Кинжал (джен)

Всё, что он видел большую часть своей жизни — это ебучий гарнизон на верхнем уровне Северных врат. Скалы, ветер, низкое свинцовое небо, постоянно затянутое тучами. И военная часть — пристанище пограничников.

Ходили слухи, что на той стороне точно так же страдают красотки из Александрии, но, как говорится — я не видел, значит не было.

Ему едва исполнилось шесть лет, когда отец — суровый комендант этой негостеприимной точки на карте, решил, что сыну пора брать пример со старшей сестры.

Холодный ветер задувал в щели казармы. Кел стоял посреди плаца, сжимая в руках учебный меч. Руки дрожали — не от холода, от напряжения.

Отец стоял напротив, скрестив руки на груди. Его лицо было каменным.

— Подними меч, — сказал он.

Кел поднял. Руки тряслись — меч был слишком тяжёлым для ребёнка, но кого это волновало?

— Выше.

Он попытался.

— Ты позоришь нашу фамилию, — сказал отец без выражения. — Фрейя в твои годы уже рубила соломенные чучела.

Кел смотрел в землю. Ему хотелось бросить меч, развернуться и убежать. Но он не бросил. Он просто стоял, сжимая рукоять двумя дрожащими руками, пока отец не ушёл.

Когда он остался один, он опустил меч. Посмотрел на свои руки. Они были красными от мозолей.

— Я не хочу быть солдатом, — прошептал он в пустоту.

Никто не ответил.

После того дня Кел перестал смотреть на меч. Он просто — перестал. Забрался на крышу и сидел там, пока не стемнело. Мать нашла его, когда уже зажгли свечи. Она не ругалась, просто села рядом и молчала.

Она часто приходила к нему по вечерам. Садилась на край кровати, брала его руку в свою. Комната была тёплой, пахло травами, и между её пальцев мерцал слабый зелёный свет.

— Чувствуешь? — спросила она тихо.

Кел кивнул. Он чувствовал. Тепло, которое разливалось по венам.

— У тебя есть дар, — сказала она. — Не такой, как у Фрейи. Но он есть.

— Я не хочу быть магом, — ответил он.

— Почему?

— Он сказал, что магия — для слабаков.

Мать вздохнула.

— Твой отец ошибается. Магия — это не слабость, а часть тебя. И этот дар может помочь тебе не один раз в жизни.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты — единственный, кто умеет смеяться в этой семье. Не теряй это.

Он учился целительству, зная, что оно ему не пригодится. Зачем магия тому, кто умеет только болтать? Вскоре Кел перестал пользоваться магией. Сначала просто перестал тренироваться, потом — запретил себе даже думать о ней.

— Отброс в семье Кресцент, да? — говорил он себе в зеркало, когда никто не слышал. — Без магии, без меча. Только язык и дурацкие шутки.

Он улыбался своему отражению. Криво, с вызовом.

— Ну и пошло оно всё.

Кел сидел на крыше гарнизона, свесив ноги вниз. Ветер трепал отросшие светлые волосы — оба ребенка сурового Бьорна унаследовали золотистую масть хрупкой целительницы. Внизу, на плацу, солдаты отрабатывали приёмы. Он смотрел на них без интереса.

За спиной раздались шаги. Он не обернулся — узнал сестру по походке.

— Ты всегда находишь меня, — сказал он.

— Это моя работа, — ответила Фрейя, садясь рядом. Она была в лёгкой кожаной броне, волосы заплетены в тугую косу. — Отец опять?

— А кто ещё? — он усмехнулся. — Он сказал, что я позорю фамилию.

— Он так говорит всем.

— Кроме тебя.

Фрейя промолчала.

— Ты не обязан быть таким, каким он хочет тебя видеть, — сказала она наконец. — Ты можешь быть собой.

— А кем? — он повернулся к ней. — Отбросом, который даже меч держать не умеет? Не владеет магией, которая тоже «для слабаков и фокусников»?

— Ты поймёшь, — ответила она. — Когда придёт время.

Она положила руку ему на плечо. Он не отстранился.

— Пока я понял только, что не хочу быть солдатом, — сказал он тихо.

— Тогда кем?

— ...Я не знаю.

Где-то там, в столице, у Фрейи была своя жизнь. Она писала ему письма — короткие, тёплые, иногда смешные.

Кел сидел в казарме, держа в руках сложенный лист бумаги. Соседи по комнате уже спали — кто-то похрапывал, кто-то бормотал во сне.

Он развернул письмо. Почерк Фрейи был аккуратным, но быстрым — она всегда писала так, будто торопилась.

«Братец, здравствуй. Надеюсь, ты ещё жив и не уморил себя скукой или твоими прогулками по отвесным скалам. У меня всё хорошо, служба идёт, Фрэтли передаёт привет. Сказал, что ты должен приехать в столицу, чтобы мы наконец могли тебя напоить нормальным вином.»

Он усмехнулся. Фрэтли — вечно серьёзный, но с ней они идеально подходят друг другу.

«...А ещё у нас появился новый знакомый. Зидан. Ты бы его видел, Кел. Он влез в окно королевского дворца, чтобы стащить статую, а там оказалась запертая дверь. Мы вытаскивали его через подвал. Он говорит, что он вор-актёр. Я думаю, что он просто идиот».

Кел фыркнул.

— Зидан, значит, — пробормотал он. — Ну, удачи тебе с моей идеальной сестрицей, придурок.

Он сложил письмо и убрал под подушку.

А здесь были только грязь и дождь.

Дождь шёл третий день. Все понимали, что эта вылазка была чистым самоубийством, но никто не сказал ни слова. Бьорн Кресцент не терпел, когда его приказы обсуждали.

Шестнадцатилетний Кел стоял у могилы отца и смотрел на его меч, воткнутый в скалу.

За спиной стояли солдаты. Кто-то кашлянул. Кто-то переминался с ноги на ногу.

Кел не оборачивался.

— Ты так и не сказал мне, что я молодец, — прошептал он. — Ну и пошёл ты.

Он развернулся и ушёл. Никто не видел его лица.

Через год он стоял уже у двух могил. Дождь снова шёл, но в этот раз он был холоднее, и Кел списывал свою дрожь на него.

Фрейя стояла рядом. Она не пыталась говорить — просто стояла.

— Я должен был быть рядом с ними, — сказал он. Голос был сухим.

— Ты был рядом, — ответила она. — Ты был рядом, когда им это было нужно.

— Нет, — он покачал головой. — Я сбежал. Я всегда сбегаю.

Она обняла его. Он не плакал. Он просто стоял в её объятиях, чувствуя, как дождь стекает по лицу.

— Я рядом, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он.

Она держала его. Он не признался бы ей, что именно молчаливые объятия ему и были нужны. Не слова. Просто — быть.

Он просидел в казарме неделю. Может, две. Фрейя не уезжала — ждала. Когда он вышел, она не спросила, готов ли он. Она просто села напротив него за стол и налила чай.

— Поехали со мной, — сказала она. — Я устрою тебя в гвардию. Найду место.

— Нет, — ответил он.

— Почему?

— Потому что я не хочу быть «младшим братом той самой Кресцент», — он усмехнулся. — Я хочу быть самим собой.

— Ты понял, кем хочешь стать?

— Нет. Поэтому я и иду туда, — он встал. — Чтобы узнать.

Она проводила его до ворот.

— Зачем тебе это место? — спросила она. — Там же скука смертная.

— Я хочу узнать, каково это — быть одним из них. Каким меня хотели видеть.

— Ты не такой, как он.

— Я знаю.

Она обняла его на прощание. Коротко, по-военному.

— Пиши, — сказала она.

— Буду, — ответил он.

Он не обернулся.

Первый месяц на нижнем уровне был самым долгим. Всё, что изменилось — пейзаж. Теперь небо было повыше — примерно на уровне пьедестала его сестры, а земля — прямо под ногами, там же, где и его самооценка. Если эту вечно мокрую субстанцию можно назвать землёй.

Кел стоял на посту, глядя на серое небо. Дождь моросил с утра.

— Какого хера я здесь делаю? — спросил он у ветра.

Ветер не ответил.

Он научился играть в карты — это было единственное развлечение. Он играл с сослуживцами, с торговцами, с драконьеземелецами из соседнего поста.

— Ты мухлюешь, Кресцент, — сказал ему однажды старший.

— Докажи, — ухмыльнулся Кел.

По ночам он писал письма Фрейе. Она редко отвечала — у неё была своя жизнь. Он не обижался — привык понимать.

Он был один. Вокруг — многочисленные приятели, но друзей не было. И он уже почти смирился с этим.

Это был патруль из восьми человек. Обычный обход ближайших горных троп. Никто не ждал засады в этой духами забытой дыре.

Всё произошло за секунду. Кто-то крикнул, кто-то побежал, а потом Кел увидел, как его сослуживец поскользнулся и начал падать в пропасть.

Он не думал. Он просто прыгнул, схватил его за руку и повис над бездной.

— ДЕРЖИСЬ! — заорал он.

Он не знал, как ему хватило сил. Может, адреналин. Может, просто — не хотел смотреть, как кто-то умирает.

Он вытащил его. Сослуживец лежал на земле, тяжело дыша.

— Я думал, я труп...

Кел сел рядом. Посмотрел на свои руки — они тряслись.

— Я тоже, — сказал он.

Он сидел в казарме один всю ночь. Никто не спал — все ещё переживали. Кел смотрел на свои руки.

— Ты теперь солдат, — сказал он себе. — Нравится тебе это или нет.

Он криво, вызывающе усмехнулся.

— Ну и пошло оно всё.

Он больше не сбегал. Он принял это место. Принял себя.

Он заметил её сразу. Новое лицо в этой бездне однообразного безумия.

Она шла по плацу, и её осанка была не солдатской — аристократической. Она двигалась так, будто шла по паркету, а не по грязи.

Кел усмехнулся.

— Ещё один высокомерный уёбок из столицы, — пробормотал он.

Он наблюдал за ней на стрельбище. Меч — мимо. Он снова усмехнулся: «Закономерно. Наверняка родители не позволяли поднимать что-то тяжелее веера».

Потом он увидел её с ножами. Она метнула один — в центр мишени. Второй — рядом.

Он присвистнул.

— Ну, хоть что-то умеет.

Позже он услышал, как ей кричали офицеры.

— Александрос... — повторил он. — Знакомая фамилия. Спросить у Фрейи? Да нет, я явно в газетах читал.

Он отвёл взгляд.

— Интересно, сколько она протянет? День? Неделя? Может, месяц, если повезёт.

Он ещё не знал, что она протянет все три года. И что она станет его самым близким человеком, что она изменит его.

Кел сидел в «Кривой кружке» и лениво оглядывал зал. У дверей появилась она, и он узнал её даже без формы, по её осанке — как будто она корону носит, а не шлем. Тут же в голове щёлкнуло — вот где он слышал её фамилию.

— А ты, я смотрю, тоже решила сбежать от казённой каши?

— Я решила проверить, есть ли в этой дыре нормальное вино, — она села напротив. — Судя по твоей кислой роже — нет.

— А вот тут ты ошибаешься, — он подозвал трактирщицу. — Дай ей что-нибудь, от чего она перестанет так высокомерно смотреть.

Гарнет сделала глоток. Моргнула.

— Пиво? Ты серьёзно?

— Солдатское пиво. Лучшее, что есть в этой дыре.

— Я запомню, что ты мне должен нормальный напиток.

— Запиши в список моих долгов. Прямо после «спасти твою никчёмную жизнь от самой скучной смерти».

Она улыбнулась.

— Ты всегда такой наглый?

— Только по выходным.

Они пили молча. Потом она спросила:

— Ты давно здесь служишь?

— Достаточно, чтобы возненавидеть дождь, кашу и начальство.

— А что же ты любишь?

Он задумался.

— Карты. И тишину. Когда никто не орёт.

Она кивнула, как будто поняла.

Они сидели в «Кривой кружке» и через год.

Кел заметил, что она смотрит на торговца в углу. Какой-то проезжий.

— Тебе разве не надо хранить верность короне? — спросил он.

— Короне я верность храню, а больше никому не обещала. Отстань, Кел, дай отдохнуть.

— Ты слишком много говоришь.

— Это ты слишком много говоришь.

Он фыркнул.

— Ты давно в лазарете не была? Могу устроить.

Она улыбнулась.

— Дежурила там вчера. Хочешь составить компанию? Нет? Тогда не дай мне умереть со скуки.

— Я пытаюсь, — он вздохнул.

Она допила кружку и посмотрела на него.

— Ты не будешь скучать, когда я уеду?

— Буду, — он не стал врать. — Но это не значит, что я тебя удержу.

Она усмехнулась.

— Ты идиот.

— Я знаю.

Они сидели в «Кривой кружке» в последний раз. Кел поднял кружку.

— Ну всё, — сказал он. — Это был мой последний глоток.

Он сделал один глоток, второй. И заказал ещё кружку.

— Ты только что сказал, что это последний глоток, — заметила Гарнет.

— Я соврал, — он ухмыльнулся. — Это моя новая стратегия. Я всегда говорю, что это последний, чтобы потом можно было выпить ещё.

— Ты идиот.

— Я знаю, — он снова поднял кружку. — Но ты будешь по мне скучать.

— Уверен? Я вот нет.

— О, я буду тебе писать. Или ещё лучше — сниться каждую ночь и страдать, что ты меня тут бросила.

Гарнет передёрнуло.

— Ужас какой. Даже представлять не хочу, что из этого хуже. Да и как я могу тебя тут бросить, если ты через неделю после меня уезжаешь домой?

— Домой... — он помолчал. — Нет у меня дома, твоё высочество. Есть моя идеальная сестрица, и ты — луч света в этой серой унылой дыре. И ты меня бросаешь!

Она закатила глаза.

— Уймись, еблан. Так и быть, дарую тебе милость личной переписки.

— О, это так мииииииииило, что я сейчас заблюю тут всё радугой.

— ...Я же говорю — еблан.

Он засмеялся. И она улыбнулась. Она не знала, что он запомнит этот момент на всю жизнь.

Она ушла.

Он смотрел ей вслед. Её осанка — всё та же, аристократическая, даже в форме — исчезла за дверью трактира.

Он остался один. Заказал ещё кружку, хотя уже не хотел пить.

— Еблан, — сказал он про себя. — Ты попал.

Он поднял кружку. Не для того, чтобы выпить — чтобы просто подержать что-то тёплое в руках, пока внутри пусто.

Она изменила его, хотя сама ещё не знала этого. Может, никогда и не узнает.

Он знал, что теперь, когда она уехала, казарма станет ещё более пустой. Что дождь будет казаться холоднее. Что играть в карты без её комментариев — не то же самое.

Он знал, что, когда она будет писать ему письма, он будет ждать их, как ребёнок ждёт праздника. И он будет писать в ответ — длинно, с дурацкими шутками, чтобы она улыбнулась.

Он не знал, что будет дальше. Он знал только, что теперь у него есть кто-то, ради кого он хочет быть лучше.

Он поставил кружку на стол.

— Ну и пошло оно всё, — сказал он тихо.

Но в этот раз — не с вызовом. А с надеждой.