пока он, наконец, решится сделать мне предложение...?

Финдарато немного помолчал, опустив взгляд. Затем поднял на возлюбленную ставшие совершенно отчаянными голубые глаза и спросил:

— Но почему же ты не стала ждать? Почему ты решила быть со мной? Чем я лучше?

— Просто Нэльо я не люблю, — ответила девушка, глядя ему в глаза. — А тебя люблю. Вот и все. Хватит меня ревновать.

Финдарато ничего не ответил — только зажмурился и, закусив губу, прильнул к ней.

* * *

Никто не ожидал, что все будет именно так.

Когда король Арафинвэ и его подданные, идущие позади всех, вошли в Гавани, их встретила зловещая тишина. На улицах не было ни души. Нолдор шли, притихшие и напуганные этой тишиной, ежесекундно оглядываясь вокруг, словно боясь, что вот-вот на них выскочит нечто страшное. Нечто не выскочило, но, дойдя до причала, эльдар поняли наконец, в чем дело.

Всюду была кровь. Кровь — и вповалку лежащие друг на друге тела. Нолдор застыли в ужасе; кто-то пронзительно вскрикнул — многие из народа Арафинвэ, подобно их князю, имели жен из телери. В мгновение ока стала понятна воцарившаяся в Гаванях тишина. Возможно, оставшиеся в живых Мореходы попрятались кто куда и теперь не желали выходить, но это было, в сущности, неважно.

— Этот полоумок уплыл без нас, — послышался чей-то надломленный, хриплый голос. Арвфинвэ и его спутники разом повернулись в ту сторону, откуда он шел. Сам Нолофинвэ стоял перед ними, опершись о колонну; его лицо не выражало ничего, кроме усталого отчаяния.

— Это... он сделал? — полушепотом спросил золотоволосый князь. Нолофинвэ кивнул:

— Он самый. Чтоб ему, псу вероломному, не доплыть.

Однако, подумав, добавил:

Впрочем, нет. Пусть уж лучше он доплывет. Скорей всего, потом отправит с кораблями кого-то из своих.

— Зная, какой ценой достались эти корабли, — Арафинвэ вздрогнул, — я на них не сяду.

— Тогда скажи мне, как ты собираешься добираться. Может быть, пешком, по льду? — ехидно поинтересовался у него брат.

— Я вообще никак не собираюсь добираться. Я иду назад, — тихо ответил золотоволосый князь. Нолофинвэ горько усмехнулся:

— И это все, на что ты способен? Вернуться назад и жить прежней жизнью после всего, что было сделано?

— Сделано не нами. Фэанаро наш брат; но мы к нему не привязаны. Мы не обязаны отчитываться за его промахи. И останавливать его — тоже не обязаны.

— А наш отец, Арафинвэ? Как же наш отец? Разве ты простишь Морготу его смерть? И даже не попробуешь отомстить?

— Месть бессмысленна. Как и все, что мы затеяли. Здесь уже и так слишком много крови, а будет — еще больше. Я не желаю убивать себе подобных. И не понимаю, зачем ты так рвешься туда, где тебе придется это делать.

— Я обещал помочь ему. Все-таки, несмотря на все ужасы, им совершенные — он мне брат. И я не могу бросить в беде ни его самого, ни его детей.

— Он сам выбрал эту беду. Он мог не торопиться. Мог подождать и выбрать более мудрое решение, однако предпочел идти напролом. Ноло, послушай меня, не дури. У тебя тоже есть дети. С ними может случиться все, что угодно. Если уж идешь ты сам — то пусть хотя бы дети останутся.

— Вообще-то, — раздался из-за спины Арафинвэ чей-то звонкий голос, — я все равно собираюсь пойти за дядюшкой Ноло, даже если ты за ним не пойдешь, отец. Прости, но в этом случае я не разделяю твою позицию.

Арафинвэ открыл было рот от неожиданности, а его старший отпрыск, тем временем, вышел вперед и, окинув взглядом собравшихся, продолжил:

— Я приношу свои извинения за столь неожиданную дерзость. Просто не могу молчать. Дядюшка Ноло, — он умоляюще посмотрел на Второго князя, — возьмите меня с собой, пожалуйста. Пусть отец не идет, он, должно быть, и впрямь нужнее здесь, ведь есть и те, кто не смог пойти и остался. Но мне нужен этот поход. Я сердцем чувствую, что нужен. Вам наверняка понадобятся целители... да и архитекторы — тоже, а я как раз захватил с собой все чертежи, которые у меня есть.

— Финдарато, — Арафинвэ с укоризной посмотрел на сына. — Хоть ты-то меня не убивай. Мало мне Фэанаро, теперь еще ты рвешься Эру знает куда. Ты ведь даже драться-то толком не обучен. Какой тебе поход?

— Отец, я должен, — маленький архитектор был настойчив, как никогда. — Я чувствую, что мне надо туда, понимаешь? Помнишь, как ты говорил мне, чтобы я слушал свое сердце?

— Помню, — вздохнул Арафинвэ. — Ноло, что ты скажешь на это?

— Я ничего не имею против, — пожал плечами тот. — Только я, пожалуй, тоже не понимаю, что Финдарато забыл в этом походе. Уж кому оставаться- так это ему. У него здесь подруга...

— Я тоже с ним иду, — Амариэ вышла вперед и, подойдя к возлюбленному, взяла его за руку. — Ни за что его не оставлю.

— И я, и я его не брошу! — крикнула Нэрвен, выбегая из-за спины отца и беря брата за другую руку. — Как хотите. Хоть связывайте — убегу следом.

— Ну, тогда уж и мы с ним, — Артаресто, Ангарато и Айканаро один за другим вышли к брату — все выше его едва ли не на голову, — и встали за его спиной. Тут Арафинвэ не выдержал, и, чуть не плача, воскликнул:

— Куда же вы собрались?! Вот так, все разом? Оставляете меня одного?

— Не бойся, отец, — улыбнулся Айканаро. — Говорят, что светловолосым везет больше. Так вот — пусть нам повезет.

— Да, пусть нам повезет! — поддержала его Нэрвен. Арафинвэ, уже не сдерживая слез, подошел к ней и крепко ее обнял.

— Береги себя, мой храбрый воробушек, — сказал он, целуя ее в лоб. — И вы, ребята, тоже себя берегите. Вам непременно должно повезти.

Так разошлись два клана Нолдор, и Арафинвэ со своими подданными вернулся в Тирион, а Нолофинвэ похоронил убиенных в Гаванях и двинулся дальше, к побережью — ждать вестей от Фэанаро.

Однако, прежде чем они приблизились к воде, случилось еще кое-что непредвиденное.

Когда эльдар уже почти вышли из Гаваней, внезапно подул сильный ветер. Подруга Финдарато, идущая рука об руку с ним, вдруг вздрогнула и прижалась к нему.

— В чем дело? — спросил у нее нолдо.

— Ничего-ничего, все в порядке, — ответила Амариэ, но ее глаза продолжали сохранять настороженное выражение. — Мне почудилось, что кто-то меня зовет.

Они шли последними. Когда все уже вышли из Гаваней, Финдарато и Амариэ на мгновение задержались под аркой, от которой на песчаный пляж спускались мраморные ступени. Сердце у нолдо отчего-то ныло. Он повернулся к возлюбленной и посмотрел ей в глаза:

— Скажи мне, ты точно хочешь пойти за мной? Ведь еще не поздно вернуться назад.

— Я пойду, — лицо ваниэ дрогнуло, но через секунду снова приобрело спокойное и решительное выражение. — Я точно хочу пойти. Там будешь ты. Значит, я тоже должна там быть.

И, сказав так, она собиралась было прильнуть к Финдарато, чтобы поцеловать, — но не тут-то было. Чей-то оклик, раздавшийся из-за спины, заставил ее обернуться.

— Стой! — Олорин, несшийся к ней со всех ног; споткнулся и едва не упал, но удержал равновесие и продолжил бег. — Стой, кому говорят!

Он подбежал к слегка опешившим Финдарато и Амариэ и остановился рядом с ними, переводя дыхание. Затем поднял голову и выдохнул:

— Я хотел сказать... Финдарато, прости, я должен сказать это сейчас. Только не обижайся, пожалуйста.

— С чего я должен обижаться? — нолдо нахмурился. — Что-то стряслось? Говори же.

— Я хотел сказать, — майа взглянул на стоящую рядом с ним ваниэ, — что Амариэ не пойдет с тобой. Ей туда нельзя.

— Но почему?! — взвилась девушка. — Почему нельзя?! Ты что, тоже считаешь меня слабой и ни на что не годной?!

— Спокойно, — Олорин выставил вперед ладонь. — Не сгущай краски. Дело не в твоей слабости, а в том, что тебе просто туда нельзя. Нельзя, понимаешь? Ты нужна здесь.

— Чем я могу пригодиться здесь? — воскликнула Амариэ, чуть не плача. Финдарато стоял молча, но на его лице за это время сменилась целая гамма эмоций. Здесь были и разочарование, и обида, и гнев, и какое-то странное, отрешенное спокойствие. Затем он поднял голову и тихонько коснулся локтя возлюбленной.

— Амариэ, — позвал он. Девушка повернулась к нему. В ее глазах стояли слезы.

— Я хочу пойти с тобой, — всхлипнула она. Сейчас она напоминала капризное дитя, которому не дали любимую игрушку. — Я не должна оставаться здесь. Я хочу быть рядом с тобой. Финдарато, скажи ему, что я не останусь.

Нолдо продолжал смотреть на нее, но ничего не говорил.

— Ну что ты молчишь?! — воскликнула девушка. — Что ты молчишь? Неужели ты тоже хочешь, чтобы я осталась?

В ответ Финдарато шагнул к ней и крепко ее обнял. Его лицо ткнулось ей в плечо. Затем он поднял глаза на Амариэ и тихо произнес:

— Пожалуйста, постарайся простить меня.

И в следующий момент поцеловал ее.

Их губы соединились в последний раз. Они долго стояли неподвижно, не желая отпускать друг друга, — но потом, пусть нехотя, им пришлось разжать объятия. Финдарато стоял, держа свою возлюбленную за руку, и смотрел на нее. По его щекам струились слезы.

— Я знаю, что так надо, — прошептал он. — И ты, ты тоже знаешь это. Пожалуйста, прости меня. И — помни. Мне неважно, выберешь ли ты кого-то другого, или же останешься верна мне. Просто помни. И я буду помнить. Это единственное, что мы можем сделать.

— Ты идиот, — сквозь слезы произнесла ваниэ. — Вот так просто берешь и отказываешься от меня. Как ты можешь говорить, что я найду кого-то другого?

— Я клянусь, что не возьму в жены другой девы, — Финдарато посмотрел на нее с горечью и нежностью. — Но ты — женщина. Как я могу требовать того же от тебя?

— Я назло тебе не буду ни с кем, — ответила Амариэ. Затем, вытерев рукавом слезы, зачем-то полезла в заплечный мешок, и спустя мгновение достала оттуда какой-то сверток.

— Возьми, — сказала она, протягивая его Финдарато. — Все собиралась отдать, и забывала. Теперь не забыла.

Финдарато нерешительно принял сверток и развернул его, а развернув — ахнул. Затем осторожно расправил большое полотнище и набросил его на плечи.

— Какой теплый, — произнес он, кутаясь в плащ. — И какой легкий. Только вот жаль, что тут так темно. Я не могу определить его цвет.

— Он зеленый, как трава, — мягко и грустно отозвалась Амариэ. — Как изумруды с Суле-Инга. Тебе должно понравиться.

— У меня тоже есть кое-что, — нолдо порылся в кармане и вытащил оттуда маленький мешочек. — Вот. Делал к свадьбе, вот только будет она, судя по всему, еще нескоро.

В мешочке оказался изящный перстень с небольшим блестящим треугольным камешком. Амариэ долго вертела его в руках, не решаясь надеть, и в конце концов надела на безымянный палец левой руки. Затем они с Финдарато обнялись, и долго стояли так, пока Олорин, все это время молча наблюдавший за происходившим, не дотронулся до плеча ваниэ и не произнес:

— Пора.

— Пора, — взохнула та. — До свидания, Финдарато. Я обещаю всегда помнить тебя.

— До свидания, Амариэ, — отозвался тот. — Я говорю "до свидания", а не "прощай", потому что надеюсь вернуться. Я правда очень надеюсь вернуться.

И, сказав так, он медленно повернулся спиной к оставшимся стоять под аркой ваниэ и Олорину, и начал спускаться по лестнице. Амариэ смотрела ему вслед до тех пор, пока его маленькая, устало бредущая фигурка не скрылась из виду за прибрежными валунами. Только тогда девушка позволила себе отвернуться и, сев на мостовую, тихо заплакать.

— Не плачь, — сказал Олорин, присаживаясь рядом с ней. — Я знаю, сейчас мои слова, скорее всего, будут бесполезны, но я правда хочу попросить тебя, чтобы ты не расстраивалась. Все будет хорошо, вот увидишь. Все будет настолько хорошо, что ты даже не поверишь, что это происходит на самом деле.

— Ничего уже хорошо не будет, — сквозь слезы ответила Амариэ.

— Пойдем, — майа поднялся на ноги и тронул ее за плечо. — Если ты думаешь, что сможешь просидеть здесь и проплакать до скончания веков, то ты ошибаешься. Я, вообще-то, не просто так тебя оставил.

— А зачем же? — от удивления ваниэ даже перестала плакать, и подняв голову, посмотрела на Олорина.

— Пойдем со мной, и ты все увидишь сама, — многозначительно улыбнулся майа.

* * *

Он всегда хотел самую лучшую.

Даже сейчас какой-то частью своего существа он продолжал верить, что глубоко-глубоко внутри она все еще та же идеальная возлюбленная, которой он Ее представлял.

Но это было не так.

Это было лучшее соитие за всю историю его бытия. Искры и молнии летали вокруг них, и сама земля гудела, когда они сливались воедино. Он хохотал, запрокинув голову, и Она вторила ему своим визгливым, совершенно не женским, смехом, — пока, наконец, момент их соединения не был завершен ярчайшей вспышкой. Вечность спустя, открыв глаза, он перевел взгляд на Нее. Она стояла перед ним, обнаженная и прекрасная, и ее живот на глазах раздувался, принимая устрашающие размеры. Он радостно улыбнулся — свершилось! — а Она, плотоядно облизнувшись, протянула к нему тонкую руку и пропела:

— Дай мне то, что у тебя в руке, любимый, и я смогу родить тебе чадо.

При упоминании о Камнях его ладонь, о которой он успел позабыть, отозвалась ноющей болью. Он с трудом разжал пальцы. В его окоченевшей, скрюченной руке лежали три сияющих орешка, таких невинных, таких прелестных, что его глаза, никогда не знавшие слез, невольно зачесались. Он вспомнил, как когда-то давным-давно на него смотрел Фэанаро, — тогда, когда еще не подозревал о его истинной сущности, и с интересом внимал всему, что Темный ему рассказывал. Глаза у него были точь-в-точь как эти орешки, — такие же светлые, сияющие и наивные, пронзительные в своей чистоте. Затем он посмотрел на Нее. Она стояла, глядя на него своими пуговичными глазами, и ему внезапно стало мерзко от ее алчного вида, — если Стихии вообще могут испытывать отвращение.

— Прости, — глухо, через силу выводя слова, ответил он. — Я не отдам тебе Орешки. Они не для тебя. Они нужны мне, чтобы осветить дорогу детям. Моим детям.

Слово "моим" он подчеркнул, давая понять Ей, что Она здесь, в общем-то, и ни при чем — он сам сотворил ее, сам влил в нее жизнь, сам привел ее к этим злосчастным Древам, чтобы она, напитавшись их соком, смогла зачать. Она зашипела и ударила его по руке, — но он не выронил орешки, только крепко сжал кисть, а затем, размахнувшись, кулаком заехал Ей по скуле.

Раздался страшный крик; Она, отшатнувшись, сначала схватилась за пораненную щеку, а затем, повернувшись к нему, встала на четвереньки, подобралась, как кошка, и выбросила из-за спины две лишние пары рук. Теперь, тощая, с раздувшимся животом, передвигаясь на восьми конечностях, Она напоминала гигантского паука. Приглядевшись, он понял, что это и есть паук, — огромный, серый, с лоснящейся шкурой, он неумолимо приближался к нему. Он сделал шаг назад и оперся спиной о дерево.

— Отдай, — не то просипела, не то пробулькала Она.

— Обойдешься, — огрызнулся он. В следующий момент липкая нить, вылетевшая неизвестно откуда, обвила его запястье и с силой дернула. Он вскрикнул и упал на четвереньки, но Камни из руки не выпустил, а Она, торжествуя, выпустила еще одну нить, которая обвилась вокруг его талии, и с урчанием поволокла его к себе.

Он мельком вспомнил, что паучихи съедают своих самцов после спаривания. Это всегда казалось ему забавным, но только теперь до него дошел смысл этой маленькой — шутки? Нет, предостережения. Она и впрямь собиралась съесть его. Когда ее торжествующее лицо с разинутой пастью и глазами-бусинами было уже совсем близко, он понял, что надо что-то делать.

А в следующий момент закричал.

От этого вопля задрожала земля; с гор, грохоча, покатились камни, а деревья изогнулись под немыслимыми углами, а некоторые и вовсе сломались. Она задержалась, недоумевая, что же произошло — а из-под земли, тем временем, в нескольких местах вырвались языки огня, и огромные пылающие фигуры, сомкнувшись в круг, хором приветствовали своего повелителя.

Он был спасен.

* * *

— И еще одну, — сказала женщина, оплавляя низ у свечи и ставя ее на небольшой каменный приступок.

Был май, и в открытое окно башни задувал свежий ветер с моря. Улицы Альквалондэ с утра были полны народу, — все спешили кто куда, на ярмарку или в гости, и воздух звенел от веселых, летящих ввысь голосов. Она выглянула в окно, глубоко вдохнула и улыбнулась. Вот уже несколько столетий она следила за этим маяком, каждый день исправно зажигая на нем все новые и новые свечи, подписанные именами ее близких, друзей и просто знакомых. У каждого имени была своя история и свой образ, и она верила, что свечи, зажигаемые ей в маленькой комнате на верхнем этаже маяка, помогут тем, кого она помнит и о ком просто слышала от кого-то, вернуться домой невредимыми.

И многие возвращались. Возвращались, пройдя сквозь смерть, и обнимали своих жен, и смотрели в глаза детям, выросшим в их отсутствие. Для некоторых душ, впрочем, было недостаточно простого желания или доброго слова, — так было, например, с Куруфинвэ Фэанаро, который и по сей день находился в Мандосе — слишком много крови было на его руках, и всей памяти о нем было недостаточно, чтобы его вернуть. Но родственники и дети ушедших продолжали приходить на маяк, и просили ее зажечь свечу для умершего или находящегося в изгнании, — и она зажигала, и если свеча перегорала — меняла ее. Больше трех тысяч свечей горело в комнате на маяке; они стояли на полу, на каменных столах, на приступках, на полках, — а сверху, с потолка, спускались тонкие серебряные нити с нанизанными на них хрустальными колокольцами. Хранительница свечей спала на небольшом ложе, сооруженном для нее под окном, на невысоком помосте. Больше в комнате ничего не было.

Когда-то она была милой девочкой с остриженными чуть ниже плеч вьющимися волосами, легкая на подъем и всегда готовая смеяться. Но теперь девочки больше не было. Вместо нее была высокая, худощавая женщина с глубоко запавшими зелеными глазами и толстой косой до самых пят, — она не стригла волосы с тех пор, как Нолдор ушли в Исход. Под крышей ее башни гнездились маленькие белые совы, и она знала их всех по именам, и разговаривала с ними, как если бы они были людьми. Народ Альквалондэ считал, что она немного тронулась умом за все годы, проведенные в башне.

— Говорят, — рассказывали телерийские матери своим сыновьям, — что она ждет возлюбленного, который много веков назад ушел на войну, и все никак не может его дождаться. И она не дождется его, пока мир не изменится — а изменится он еще ой как нескоро...

И мальчики слушали и запоминали, и, многие, возмужав, пытали счастья в башне, — но каждый из них возвращался ни с чем. Не так давно у студентов Альквалондэ даже появилась традиция "хождения на маяк", которой обычно посвящали первый день лета. Заключалась она в том, чтобы подняться по крепкому плющу, увивающему маяк по самую крышу, и, заглянув в окно башни, увидеть ее загадочную обитательницу. Не все отваживались на это. Обычно самые смелые (и самые легкие) студенты, поколебавшись, все же лезли на маяк, — но либо останавливались на полдороге, испугавшись, что плющ их не выдержит, либо все-таки долезали до окна и заглядывали в него. Когда смельчак возвращался, товарищи обступали его и начинали расспрашивать:

— Ну что, как? Видел ее?

— Ага, видел, — отвечал воодушевленный вниманием студент, — у нее глаза, как у кошки, светятся.

— Да все ты врешь! — возмущались товарищи. — Как у обычной женщины могут светиться глаза?

— А она не обычная женщина, — парировал смельчак, — она особенная. Вот ее в башне и держат, чтобы не удумала чего.

Обитательница башни, слушая их разговоры из своего окна, обычно тихо смеялась, а иногда — сбрасывала сверху что-нибудь вкусное, вроде леденцов или крошечных печений в бумажной обертке. Студенты чрезвычайно радовались таким подаркам и, запрокинув головы вверх, кричали:

— Спасибо!

Так проходили день за днем, год за годом, век за веком. Она уже и забыла думать о том, что может быть какая-то другая жизнь. Но однажды, проснувшись утром, она поняла, что воздух пахнет по-другому. Как именно — она еще не поняла, и поэтому не стала волноваться раньше времени, а тихо встала, приготовила завтрак в нижней комнате, поела и отправилась наверх — проверять свечи, зажигать погасшие и менять догоревшие. Лишь к вечеру осознание накрыло ее. Она тихо вскрикнула и осела на пол, держась за сердце. А спустя мгновение — обняла колени и навзрыд заплакала.

Ее возлюбленного больше не было.

По полю, покрытому густой высокой травой с виднеющимися в ней редкими васильками, медленно брел одинокий мужчина небольшого роста. Весь его вид говорил об усталости и пережитых трудностях, — сведенные плечи, угрюмое выражение на худом лице с резко обозначенными скулами, слегка прихрамывающая походка. Его длинный зеленый плащ, волочащийся за ним по земле, был изрядно потрепан и в нескольких местах порван. Перевалив через небольшой пригорок, он остановился. Сил оставалось мало. Он пришел сюда издалека и толком ничего не помнил. Очнувшись однажды на мягкой зеленой лужайке в прекрасном лесу, скорее напоминающем сад, полном чудесных растений и светящихся золотых цветов, он понял, что надо идти. Ему бы задержаться в том лесу на подольше, чтобы как следует отдохнуть, набраться сил — но он предпочел отдыху утомительный поход через поля и горы, по выжженным пыльным дорогам, вдоль звенящих ручьев и блестящих на солнце рек. Он плохо помнил, кто он; не помнил даже своего имени — ему было известно только то, что где-то его ждут. Кто-то, возможно, даже не один, хочет, чтобы он вернулся, и поэтому надо идти. Судьба была благосклонна к нему — несмотря на то, что стояла поздняя весна, в траве вдоль дорог и под сенью лесных чащоб было полно дикой клубники; пару раз он находил еду, специально оставляемую для путников в небольших домиках на высоких шестах вдоль главных трактов. А однажды молодой земледелец, везший товары в город, остановил свою повозку рядом с ним, и, наклонившись к нему, весело спросил:

— Эй, братишка, куда путь держишь?

Мужчина поднял на него усталые голубые глаза. Он не помнил имени места, в которое идет, и поэтому просто махнул рукой, — дальше по дороге.

— Все понятно, — кивнул возница, — значит, в Тирион. Садись, подвезу.

И, помогая своему попутчику забраться в повозку, кинул сочувственный взгляд на его усталое лицо, украшенное несколькими шрамами, и вздохнул:

— Эк тебя потрепало. Ты откуда такой будешь?

— Неважно, — покачал головой мужчина. — Довези меня до города. Потом я отблагодарю тебя.

— Хорошо, — земледелец был парень толковый, задавать лишних вопросов не стал, и повозка тронулась с места, поднимая пыль.

Он попросил остановить недалеко от города, в поле. Чутье подсказывало, что сейчас ему надо туда. Возница возражать не стал, и остановил повозку в нескольких сотнях футов от Тириона. Он тяжело спрыгнул на землю, и, поблагодарив подвезшего его парня, направился прямо в густые заросли. Земледелец несколько секунд смотрел ему вслед, но ничего не сказал, — только вздохнул и покачал головой.

Сейчас он понял, что силы его на исходе. Он проделал долгий путь; его левая нога, стертая до крови в не слишком удобном кожаном башмаке, сильно саднила; на душе было безразличие и апатия. Сейчас ему хотелось одного — спать. Он уселся в траву, сбросил обувь, и, примяв рукой высокие стебли, положил на них голову. Это был его первый сон с тех пор, как он очнулся.

Его нашла женщина, собиравшая травы на поле. Раздвинув руками пышные заросли, она на мгновение обомлела; собранное ею посыпалось на землю, а затем она опустилась на колени рядом с лежащим в траве и, проведя ладонью по его лицу, опустила голову и молча заплакала.

Она была немолода. Кожа на ее лице была гладкой и нежной, но под большими, блестящими глазами залегли глубокие тени, а сами глаза смотрели горько и устало; в длинных вьющихся волосах светло-русого оттенка наметились серые нити. Уголки рта были опущены вниз. Сейчас она сидела в траве рядом с ним, обессиленная и сломленная, и позволяла слезам свободно катиться по ее лицу, даже не стирая их. Подошедший к ней сзади человек в богатом одеянии, с серебряным ожерельем на шее, вскрикнул и выронил плоскую корзину с только что собранной в нее клубникой. Затем опустился на колени рядом с лежащим и схватил его за руку, не в силах поверить своим глазам, и осторожно, словно боясь повредить, приподнял его за плечи и, взяв на руки, легко поднял. Спящий не пошевелился; его голова безвольно легла на плечо мужчины.

Сидящая в траве женщина тоже поднялась на ноги и последовала за ним. Человек держал свою ношу бережно, его руки чуть тряслись от волнения. По его худому, узкому лицу с длинным носом катились крупные слезы.

Это был Арафинвэ, единственный из оставшихся в Валиноре Трех Князей, ныне вот уже несколько сотен лет бывший королем нолдор. Найденный в траве элда приходился ему старшим сыном.

В Тирионе было тихо, народу на улицах почти что и не водилось. После того, как Феанор увлек за собой своих подданных и подданных своего брата, некогда шумный и веселый город сильно опустел. Никто больше не танцевал на улицах; некому было запускать в небо огненные фонарики, брошенные кузни и мастерские стояли без дела. Детей рождалось мало; да и они не могли восполнить нехватку людей и рабочих рук. Лучшие мастера, лучшие зодчие, лучшие музыканты ушли в Исход, и теперь город постепенно ветшал, увитый паутиной воспоминаний, покрытый серым налетом скорби.

Арафинвэ жил в доме рядом с Центральной площадью. Быстро проскользнув мимо пары-тройки людей, находящихся на ней, он и его спутница очутились на пороге жилища, слабо напоминающего королевское. Это был невысокий особняк из белого песчаного камня, сплошь увитый плющом, с небольшими окнами в темных рамах. Дверь им открыла миловидная женщина небольшого роста, с вьющимися темно-пепельными волосами и круглым лицом с ямочкой на подбородке. При виде короля с драгоценной ношей на руках ее и без того большие, цвета морской воды глаза расширились, брови приподнялись, а рот беспомощно открылся. Она явно не ожидала такой встречи.

— Вот так, — сказал Арафинвэ, прижимая к себе сына, словно боясь снова его потерять. — Только не плачь. Пожалуйста. Постарайся пока не плакать. Наверху должны быть свободные комнаты. Отнесем его туда.

Женщина, глотая слезы, кивнула. Спутница короля подошла к ней и обняла ее.

Это были Эарвен, жена Аравинвэ, королева и лучшая филида тэлери, и Амариэ, некогда носившая прозвище Золотой Цветок, а теперь похожая на большую нахохленную сову.

Арфвинвэ бережно опустил сына на еще не расстеленную постель. Распахнув Финдарато плащ, он ахнул; затем из его глаз заново полились слезы, и король закрыл лицо руками. Некогда красивое и сильное, сейчас тело нолдо представляло собой плачевное зрелище, — бледное, исхудалое, с большим количеством шрамов от зубов и когтей. Шрамы были повсюду — на груди, на животе, на тонкой шее с жалобно торчащим кадыком, на щеке, на переносице... Было видно, что беднягу сильно потрепало; потрепало сильнее, чем можно было предположить.

Вошедшая в комнату Эарвен опустилась на колени рядом с постелью сына, и, взяв его руку в свою, прижалась к ней лбом и закусила губу. Амариэ застыла в дверях, прислонившись щекой к притолоке и зажмурившись. Затем Эарвен очнулась от горького забытья, и, повернувшись к ней, сообщила:

— Надо бы принести мазь. Горячую воду. Много горячей воды. И отвар какой-нибудь. Попроси девушек на кухне, чтобы вскипятили воду. Сможешь?

Ваниэ кивнула и бесшумно скрылась. Арафинвэ и его супруга еще долго сидели рядом со спящим сыном, ничего не говоря. Он был единственным, кто вернулся к ним после стольких лет.

Этим вечером Финдарато не проснулся. Не проснулся он и на следующий вечер, и еще через три дня. Он лежал в постели неподвижно, как восковая кукла, и только слабое дыхание говорило о том, что он еще жив. Арафинвэ все время сидел с ним рядом, не выходя из комнаты ни с тем, чтобы поесть, ни с тем, чтобы помыться. Эарвен и Амариэ приносили ему еду и с тревогой смотрели то на него, то на спящего.

Наконец, через долгих две недели, показавшихся всем вечностью, Финдарато дернулся, глубоко вздохнул и открыл глаза.

* * *

Он поднялся в верхнюю комнату маяка с трудом, подволакивая ногу и время от времени судорожно цепляясь за перила. Услышав шорох сзади, Амариэ обернулась. Инголдо стоял, опершись плечом о косяк, и усталые голубые глаза печально и горько глядели с его сильно похудевшего лица.

У нее опустились руки. Она не знала, что ему сказать — сказать-то, по сути, было и нечего, а прыжок на шею выглядел бы до невозможности глупо. Несколько мгновений они стояли, просто глядя друг на друга, а затем нолдо неловко подковылял к ней и, обняв ее, закрыл глаза.

Она подхватила его ставшее пугающе легким тело и прижалась губами к его виску. Так они простояли некоторое время — ни у Финдарато, ни у его возлюбленной попросту не было сил ни на слезы, ни на долгие объяснения. Наконец, ваниэ отпустила Финдарато, и, проведя ладонью по его всклокоченным, не чесаным с утра волосам, тихо, виновато произнесла:

— Прости, что не пошла с тобой.

— Тебе не за что просить прощения, — нолдо посмотрел на нее, но не улыбнулся и не вздохнул, — его бледное лицо с резко обозначенными скулами оставалось почти бесстрастным — только в глазах на мгновение сверкнула чуть теплая золотая искра — сверкнула и тотчас погасла. — Ты правильно сделала, что не пошла. Твое присутствие было нужнее здесь.

И, окинув взглядом стоящие повсюду свечи, Финдарато впервые за все время улыбнулся.

Они почти не разговаривали ни в этот день, ни в последующие разы, когда он заходил к ней. Каждый слишком привык к своему одиночеству; каждый из них помнил другого другим. Сейчас они были почти чужими друг другу, и, наверное, и Финдарато, и его возлюбленной не раз приходил в голову вопрос: "Что я вообще здесь делаю? Не легче ли бросить все и уйти?"

Но никто не уходил. Память о светлых днях, пережитых вместе, была сильнее холода, воцарившегося между ними сейчас — и лед на сердцах Финдарато и Амариэ начал помаленьку, очень медленно и нерешительно, плавиться. Однажды, уже зимой, когда землю одели туман и промозглые дожди, они впервые попробовали поцеловаться, как раньше. Это оказалось сложно; они оба настолько отвыкли быть близкими друг другу, что их губы никак не желали соприкасаться; когда же они наконец соприкоснулись, сердце Финдарато едва не разорвалось, — настолько силен был его стук. После этого они еще долго лежали на полу башни, и нолдо, понимая, как же ему еще далеко до привычного ощущения себя, беззвучно плакал. Амариэ, преодолев страх (ей все время казалось, что ее поцелуи и ласки будут неуместны и встретят только непонимание) нерешительно дотронулась до его груди. Финдарато в ответ крепко стиснул ее ладонь. Зима пошла на убыль.

Она окончательно сошла на нет в апреле, когда Финдарато принес в башню охапку робких золотисто-белых нарциссов. Амариэ вздрогнула, когда цветы мягко опустились ей на колени, и обернулась. Нолдо стоял перед ней, чуть разведя руки, и выглядел трогательно-беззащитным. Девушка нерешительно взяла его ладонь и провела по ней пальцами:

— Хочешь, я сплету тебе венок?

— Да, — Финдарато кивнул, опускаясь рядом с ней на пол. — Хотя, вообще -то, это я собирался сплести его тебе, но думаю, на двоих здесь вполне должно хватить. В противном случае, мне придется раздеть еще одну полянку.

Ваниэ тихо рассмеялась. Финдарато сделал попытку засмеяться вместе с ней, но закашлялся и грустно заметил:

— Очень жаль, но, кажется, смеяться по-настоящему я разучился.

Амариэ с грустью и нежностью посмотрела на него.

— Мне все равно, — сказала она, заправляя волосы ему за ухо, — умеешь ты смеяться или нет. Я всегда найду, что в тебе любить, даже если все, к чему я привыкла, уйдет из тебя насовсем.

— Да? — вскинул бровь Финдарато. — Даже так? А если, скажем, я покрашу волосы в зеленый, ты тоже будешь меня любить?

— Ты все такой же, — Амариэ улыбнулась и покачала головой. — Знаешь, сначала я боялась, что ты уже не станешь прежним, но теперь я вижу, что мои опасения напрасны.

— Ты была права, когда так думала, — вздохнул нолдо, опуская голову. — Я уже не смогу радоваться так же беспечно, как прежде. Сейчас я пытаюсь вспомнить, каким был до того, как все произошло, но... увы или не увы, у меня не получается стать тем же светлым и чистым существом, которое тебе приходилось знать.

— Но ведь и я другая, — помолчав, заметила Амариэ. — Я тоже другая, разве ты не видишь? Неужели ты думаешь, что я недостойна тебя только потому, что моя боль была слабее твоей?

Финдарато посмотрел на нее, открыв рот от изумления. Ваниэ была готова вот-вот заплакать. И тут, сам не понимая, почему, Инголдо начал смеяться. Смеяться по-настоящему, до колик, захлебываясь смехом и держась за живот. Настал черед Амариэ недоумевать.

— Что с тобой? — спросила она, дотрагиваясь до его плеча. — Ты можешь сказать, что происходит?

— Да ничего, — Финдарато вытер выступившие слезы рукавом и едва подавил начавшийся было очередной приступ хохота. — Неужели ты и вправду считаешь меня таким идиотом, или это ты за годы одиночества свихнулась? Я не обижаюсь, просто не понимаю, как ты могла до такого додуматься.

— А что в этом такого? — Амариэ непонимающе на него посмотрела. — Тебе ведь и впрямь было больно. Я это видела, и мне было стыдно, что я не могу понять тебя, потому что сама подобного не испытывала. Думаешь, почему я молчала все эти месяцы? Да потому, что боялась тебя беспокоить; потому, что не хотела, чтобы ты вспоминал про это, потому, что боялась услышать в ответ: да что ты, женщина, знаешь о боли?!

— Глупая, — теперь нолдо, кажется, и впрямь обиделся. — Я тебе кто, чтобы болью с тобой меряться? Как это вообще пришло тебе в голову?

— Я не знаю, — ваниэ опустила лицо, чтобы возлюбленный не видел ее слез. — Все то время, пока тебя не было, я думала. Сидела здесь и думала. Вот и додумалась. Прости.

Финдарато подполз к ней и обнял ее.

— Ну посмотри на меня, — сказал он, глядя на нее снизу вверх. — Посмотри.

Девушка убрала с лица волосы и посмотрела на него резко зазеленевшими от слез глазами. Сейчас они были зеленей, чем трава, и нолдо поймал себя на мысли, что хочет поцеловать их. Осторожно отодвинув со лба подруги непослушную прядь, Финдарато дотронулся пальцами до ее щеки и тихо произнес:

— Если ты думаешь, что я и впрямь горжусь своей болью, то ты ошибаешься. Я понимаю, что тебе было плохо все это время, и ты навыдумывала себе Эру знает что. Я тоже, представь себе, многое передумал, пока меня не было здесь. Я думал, что, может быть, ты выбросила в воду кольцо и вышла замуж за другого; я боялся, что никогда не увижу тебя больше. Мне много раз предлагали жениться, и я всякий раз отказывался. Да и тебе, я думаю, тоже частенько говорили — брось ты это дело, забудь его, он не вернется, возвращаться не на чем. Так?

— Да, — вздохнула Амариэ. — Все это так. Знаешь, посдедней каплей стало, когда Халлон, тогда еще не женатый, заявился сюда, и начал вещать про то, что -де женится на мне по старой дружбе. Я его чуть не прибила. Он потом долго извинялся, но я до сих пор на него зла. Ладно бы какой -нибудь несмышленыш, которому взбрело в голову покуражиться и покорить красавицу из башни, — а тут мой, по сути, побратим. Это было ужасно. С тех пор я долгое время не выходила наружу вообще. Сидела тут взаперти и плакала. Хорошо, что Скорбящая вовремя послала ко мне Олорина, а то все это могло бы очень плохо закончиться.

— Действительно, это ужасно, — покачал головой нолдо. — А вот я боялся, что ты не примешь меня, такого побитого. Что испугаешься того, что мне приходилось делать. Я ведь убивал. И не раз, и не два, и не десять — это стало моей профессией. Сколько раз мы выслеживали орков и отстреливали их по одному — не счесть. Скольких из них я зарубил собственноручно. Самым страшным было осознавать то, что они, по сути, такие же, как мы — только не верящие ни во что, мертвые внутри. Я до сих пор не могу отделаться от ощущения, что мы убивали своих.

— Я помню орков, — Амариэ вздрогнула. — Когда я была совсем маленькой, мне довелось их видеть.

— Значит, ты понимаешь меня, — Финдарато устало закрыл глаза. — Пожалуйста, прости, что рассказываю тебе это. Я могу не говорить об этом больше, если ты не захочешь.

— Нет, говори, — встряхнула головой Амариэ. — Ты не должен молчать.

— Хорошо, — Финдарато задумался. — Я расскажу тебе все, но попозже и не сразу. Это надо обдумать; оно не расскажется само, просто так.

* * *

Таким образом, прежняя близость между нолдо и ваниэ почти восстановилась. Почти — потому что Финдарато все равно не мог до конца успокоиться. Что-то тревожило его — и это было неудивительно.

Он мало-помалу рассказывал Амариэ и родным о том, что происходило в ним в Средиземье. Рассказывал осторожно, урывками, словно боясь тронуть то, что беспокоило его больше всего. Судя по всему, он не был готов поделиться этим.

Как-то раз они с Амариэ выбрались подышать воздухом на поле за Тирионом. Стоял погожий весенний день, и начинавшая поспевать клубника (в Валиноре она всегда поспевала рано) наполняла воздух своим теплым ароматом. Эльдар, по своему обыкновению, лежали в траве на прихвачанном из дома одеяле, а рядом с ними стояла плетеная емкость с сушеной малиной, в которую они периодически запускали руки. Со стороны все выглядело просто чудесно — солнышко, мягкая высокая трава, два светловолосых миловидных существа, лежащих в обнимку и глядящих в небо.

Однако, на самом деле все было далеко не так просто.

Сегодня Финдарато был особенно откровенен. Судя по всему, он не мог больше молчать. Что-то происходило в его душе; что-то просилось наружу, невысказанное и горькое. В какой-то момент, отвлекшись от болтовни, которой они с Амариэ занимали себя, нолдо внимательно посмотрел на свою возлюбленную. Та ответила ему понимающим взглядом:

— Если что-то тебя мучает, расскажи.

Финдарато долго мялся, не решаясь начать разговор, теребил травинку, хрустел пальцами и ерзал. Но, наконец, ему удалось пересилить себя.

— Как-то раз, — начал он, — мне пришлось сразиться с тем, кто был намного сильнее меня.

История была слишком сложной, чтобы рассказывать о ней вслух. Нолдо выбрал другой способ — передачу образов и ощущений.В данном случае это было лучшим выбором.

Огромный мир предстал перед изумленным взором ваниэ, одновременно знакомый ей и незнакомый. Там было все — и запах соли на морском побережье, и теплый ветер, и шершавая на ошупь кора прибрежных сосен. Там были существа. Другие, незнакомые существа, такие похожие и одновременно не похожие на эльдар.

И там было зло. Теперь это была не просто тьма, непонятное, непостижимое разрушительное нечто, а само зло.

Финдарато пришлось сразиться с этим злом. Со стороны это могло показаться безумием, но у нолдо не было другого выхода. И тут Амариэ впервые увидела отчаяние.

Оно исходило от высокой фигуры в черном — прислужника зла, против которого ее возлюбленный осмелился возвысить голос. Светлые, цвета осенних листьев, волосы духа взметнулись от порыва чужой силы, но сам он остался стоять неподвижно, словно черная колонна. Все слова, сказанные или спетые Финдарато, разбивались об эту твердь, чья непоколебимая мощь держалась на отчаянии. Отчаянии, разочаровании и недоверии. Духа, вставшего на путь зла, когда-то сильно обидели; с его мнением не посчитались, и он удалился, раздосадованный и непризнанный, туда, где его способностям, как ему показалось, найдется применение. Темный был слишком хаотичен для того, чтобы поддерживать порядок, — и его новоявленному ученику пришлось взять на себя эту роль.

Финдарато пытался переубедить его. "Смотри, — говорил он, — есть еще то, во что можно верить. Взгляни, как прекрасно небо, прислушайся, как весело трещит огонь в очаге и журчат хрустальные ручьи. Мы, эльдар, способны чувствовать эту красоту, этот золотистый свет, исходящий от каждого существа, каждого предмета. Мы — несущие этот свет. Неужели ты не хочешь радоваться с нами? Неужели твое отчаяние, твоя боль тебе дороже?"

"Дороже, — отвечал ему слепой, безрадостный голос. — Дороже, потому что эта боль — честна. Потому что вы, эльдар, носители красоты, способны убивать себе подобных и утверждать при этом, что вы чисты. Вспомни Альквалондэ, маленький лжец, вспомни Лосгар. Что красивого ты видишь там? Вы все прокляты; вы сгинете, вы падете, и от вас не останется даже пыли."

И Финдарато захлебнулся собственным дыханием, не зная, что ответить противнику — чувство чужой вины и жалости к совершившим ошибку, было слишком сильно, и смяло его, словно бумажную куклу, и швырнуло на пол, к ногам огненноволосого духа. Тот лишь невесело усмехнулся, и желтые блики на миг озарили его усталое лицо с большим носом и массивным подбородком.

Он был бы красив, этот некто, если бы не печать презрения на его лице.

Затем была волчья яма, в которой Финдарато и его друзья оказались после проигранного нолдо поединка. Среди них был человек, из-за которого, в сущности, и затеялась вся игра, — невысокий, с каштановыми волосами и очень светлыми глазами. Было видно, что он очень привязан к Финдарато, а Финдарато привязан к нему. Нолдо всячески отвлекал внимание злого духа на себя, чтобы тот не заподозрил, что на самом деле виною всему — человек, и дух поверил ему.

В яме было трудно держаться. Гигантская волчица-оборотень уничтожала пленников одного за другим, а дух постоянно подбрасывал Финдарато заманчивые предложения, пытаясь склонить того на свою сторону.

— Посмотри, — говорил он, — чего стоит твоя вера в чудеса. Ты проиграл. Ты оказался слаб. Ты потерял свое королевство, ты скоро потеряешь и всех друзей. Откажись от того, что живет в тебе. Стань холоднее камня, стань холоднее утренней росы. Это — наилучший выход. Будь рационален, мой маленький друг.

В какой-то момент Финдарато чуть не поддался. Он и впрямь почти перестал верить — и тут-то дух зацепил его. Амариэ увидела своего возлюбленного другим — холодным, неестественно-спокойным, не умеющим ни плакать, ни сопереживать. На месте бывшего некогда золотистого свечения в его груди зияла черная дыра, затягивающая в себя чужое тепло.

А потом она увидела себя.

Холодная, прекрасная, недостижимая — вот какой предстало перед ваниэ ее отражение. Идеальная и недоступная — под стать другому Финдарато, чистая и пугающе-светлая. Золотое сияние окаймляло ее голову. Девушка смотрела на свое отражение во все глаза, и еле успела заметить, как из-за его спины высунулись две пары длинных, похожих на клешни, рук.

Ее сознание отчаянно заметалось. Амариэ поняла, что попала в ловушку, что еще пара мгновений — и страшная тварь, так похожая на нее саму, схватит ее, и не оставит от нее настоящей ни кусочка. Огненноволосый дух почувствовал отголосок ее присутствия в сознании Финдарато — и ухватился за этот крошечный намек, вытягивая наружу целое, создавая его заново из того, кто предстало перед его мысленным взором. Это новое было во всем лучше старого — но в то же время, и намного ужаснее его.

В последний момент Амариэ сделала отчаянный рывок, и вынырнула из видения в теплый воздух мая, в подсвеченную солнцем изумрудную траву. Финдарато был рядом, маленький и теплый, и девушка прижалась к нему всем телом, чувствуя, как ее руки трясутся от ужаса.

— Я не могу поверить, — прошептала она, обнимая нолдо. — Это ведь то, что он сумел увидеть в нас. Это ведь то, чем ты... чем я... чем мы могли бы стать!

— Не верь, — Финдарато погладил ее по белой нежной щеке. — Это не мы; это всего лишь отраженья, искаженные копии. Настоящие мы — здесь. Мы слишком просты для того, чтобы быть ими — у таких, как они, все всегда сложно. Скажи, ты ведь не жалеешь, что не стала королевой Нарготронда?

— Не-а. Ни капельки, — ответила Амариэ. — А ты? Ты не жалеешь о том, что больше не король?

— Иногда жалею. Признаться, это было великолепно, — знать, что в твоих руках — власть; что ты можешь многое. Но сейчас я гораздо счастливее, чем тогда. Сейчас я могу валяться с тобой в траве, объедаться ягодами, смотреть на звезды, и мне, если честно, это нравится куда больше чем все богатство и власть, которые у меня были.

— Ой, ну не ври, — засмеялась ваниэ. — Глазки -то бегают.

— Пусть бегают. Помоталась бы ты с мое, так они бы у тебя вообще невесть куда уехали, — Финдарато потянулся к своей подруге и поцеловал ее в пахнущие ягодами губы. Девушка прижалась к нему и посмотрела ему в глаза.

— Можно я сделаю глупость? — попросила она.

Нолдо улыбнулся:

— Валяй, делай со мной все, что душе угодно. Ты же знаешь, я ни слова не скажу против.

Амариэ лукаво улыбнулась, приподняла край его короткой туники и запустив под нее руки, положила их Инголдо на грудь, осторожно поглаживая пальчиками мягкую кожу. Нолдо дернулся и зажмурился от холода и щекотки, а его

возлюбленная тем временем, склонившись над ним, принялась осторожно целовать его. Финдарато глубоко вдохнул, словно перед прыжком в воду, и замер, пока мягкие губы Амариэ ласкали его худое, изголодавшееся по теплу тело. Только сейчас нолдо начал понимать, как же много он у себя отнял, уйдя в Средиземье следом за своими братьями. Он замерзал все то время, пока его подруги не было рядом, замерзал с самого Хэлкараксэ, и пронес этот холод дальше, в Минас-Тирит, в Дориат, и под белые меловые своды Нарготронда, где его тонкие пальцы, сплошь унизанные золотом, были холоднее льда, а в глазах плескался белый электрический свет. Только сейчас до него дошло, почему он проиграл бой Саурону. По сути дела, он проиграл его самому себе, — замерзший до костей, похоронивший свои чувства под ледяной корой "одинаково доброго отношения ко всем", которое, говоря начистоту, было тем же безразличием, только наоборот, он лишил себя своего главного аргумента. Пытаясь быть хорошим — хорошим братом, хорошим королем, хорошим... да кем угодно! — он потерял возможность быть собой. Собой — нежным, и в то же время сильным. Стоило ли оно того?

...Несомненно, стоило. Ведь человеку сейчас, должно быть, хорошо, и наверное, он добыл — или добудет — тот проклятый камень. А он — здесь, и у него, к счастью, есть возможность наверстать упущенное. Есть возможность стать тем, кем он должен был быть, но — чуточку лучше. Слишком много счастья, — осознал он, — слишком много красоты тоже не есть хорошо. Они все — весь его народ, и он сам в том числе — не ценили того, что имели, и потеряли это. Однако, заново обретенное, выстраданное, это счастье было вдвойне прекрасней, чем если бы за него совсем не пришлось бороться.

— Бедный твой животик, — Амариэ тыльной стороной ладони погладила виднеющиеся на его боку шрамы, оставшиеся от когтей волчицы. Их белые полоски уже почти исчезли, — кожа у нолдо была мягкая, заживало все быстро,

но след, оставшийся на душе, было не изжить ничем. — Как же ему досталось. Как же досталось тебе, — с этими словами она поцеловала рубцы, один за одним, и Финдарато едва не задохнулся от нежности и горечи, волной подступивших к его горлу. Когда губы ваниэ мягко коснулись его пупка и задержались на нем, он не выдержал и заплакал. Слезы ручьем хлынули из его глаз, и текли все то время, пока Амариэ ласкала его, как маленького, но уже совсем по-взрослому, прижимаясь губами и щекой к его худенькому животу, горячим дыханием отогревая ладошки, целуя ключицы и острые плечи. В конце концов он не выдержал и поцеловал ее сам, солеными и распухшими от слез губами найдя ее губы и обнаружив, что она тоже плачет.

— Я больше никогда тебя не оставлю, — произнес он, заправляя волосы ей за ухо. Амариэ кивнула и, шмыгнув покрасневшим носом, улыбнулась ему сквозь слезы. Финдарато осторожно погладил ее высунувшееся из платья белое плечо. Ему внезапно подумалось, что он никогда не видел ее тела, никогда не чувствовал ее дыхания на своей щеке, никогда не дотрагивался до ее груди или живота, даже из простого любопытства, ему попросту не приходило это в голову тогда, во времена их безоблачного счастья на Суле-Инга. Сейчас все было по-другому. Они выросли; их чувства, бывшие когда-то такими легкими, набрали вес, словно грозовые облака, и теперь были готовы вот-вот пролиться на землю густым летним дождем. Он больше не мог ждать. Слишком много времени было потрачено; слишком мало его могло остаться — Финдарато только сейчас понял, как же мало его могло остаться. Амариэ выжидающе смотрела на него. Нолдо кое-как вытер слезы рукавом и произнес:

— Нам... Надеюсь, ты не будешь против, если мы кое-что сделаем? Вообще, мы должны были сделать это раньше, но...

— Конечно, — кивнула девушка. — Это ведь не займет много времени?

Король Арафинвэ ничуть не удивился, когда Финдарато и его возлюбленная заявились к нему с просьбой благословить их брак. Он, по правде говоря, уже начинал недоумевать по поводу того, что они не торопятся с этим делом. Сейчас все, наконец, встало на свои места. В свидетели позвали пару слуг с кухни; случайно зашедшая в гости к Эарвен Нерданель тоже вызвалась поучаствовать в процессе бракосочетания. Когда все необходимые приготовления были почти завершены, дверь в общую комнату внезапно распахнулась, и на пороге перед изумленными присутствующими предстали Эонвэ и Олорин.

— Это вы что, без нас праздновать собрались?! — прогремел Ветер, проходя внутрь. — Без нас, главных свидетелей всей заварухи?!

Из-за его спины высунулся улыбающийся Халлон.

— Ты-то как сюда попал? — удивилась и обрадовалась Амариэ. Ваниа улыбнулся и развел руками:

— Как, как. На орле прилетел. Олорин подвез.

Эльдар, в отличие от людей, не слишком любят длинные свадебные церемонии с обилием слов и угощений. После того, как все слова были сказаны, клятвы — принесены, а свадебный пирог, вернее, рулет со смородиной и щавелем, в который Финдарато воткнул найденную Эру знает где восковую свечу, разрезан (Амариэ, а следом за нею — и все присутствующие, страшно развеселились от необыкновенно серьезного выражения лица Халлона, которому выпало его резать), новобрачные немного посидели с гостями за общим столом, а затем поспешили откланяться. Их ждали куда более важные дела.

Когда Финдарато и Амариэ удалились, Арафинвэ поднялся со своего места, и чрезвычайно многозначительно посмотрев на собравшихся, объявил:

— Открывайте погреба; выкатывайте все бочки с элем, которые там найдете. Сегодня весь Тирион будет пить и гулять на свадьбе моего сына.

— Разумная мысль, — заметила Эарвен, — только я бы ограничилась половиной.

— Ты не понимаешь, — встряхнул головой Арафинвэ, — сегодня у нас не просто свадьба. Сегодня — день весеннего равноденствия. Мы не отмечали его с той самой поры, как мои братья ушли в поход за Море.

И бочки выкатили; и весь Тирион пил и гулял этот и еще два последующих дня, и темноволосые поджарые красавцы танцевали с золотоволосыми девами, спустившимися к ним с гор, и кружились с ними вокруг высоких шестов, пестро украшенных лентами. А больше всех веселились Олорин и Эонвэ, и, когда майа Сострадания поскользнулся на картофельной кожуре и опрокинул проходившего мимо Румиля, все только посмеялись, но никто не сказал ни единого грубого слова.

Финдарато и Амариэ убежали далеко в поле. Там, дождавшись ночи и убедившись, что никто их не видит, они переглянулись и вместе ушли в высокую траву, которая, словно плотная занавесь, тотчас сомкнулась за ними. Спустилась ночь; светлячки, вышедшие из своих норок, принялись летать туда и сюда, как живые фонарики, — вроде тех, что когда-то давным-давно, еще до пришествия Темного, любил запускать молодой дядюшка Куруфинвэ. Случайно забредшему на поле, вусмерть пьяному Румилю показалось, что трава пару раз подозрительно качнулась, и оттуда донеслись вздохи и чей-то негромкий смех. Почесав в затылке, великий бард не заметил лежащего перед ним бревна, споткнулся и полетел на землю, где его и накрыл благополучный богатырский сон. Когда небо и земля стали содрогаться от нечеловеческого храпа, из травы высунулась растрепанная кудрявая головка и недовольно заметила:

— Похоже, он сюда надолго.

— Угу, — небольшого роста золотоволосый эльф отодвинул рукой траву и, посмотрев на распростертого на земле Румиля, вздохнул: — Вот скажи, почему нас никак не оставят в покое?!

— Понятия не имею, — покачала головой девушка. — Хотя... Постой-ка, а ведь если он будет так храпеть, то это значит, что нас никто не услышит.

— Точно, — золотоволосый улыбнулся; на его худых, но сохранивших некоторую округлость щеках появились две очаровательные ямочки. — Ну так что же, значит, мы можем продолжить?

— Вполне, — ответила девушка. — Только, боюсь, что я все время буду сбиваться на ритм его храпа. Он еще и пришепетывает, и присвистывает, скотина.

— Главное, сама присвистывать и пришепетывать не начни.

— За собой-ка лучше следи! Тоже мне, учитель сладострастия, — с этими словами девушка легонько ущипнула своего возлюбленного за бок. Тот ойкнул, но в долгу не остался, и в ответ укусил ее за нос. Затем они оба, хохоча, свалились на землю, а спустя несколько секунд из травы донеслись частые вздохи и приглушенные стоны. Затем и вздохи прекратились; им на смену пришло глубокое, ровное дыхание спящих. Взошла Луна. Финдарато и Амариэ спали в траве, тесно прижавшись друг к другу и накрывшись чьим-то, прихваченным из дома, плащом. Холод постоянно норовил забраться под тонкое полотно; девушка ежилась, и, подбирая ноги, крепче обнимала своего возлюбленного, а тот в ответ, зарываясь носом в ее волосы, шептал что-то бессвязное и улыбался во сне. Румиль почти прекратил храпеть и теперь лишь изредка выдавал какой-то не то свист, не то скрежет. Пробегавший мимо кот, как две капли воды, похожий на Репья, неодобрительно на него посмотрел, но ничего не сказал и продолжил свой путь.

А через год на этом же поле, на высоком пригорке, можно было увидеть небольшой дом, в котором, едва спускался вечер, непременно зажигалось окно, и его теплый золотисто-розовый отсвет озарял сонные окрестности. В этом доме, как когда-то — в комнате на маяке, всегда горело множество светильников, и каждый из них был подписан отдельным именем:

Куруфинвэ-младший;

Артаресто;

Нэрвен;

Нолофинвэ Аракано;

Финдекано;

Туркофинвэ;

Нэльяфинвэ Майтимо Руссандол;

Куруфинвэ Фэанаро — хозяева дома не делали различия между мертвыми и живыми; для них все были одинаково дороги;

Эрдахил;

Тьелкормо;

Итарил;

Лалвэндэ;

и еще множество других имен, перечислять которые здесь нет надобности, — вы все равно их не запомните.

А чуть поодаль от остальных светильников, на небольшом квадратном блюдце, наполненном водой, плавали два небольших, но очень ярких кораблика со светящимися в них крошечными искрами. На одном из них было написано:

"Лютиэн Тинувиэль".

А на втором, побольше и покрепче:

"Берен, сын Барахира".

Где-то далеко-далеко, за Морем, в маленькой дождливой стране, худощавый человек небольшого роста, с начинающими седеть каштановыми волосами, стоял у открытого окна в своем просторном деревянном доме и смотрел на Запад.

На подоконнике перед ним теплились одиннадцать свечей, подписанных странными, угловатыми письменами. Человек писал, как умел; возможно, ему было так легче. Одна свеча стояла отдельно ото всех, и была подписана просто:

"Финрод Фелагунд".