Кинжал (джен)

На северо-востоке континента растянулось одно из величайших королевств современности — Александрия. Единственная в мире страна, где правят женщины, где вся армия, кроме личного отряда защитников наследниц — Рыцарей Плутона — состоит из женщин.

Сегодня в столице было спокойно, но тревожно. Малышка-принцесса, шестилетняя Гарнет тил Александрос 17 сильно заболела месяц назад. Её отец, король-консорт, предпочитал отменить все свои визиты и сидел у постели дочери вот уже около трёх недель.

И сегодня к нему стремительно зашла его королева, его любимая супруга, Бране.

— Стража доложила, — тихо начала она, сев на кровать дочери и взяв её за руку, — что к нашим докам принесло лодку.

— Как это может нам помочь?

— В лодке женщина с ребёнком…с девочкой. Девочка как будто потерянный близнец нашей малышки.

По голосу было слышно, что Бране нелегко даются эти слова, но она — королева, и от её желний мало что зависит.

— Что ты предлагаешь? — король не понимал, что от него хочет жена.

— Я… Врачи в казарме сказали, что женщине уже не помочь. — Королева отвела глаза от мужа, посмотрела на дочь. — Всё, что она успела — назвать имя дочери. Сара. Мы можем…взять девочку к себе, воспитать как сестру нашей малышки. Если она выберется.

— Да… — задумчиво протянул король, глядя на принцессу. — Да, думаю это хорошая идея…

— Как ты думаешь, стоит ли и девочку положить в покои к Гарнет?

— Спроси у Тота, он доктор в этом замке.

Так в покоях принцессы сначала появилась вторая кровать, но вскоре и она исчезла. А Сара так никогда и не узнает, что у неё могла бы быть сестра.

Никто не сказал девочке, что она не Гарнет. Ни королева, ни король, ни доктор Тот. Им казалось, что так будет лучше — для неё, для королевства, для всех.

Сара проснулась через три дня. Слабая, бледная, но живая. Вокруг — незнакомые стены, незнакомые лица. Ей сказали, что она принцесса. Что её зовут Гарнет. Что она болела, но теперь всё будет хорошо.

Девочка кивнула. Она не помнила, как её звали раньше. Не помнила мать в лодке. Не помнила ничего.

Но в груди, глубоко-глубоко, что-то шептало: «Ты не та, за кого себя выдаёшь». Она не знала, что это. Она привыкла не слышать этот голос.

Так Сара стала Гарнет.

А Гарнет — принцессой.

Гарнет сидела на коленях у отца в его кабинете. За окном — Александрия, золотая в лучах заката. Он читал ей книгу про драконов, показывая картинки, и его голос был тёплым, как летний ветер.

— Пап, а ты видел дракона?

— Видел, — улыбнулся он. — В молодости, когда путешествовал с Сидом.

— И он был страшным?

— Очень. Но я ему понравился, — он подмигнул. — Драконы любят тех, кто не боится.

Гарнет задумалась.

— А мама видела дракона?

— Твоя мама… — король запнулся. — Твоя мама видела вещи пострашнее драконов. Но она не говорит о них.

— Почему?

— Потому что она королева. Королевы не показывают страха.

Гарнет кивнула. Она запомнила эти слова.

Ей было десять, когда она впервые почувствовала магию.

Она играла в саду с куклой — подарком отца — и уронила её. Рука отвалилась, и Гарнет заплакала. Она держала куклу в руках, гладила её по лицу и шептала:

— Пожалуйста, не ломайся…

И кукла собралась. Медленно, как будто невидимые нити сшивали её. Рука приросла обратно. Трещины исчезли.

Гарнет смотрела на свои руки. Они светились. Бледно-зелёным, тёплым светом.

Рядом оказалась фрейлина. Она закричала и побежала за королевой.

Через час в комнату Гарнет вошли врачи. Потом — мать. Бране смотрела на дочь странным взглядом: смесь страха, надежды и чего-то ещё, чего Гарнет не могла прочитать.

— Ты умеешь исцелять? — спросила она.

— Я не знаю, мама… Я просто хотела, чтобы кукла была целой.

Бране кивнула. Коротко, жёстко.

— Хорошо. Отныне к тебе будут приходить учителя магии. Ты будешь учиться.

Гарнет хотела спросить, почему мать не радуется. Почему в её голосе нет тепла. Но не спросила.

Голоса пришли не сразу. Сначала — просто шёпот на границе сна. Потом — отчётливее.

— Ты наша, — шептал один. — Ты — сосуд.

— Ты можешь нас призвать, — говорил другой. — Когда захочешь.

Она рассказывала об этом матери. Бране бледнела, но кивала.

— Это твои эйдолоны, Гарнет. Они — сила Александрии. Ты должна научиться ими управлять.

— А зачем? — спросила девочка.

— Чтобы защищать королевство.

— От кого?

Бране не ответила. Она посмотрела в окно и сказала:

— Когда вырастешь, ты поймёшь.

Гарнет не поняла. Но она запомнила, как мать смотрела на неё — с тем же странным выражением, что и в саду. Смесь страха и надежды.

Гарнет вошла в комнату, и Бране замолчала. Просто замолчала, как будто слова застряли у неё в горле. Её взгляд на мгновение задержался на дочери — и отвёлся.

Гарнет остановилась.

— Мама?

— Всё в порядке, — ответила Бране слишком быстро. — Ты… иди, Гарнет. Мне нужно работать.

Гарнет хотела спросить, что случилось, но не стала. Она вышла из комнаты, и в коридоре прислонилась к стене, чувствуя, как в груди разрастается холод.

«Она боится меня, — подумала она. — Она боится того, что я могу сделать».

Она не знала, права ли. Но чувствовала, что да.

На следующий день она пошла к Штайнеру.

Он стоял в тренировочном зале, разбирая оружие, и, когда она вошла, удивлённо поднял бровь.

— Ваше высочество? Вам сюда нельзя.

— Я знаю, — ответила она. — Поэтому я пришла, когда никого нет.

Она подошла ближе и посмотрела ему прямо в глаза.

— Научи меня драться.

Штайнер замер.

— Ваше высочество, это…

— Я знаю, что это против правил, — перебила она. — Я знаю, что мать не одобрит. Но я должна научиться защищать себя. И я прошу тебя, дядя Берт. Ты — единственный, кому я могу доверять.

Он смотрел на неё долго. Потом вздохнул.

— Если королева узнает…

— Она не узнает, — Гарнет подмигнула. — Это наш секрет.

Он покачал головой, но улыбнулся краешком губ.

— Тогда начнём с основ.

Он учил её обращаться с кинжалами и стилетами — короткими клинками, которые можно спрятать в рукаве или в причёске.

— Стилет — оружие не для открытого боя, — говорил он. — Он для того момента, когда враг думает, что ты беззащитна.

Гарнет сжимала холодную сталь в ладони.

— А это? — она указала на металлический веер, лежащий на скамье.

— Веер — для отвлечения. Ты делаешь вид, что это аксессуар, а в следующую секунду — режешь горло.

Гарнет улыбнулась.

— Звучит как игра.

— Это игра, — серьёзно ответил Штайнер. — Но ставки в ней — жизнь.

— Тогда я хочу играть по-крупному, — сказала она. — Научи меня.

Так к её «тренировкам» добавились «уроки танцев» — дополнительные, на которых её учили управляться с веерами. Ну и танцевать с ними тоже научили. С тех пор маленькая принцесса носила с собой веер.

Когда Гарнет исполнилось двенадцать, отец привёл её в пустой тренировочный зал.

— Сегодня я научу тебя метать ножи, — сказал он.

— Но дядя Берт уже…

— Он научил тебя держать их. Я научу тебя отпускать.

Он встал рядом, поправил её плечи.

— Метание — это не грубая сила. Это расчёт. Ты должна чувствовать вес, центр тяжести и траекторию. В любом состоянии, положении и ситуации.

Гарнет выдохнула. Клинок ушёл в сторону.

— Ну, почти, — улыбнулся он. — Моя мать, твоя бабушка, была лучшей в этом деле. Она могла попасть в монету с тридцати шагов.

— А мама умеет метать?

— Твоя мать… — он помедлил. — Твоя мать умеет делать то, что не под силу никому. Она правит. Но она не учила тебя этому.

Гарнет опустила руку.

— А ты меня научишь?

Он улыбнулся.

— Я же не правлю. Но подскажу. Но сначала — попади вон в ту мишень.

Гарнет прицелилась. Выдохнула. Нож вонзился в край мишени.

— Неплохо для начала, — сказал отец. — Теперь повтори.

Она повторяла. Снова и снова. Пока не начала попадать в центр почти каждым броском.

Через пять лет после открытия магии их маленькую семью посетила болезнь.

Всё началось с кашля. Лёгкого, как будто простуда. Но через неделю отец не мог встать с постели.

Гарнет прибежала в спальню, когда услышала крики слуг.

— Папа!

Он лежал, бледный, с синевой под глазами. Он выглядел старым — старше, чем она помнила.

— Не подходи близко, — прошептал он. — Не хочу, чтобы ты заболела.

— Меня не берёт болезнь! — она села на кровать рядом. — Я чувствую. Я чувствую, что могу помочь.

Она положила руки ему на грудь. Свет пошёл из её ладоней — тёплый, зелёно-золотой. Она чувствовала, как болезнь отступает, как он дышит легче. Она чувствовала, как её собственная сила уходит в него, капля за каплей.

— Гарнет, — прошептал он. — Ты — мой свет.

Она улыбнулась. Она думала, что победила.

Но на следующий день болезнь вернулась. С новой силой.

Гарнет сидела у его постели каждое утро. Она лила в него свою магию, пока не начинала дрожать. Она чувствовала, как он уходит, и не могла ничего сделать.

— Ты себя губишь, — сказал он однажды. — Я вижу. Ты бледнеешь с каждым днём.

— Я не могу тебя потерять, — ответила она.

Он улыбнулся. Такой знакомой, тёплой улыбкой.

— Ты всегда была моей дочерью, Гарнет. Не важно, что говорили врачи. Не важно, кто тебя родил. Ты — моя.

Она застыла.

— Что… что ты имеешь в виду?

Он посмотрел в окно. За окном — сад. Там, где она училась метать ножи.

— Когда-нибудь ты узнаешь. Но не сейчас. Сейчас — обещай мне, что будешь жить. Не ради королевства. Не ради матери. Ради себя.

Гарнет сжала его руку.

— Обещаю.

Он умер через три дня. Она была рядом. Держала его за руку до последнего вздоха.

И когда он остановился — она не плакала. Она застыла. И просидела так до утра.

Бране вошла в комнату, где сидела дочь. Гарнет смотрела в стену. Её глаза были сухие.

— Гарнет, — начала королева. — Мне нужно…

— Ты знала? — перебила её Гарнет. — Что я не твоя дочь?

Бране замерла.

— Откуда ты…

— Он сказал перед смертью, — Гарнет повернулась к ней. — Ты знала всё это время?

— Я хотела защитить тебя, — тихо сказала Бране. — Я хотела, чтобы ты выросла без этого груза.

— Ты боишься меня, — сказала Гарнет. — Я видела это. Ты боишься того, что я могу сделать. Почему?

— Я не боюсь тебя, — ответила Бране. — Я боюсь того, что с тобой сделают. Что кто-то использует тебя. Что твоя сила уничтожит тебя.

— Тогда почему ты не помогла мне? Почему ты просто смотрела?

Бране не ответила. Гарнет вышла из комнаты.

Гарнет сидела на полу в самом дальнем углу королевской библиотеки. Свечи давно догорели, и она читала при свете маленького кристалла, который подарил ей Сид.

Она рисовала. Снова и снова. Линии, символы, узоры. Каждый эскиз был чуть другим, и она чувствовала, что ни один из них не подходит.

— Шива, — прошептала она. — Ты видишь это?

Внутри неё отозвался холодный голос, как дыхание зимы.

«Слишком много линий. Ты пытаешься удержать нас, но эти символы — они запирают, а не защищают.»

Гарнет стёрла эскиз и начала новый.

— А так?

«Лучше. Но здесь — разрыв. Если враг ударит туда, печать ослабнет.»

Гарнет вздохнула и перерисовала снова.

— Ифрит, а ты что думаешь?

Горячий голос отозвался в груди.

«Шива права. Но ты близка. Добавь сюда — этот узел удержит нас вместе.»

Гарнет провела линию. Потом ещё одну.

— Я не сдамся, — сказала она тихо. — Я не позволю им использовать вас. Никогда.

«Мы знаем, — ответили они хором. — Поэтому мы с тобой.»

Она перерисовывала эскиз годами. Пока не запомнила каждую линию. Лёд. Огонь. Сдерживание. Символы, которые она нашла в древней хронике.

Она сделала татуировку на границе — через год после того, как приехала. Мастер посмотрел на её эскиз и присвистнул.

— Сложный узор. И место… больно будет.

— Я знаю, — спокойно ответила Гарнет.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Ты уверена?

— Да.

Она сидела три часа. Иглы вонзались в кожу, рисуя линии, и она чувствовала, как печать вплетается в неё, как эйдолоны внутри неё признают этот узор своим.

Она сжимала зубы, смотрела в стену и думала: «Это не просто рисунок. Это мой выбор. Это моя защита. Это моё тело, и я решаю, что с ним делать».

Когда мастер закончил, он наложил повязку.

— Не мочить три дня. И запомни: этот узор не просто рисунок. Он держит что-то внутри тебя.

Гарнет улыбнулась.

— Я знаю.

Гарнет стояла в своей комнате, глядя на вещи, которые лежали на кровати. Плащ, сменная одежда, веера, стилеты. Всё, что она взяла с собой на границу.

Она подошла к столу, где стояла та самая кукла — та, которую она починила много лет назад. Она взяла её в руки, провела пальцем по лицу.

— Я больше не буду играть в куклы, — сказала она тихо. — Я пойду туда, где смогу защитить себя. И вас.

Она поставила куклу обратно и вышла из комнаты.

Гарнет стояла у ворот, сжимая в руках дорожную сумку. За её спиной — Александрия. Впереди — неизвестность.

Штайнер подошёл, остановился в шаге от неё. Он выглядел серьёзным, даже мрачным, но Гарнет видела в его глазах то, что он пытался скрыть: беспокойство.

— Я не хочу, чтобы ты ехала, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она.

— Но я знаю, что ты поедешь.

— Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо.

Он помолчал. Потом протянул руку и поправил ремень на её сумке — жест, который она помнила с детства.

— Будь осторожна, Гарнет.

Она улыбнулась — коротко, по-военному.

— Я всегда осторожна.

Штайнер усмехнулся.

— Я знаю. Поэтому я волнуюсь.

Гарнет шагнула вперёд, обняла его — быстро, почти по-мальчишески. Потом развернулась и пошла к повозке, не оглядываясь.

Перед отъездом была пресс-конференция. Гарнет стояла на помосте перед журналистами, и свет кристаллов бил ей в глаза. Она чувствовала, как десятки взглядов сверлят её, как перья скрипят по бумаге, записывая каждое её слово.

— Ваше высочество, почему вы выбрали именно Северные врата?

— Это традиция, — ответила она ровно. — Все наследницы Александрии проходят службу на границе.

— Но вы могли выбрать более безопасное место!

Гарнет посмотрела на журналиста. Холодно, спокойно.

— Я не ищу безопасности.

В зале повисла тишина.

— Я ищу возможность служить своей стране, — добавила она. — Так же, как служили мои предшественницы.

Она сделала паузу, давая им записать.

— У меня всё. Спасибо.

Она развернулась и ушла, оставляя за собой шёпот и скрип перьев.

Когда она уже сидела в повозке, направляющейся к границе, она посмотрела на свои руки. На них ещё не было печати — но она знала, что скоро появится.

— Я сделаю это, — сказала она тихо. — Я защищу вас. И я найду своё место.

Голос внутри неё, холодный и ясный, отозвался:

«Мы знаем. Поэтому мы с тобой.»

Гарнет улыбнулась и закрыла глаза.

Всё, что он видел большую часть своей жизни — это ебучий гарнизон на верхнем уровне Северных врат. Скалы, ветер, низкое свинцовое небо, постоянно затянутое тучами. И военная часть — пристанище пограничников.

Ходили слухи, что на той стороне точно так же страдают красотки из Александрии, но, как говорится — я не видел, значит не было.

Ему едва исполнилось шесть лет, когда отец — суровый комендант этой негостеприимной точки на карте, решил, что сыну пора брать пример со старшей сестры.

Холодный ветер задувал в щели казармы. Кел стоял посреди плаца, сжимая в руках учебный меч. Руки дрожали — не от холода, от напряжения.

Отец стоял напротив, скрестив руки на груди. Его лицо было каменным.

— Подними меч, — сказал он.

Кел поднял. Руки тряслись — меч был слишком тяжёлым для ребёнка, но кого это волновало?

— Выше.

Он попытался.

— Ты позоришь нашу фамилию, — сказал отец без выражения. — Фрейя в твои годы уже рубила соломенные чучела.

Кел смотрел в землю. Ему хотелось бросить меч, развернуться и убежать. Но он не бросил. Он просто стоял, сжимая рукоять двумя дрожащими руками, пока отец не ушёл.

Когда он остался один, он опустил меч. Посмотрел на свои руки. Они были красными от мозолей.

— Я не хочу быть солдатом, — прошептал он в пустоту.

Никто не ответил.

После того дня Кел перестал смотреть на меч. Он просто — перестал. Забрался на крышу и сидел там, пока не стемнело. Мать нашла его, когда уже зажгли свечи. Она не ругалась, просто села рядом и молчала.

Она часто приходила к нему по вечерам. Садилась на край кровати, брала его руку в свою. Комната была тёплой, пахло травами, и между её пальцев мерцал слабый зелёный свет.

— Чувствуешь? — спросила она тихо.

Кел кивнул. Он чувствовал. Тепло, которое разливалось по венам.

— У тебя есть дар, — сказала она. — Не такой, как у Фрейи. Но он есть.

— Я не хочу быть магом, — ответил он.

— Почему?

— Он сказал, что магия — для слабаков.

Мать вздохнула.

— Твой отец ошибается. Магия — это не слабость, а часть тебя. И этот дар может помочь тебе не один раз в жизни.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты — единственный, кто умеет смеяться в этой семье. Не теряй это.

Он учился целительству, зная, что оно ему не пригодится. Зачем магия тому, кто умеет только болтать? Вскоре Кел перестал пользоваться магией. Сначала просто перестал тренироваться, потом — запретил себе даже думать о ней.

— Отброс в семье Кресцент, да? — говорил он себе в зеркало, когда никто не слышал. — Без магии, без меча. Только язык и дурацкие шутки.

Он улыбался своему отражению. Криво, с вызовом.

— Ну и пошло оно всё.

Кел сидел на крыше гарнизона, свесив ноги вниз. Ветер трепал отросшие светлые волосы — оба ребенка сурового Бьорна унаследовали золотистую масть хрупкой целительницы. Внизу, на плацу, солдаты отрабатывали приёмы. Он смотрел на них без интереса.

За спиной раздались шаги. Он не обернулся — узнал сестру по походке.

— Ты всегда находишь меня, — сказал он.

— Это моя работа, — ответила Фрейя, садясь рядом. Она была в лёгкой кожаной броне, волосы заплетены в тугую косу. — Отец опять?

— А кто ещё? — он усмехнулся. — Он сказал, что я позорю фамилию.

— Он так говорит всем.

— Кроме тебя.

Фрейя промолчала.

— Ты не обязан быть таким, каким он хочет тебя видеть, — сказала она наконец. — Ты можешь быть собой.

— А кем? — он повернулся к ней. — Отбросом, который даже меч держать не умеет? Не владеет магией, которая тоже «для слабаков и фокусников»?

— Ты поймёшь, — ответила она. — Когда придёт время.

Она положила руку ему на плечо. Он не отстранился.

— Пока я понял только, что не хочу быть солдатом, — сказал он тихо.

— Тогда кем?

— ...Я не знаю.

Где-то там, в столице, у Фрейи была своя жизнь. Она писала ему письма — короткие, тёплые, иногда смешные.

Кел сидел в казарме, держа в руках сложенный лист бумаги. Соседи по комнате уже спали — кто-то похрапывал, кто-то бормотал во сне.

Он развернул письмо. Почерк Фрейи был аккуратным, но быстрым — она всегда писала так, будто торопилась.

«Братец, здравствуй. Надеюсь, ты ещё жив и не уморил себя скукой или твоими прогулками по отвесным скалам. У меня всё хорошо, служба идёт, Фрэтли передаёт привет. Сказал, что ты должен приехать в столицу, чтобы мы наконец могли тебя напоить нормальным вином.»

Он усмехнулся. Фрэтли — вечно серьёзный, но с ней они идеально подходят друг другу.

«...А ещё у нас появился новый знакомый. Зидан. Ты бы его видел, Кел. Он влез в окно королевского дворца, чтобы стащить статую, а там оказалась запертая дверь. Мы вытаскивали его через подвал. Он говорит, что он вор-актёр. Я думаю, что он просто идиот».

Кел фыркнул.

— Зидан, значит, — пробормотал он. — Ну, удачи тебе с моей идеальной сестрицей, придурок.

Он сложил письмо и убрал под подушку.

А здесь были только грязь и дождь.

Дождь шёл третий день. Все понимали, что эта вылазка была чистым самоубийством, но никто не сказал ни слова. Бьорн Кресцент не терпел, когда его приказы обсуждали.

Шестнадцатилетний Кел стоял у могилы отца и смотрел на его меч, воткнутый в скалу.

За спиной стояли солдаты. Кто-то кашлянул. Кто-то переминался с ноги на ногу.

Кел не оборачивался.

— Ты так и не сказал мне, что я молодец, — прошептал он. — Ну и пошёл ты.

Он развернулся и ушёл. Никто не видел его лица.

Через год он стоял уже у двух могил. Дождь снова шёл, но в этот раз он был холоднее, и Кел списывал свою дрожь на него.

Фрейя стояла рядом. Она не пыталась говорить — просто стояла.

— Я должен был быть рядом с ними, — сказал он. Голос был сухим.

— Ты был рядом, — ответила она. — Ты был рядом, когда им это было нужно.

— Нет, — он покачал головой. — Я сбежал. Я всегда сбегаю.

Она обняла его. Он не плакал. Он просто стоял в её объятиях, чувствуя, как дождь стекает по лицу.

— Я рядом, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он.

Она держала его. Он не признался бы ей, что именно молчаливые объятия ему и были нужны. Не слова. Просто — быть.

Он просидел в казарме неделю. Может, две. Фрейя не уезжала — ждала. Когда он вышел, она не спросила, готов ли он. Она просто села напротив него за стол и налила чай.

— Поехали со мной, — сказала она. — Я устрою тебя в гвардию. Найду место.

— Нет, — ответил он.

— Почему?

— Потому что я не хочу быть «младшим братом той самой Кресцент», — он усмехнулся. — Я хочу быть самим собой.

— Ты понял, кем хочешь стать?

— Нет. Поэтому я и иду туда, — он встал. — Чтобы узнать.

Она проводила его до ворот.

— Зачем тебе это место? — спросила она. — Там же скука смертная.

— Я хочу узнать, каково это — быть одним из них. Каким меня хотели видеть.

— Ты не такой, как он.

— Я знаю.

Она обняла его на прощание. Коротко, по-военному.

— Пиши, — сказала она.

— Буду, — ответил он.

Он не обернулся.

Первый месяц на нижнем уровне был самым долгим. Всё, что изменилось — пейзаж. Теперь небо было повыше — примерно на уровне пьедестала его сестры, а земля — прямо под ногами, там же, где и его самооценка. Если эту вечно мокрую субстанцию можно назвать землёй.

Кел стоял на посту, глядя на серое небо. Дождь моросил с утра.

— Какого хера я здесь делаю? — спросил он у ветра.

Ветер не ответил.

Он научился играть в карты — это было единственное развлечение. Он играл с сослуживцами, с торговцами, с драконьеземелецами из соседнего поста.

— Ты мухлюешь, Кресцент, — сказал ему однажды старший.

— Докажи, — ухмыльнулся Кел.

По ночам он писал письма Фрейе. Она редко отвечала — у неё была своя жизнь. Он не обижался — привык понимать.

Он был один. Вокруг — многочисленные приятели, но друзей не было. И он уже почти смирился с этим.

Это был патруль из восьми человек. Обычный обход ближайших горных троп. Никто не ждал засады в этой духами забытой дыре.

Всё произошло за секунду. Кто-то крикнул, кто-то побежал, а потом Кел увидел, как его сослуживец поскользнулся и начал падать в пропасть.

Он не думал. Он просто прыгнул, схватил его за руку и повис над бездной.

— ДЕРЖИСЬ! — заорал он.

Он не знал, как ему хватило сил. Может, адреналин. Может, просто — не хотел смотреть, как кто-то умирает.

Он вытащил его. Сослуживец лежал на земле, тяжело дыша.

— Я думал, я труп...

Кел сел рядом. Посмотрел на свои руки — они тряслись.

— Я тоже, — сказал он.

Он сидел в казарме один всю ночь. Никто не спал — все ещё переживали. Кел смотрел на свои руки.

— Ты теперь солдат, — сказал он себе. — Нравится тебе это или нет.

Он криво, вызывающе усмехнулся.

— Ну и пошло оно всё.

Он больше не сбегал. Он принял это место. Принял себя.

Он заметил её сразу. Новое лицо в этой бездне однообразного безумия.

Она шла по плацу, и её осанка была не солдатской — аристократической. Она двигалась так, будто шла по паркету, а не по грязи.

Кел усмехнулся.

— Ещё один высокомерный уёбок из столицы, — пробормотал он.

Он наблюдал за ней на стрельбище. Меч — мимо. Он снова усмехнулся: «Закономерно. Наверняка родители не позволяли поднимать что-то тяжелее веера».

Потом он увидел её с ножами. Она метнула один — в центр мишени. Второй — рядом.

Он присвистнул.

— Ну, хоть что-то умеет.

Позже он услышал, как ей кричали офицеры.

— Александрос... — повторил он. — Знакомая фамилия. Спросить у Фрейи? Да нет, я явно в газетах читал.

Он отвёл взгляд.

— Интересно, сколько она протянет? День? Неделя? Может, месяц, если повезёт.

Он ещё не знал, что она протянет все три года. И что она станет его самым близким человеком, что она изменит его.

Кел сидел в «Кривой кружке» и лениво оглядывал зал. У дверей появилась она, и он узнал её даже без формы, по её осанке — как будто она корону носит, а не шлем. Тут же в голове щёлкнуло — вот где он слышал её фамилию.

— А ты, я смотрю, тоже решила сбежать от казённой каши?

— Я решила проверить, есть ли в этой дыре нормальное вино, — она села напротив. — Судя по твоей кислой роже — нет.

— А вот тут ты ошибаешься, — он подозвал трактирщицу. — Дай ей что-нибудь, от чего она перестанет так высокомерно смотреть.

Гарнет сделала глоток. Моргнула.

— Пиво? Ты серьёзно?

— Солдатское пиво. Лучшее, что есть в этой дыре.

— Я запомню, что ты мне должен нормальный напиток.

— Запиши в список моих долгов. Прямо после «спасти твою никчёмную жизнь от самой скучной смерти».

Она улыбнулась.

— Ты всегда такой наглый?

— Только по выходным.

Они пили молча. Потом она спросила:

— Ты давно здесь служишь?

— Достаточно, чтобы возненавидеть дождь, кашу и начальство.

— А что же ты любишь?

Он задумался.

— Карты. И тишину. Когда никто не орёт.

Она кивнула, как будто поняла.

Они сидели в «Кривой кружке» и через год.

Кел заметил, что она смотрит на торговца в углу. Какой-то проезжий.

— Тебе разве не надо хранить верность короне? — спросил он.

— Короне я верность храню, а больше никому не обещала. Отстань, Кел, дай отдохнуть.

— Ты слишком много говоришь.

— Это ты слишком много говоришь.

Он фыркнул.

— Ты давно в лазарете не была? Могу устроить.

Она улыбнулась.

— Дежурила там вчера. Хочешь составить компанию? Нет? Тогда не дай мне умереть со скуки.

— Я пытаюсь, — он вздохнул.

Она допила кружку и посмотрела на него.

— Ты не будешь скучать, когда я уеду?

— Буду, — он не стал врать. — Но это не значит, что я тебя удержу.

Она усмехнулась.

— Ты идиот.

— Я знаю.

Они сидели в «Кривой кружке» в последний раз. Кел поднял кружку.

— Ну всё, — сказал он. — Это был мой последний глоток.

Он сделал один глоток, второй. И заказал ещё кружку.

— Ты только что сказал, что это последний глоток, — заметила Гарнет.

— Я соврал, — он ухмыльнулся. — Это моя новая стратегия. Я всегда говорю, что это последний, чтобы потом можно было выпить ещё.

— Ты идиот.

— Я знаю, — он снова поднял кружку. — Но ты будешь по мне скучать.

— Уверен? Я вот нет.

— О, я буду тебе писать. Или ещё лучше — сниться каждую ночь и страдать, что ты меня тут бросила.

Гарнет передёрнуло.

— Ужас какой. Даже представлять не хочу, что из этого хуже. Да и как я могу тебя тут бросить, если ты через неделю после меня уезжаешь домой?

— Домой... — он помолчал. — Нет у меня дома, твоё высочество. Есть моя идеальная сестрица, и ты — луч света в этой серой унылой дыре. И ты меня бросаешь!

Она закатила глаза.

— Уймись, еблан. Так и быть, дарую тебе милость личной переписки.

— О, это так мииииииииило, что я сейчас заблюю тут всё радугой.

— ...Я же говорю — еблан.

Он засмеялся. И она улыбнулась. Она не знала, что он запомнит этот момент на всю жизнь.

Она ушла.

Он смотрел ей вслед. Её осанка — всё та же, аристократическая, даже в форме — исчезла за дверью трактира.

Он остался один. Заказал ещё кружку, хотя уже не хотел пить.

— Еблан, — сказал он про себя. — Ты попал.

Он поднял кружку. Не для того, чтобы выпить — чтобы просто подержать что-то тёплое в руках, пока внутри пусто.

Она изменила его, хотя сама ещё не знала этого. Может, никогда и не узнает.

Он знал, что теперь, когда она уехала, казарма станет ещё более пустой. Что дождь будет казаться холоднее. Что играть в карты без её комментариев — не то же самое.

Он знал, что, когда она будет писать ему письма, он будет ждать их, как ребёнок ждёт праздника. И он будет писать в ответ — длинно, с дурацкими шутками, чтобы она улыбнулась.

Он не знал, что будет дальше. Он знал только, что теперь у него есть кто-то, ради кого он хочет быть лучше.

Он поставил кружку на стол.

— Ну и пошло оно всё, — сказал он тихо.

Но в этот раз — не с вызовом. А с надеждой.

«Фрейя,

Привет из самого дна мира. Я тут уже месяц. Мне кажется, что прошло лет десять. Дождь идёт каждый день. Если ты не знала, что такое вечная сырость — приезжай сюда, я покажу. Каша здесь такая, что я начинаю понимать отца — если бы он ел это каждый день, может не был бы вечно злым на меня.

Тут скука смертная. Единственное развлечение — играть в карты с такими же отчаявшимися, как я. Я выигрываю, потому что я мухлюю, а они слишком тупые, чтобы это заметить. Или слишком умные, чтобы не заметить, но уже привыкли.

Ты спрашивала, как я. Нормально. Жив. Не сдох. Как там Фрэтли? Передай ему, что я всё ещё не пью нормальное вино, но когда-нибудь приеду и напьюсь так, что вам обоим будет стыдно.

Надеюсь, у тебя всё хорошо.

Кел.»

«Кел,

Ты не представляешь, как я обрадовалась, когда получила твоё письмо. Я уже начала думать, что ты упал в пропасть или тебя сожрал дракон (хотя драконов в тех краях нет, но я люблю драматизировать).

На счёт каши — я тебя предупреждала. Но ты же у нас гордый, ты не слушаешь старшую сестру.

Фрэтли передаёт привет и сказал, что если ты всё-таки решишь приехать в столицу, он найдёт вино, которое ты не сможешь прокомментировать. Я сказала ему, что это вызов.

А, ещё есть Зидан... Кел, он не просто «талантливый идиот». Он вчера пытался украсть книгу из королевской библиотеки, а когда его поймали, сказал, что он «просто хотел почитать». Я думала, меня уволят за то, что я знакома с этим психом. Но он забавный. И он постоянно влипает в истории. Ты бы с ним поладил.

Ты пишешь, что скучаешь. Я знаю это чувство. Когда я только начинала службу, я тоже скучала. Но ты привыкнешь. Или не привыкнешь, но перестанешь замечать.

Будь осторожен там. И ешь эту кашу, даже если она отвратительная.

Фрейя.

P.S. Я рада, что ты жив. Если ты умрёшь, я лично приеду и воскрешу тебя, чтобы убить ещё раз.»

«Фрейя,

Ты знаешь, что я тебя люблю, но твой совет про кашу — это самое ужасное, что я слышал за последний месяц. Я попытался. Реально попытался. Я жевал эту дрянь и думал: «Фрейя сказала, что это полезно». Она ошибалась.

Но ладно. У меня появилось новое развлечение. На границу приехала новая. Она из столицы, это видно по её осанке — как будто она корону носит, а не шлем. Я сначала подумал: «Ещё один высокомерный уёбок». Но она оказалась... странной. Она неплохо метает ножи, но с мечом — полный ноль. А ещё у неё такая рожа, будто она всё время думает о чём-то важном. Или вспоминает, где оставила корону.

Не знаю, что с ней не так. Но она интересная.

Как там Зидан? Он ещё не украл трон?

Кел.

P.S. Я начал называть её «Алекс» — она представилась как Александрос, и это звучит слишком официально. Она не против. Или делает вид, что не против.»

«Кел,

Я получила твоё письмо. Прочитала три раза. Ты пишешь о какой-то девушке на границе. Ты говоришь, что она «интересная». Ты говоришь, что она «неплохо метает ножи». Ты называешь её «Алекс».

И ты спрашиваешь, как у меня дела? У меня всё хорошо. Но это неважно. Важно то, что ты, видимо, не помнишь, откуда эта фамилия.

Ну вот тебе газетка.

К письму приложена вырезка из газеты:

«Принцесса Гарнет тил Александрос направлена на военную службу в Северные врата. Наследница престола Александрии приступает к исполнению традиционного долга — трёхлетней службы на границе. Королева Бране отметила, что это важный этап в воспитании будущей правительницы...»

Кел. Ты влюбился в принцессу. Принцессу Александрии.

Я не знаю, что тебе сказать. Но если она действительно та, кого ты видел на плацу, то она — не просто солдат. У неё есть долг перед короной. Даже если она захочет быть с тобой — она не может.

Но ты уже знаешь это, да?

Фрейя.

P.S. Я не говорю, что это плохо. Я говорю, что ты — идиот.»

«Фрейя,

Ты серьёзно? Принцесса?

Я перечитал твоё письмо три раза. Сначала подумал, что ты шутишь. Потом понял, что ты не шутишь. А потом перечитал газету, которую ты мне прислала.

Пиздец.

Но ты ошибаешься, если думаешь, что я влюблён. Она — просто... она как человек. Как друг. Как сестра. Мы сидим в трактире, играем в карты, я называю её «Ани», она называет меня «ебланом». Мы ничего такого не делаем. Ну, кроме того, что она иногда смеётся над моими шутками. Но это не любовь. Это дружба. Ну или что-то вроде того.

Я знаю, что она принцесса. Я знаю, что у неё есть долг. Я знаю, что мы не можем быть вместе. И я не хочу быть с ней. Я хочу, чтобы она была рядом. Как сестра. Как друг. Как напарник. Это другое.

Так что не пытайся меня подколоть. Я знаю, что я чувствую.

Кел.

P.S. И да, если она когда-нибудь приедет в Бурмецию, я тебя с ней познакомлю. И ты увидишь, что я прав — она мне как сестра.»

«Фрейя,

Ты знаешь, я подумал... может, ты была права. Не про влюблённость. А про то, что она — особенная. Но я понял это не так, как ты думаешь.

Я понял, что она — мне как сестра. Не как женщина, в которую я влюблён. Как человек, с которым я могу быть собой. Я могу смеяться, могу ныть, могу играть в карты и не бояться, что она меня осудит. И это — единственное, что важно.

Мы сидели в трактире, и она сказала, что я «едва выносим». Я сказал ей, что она «невыносима». Мы оба засмеялись. И я понял, что с ней я могу быть собой. Это не любовь. Это дружба. Но дружба — это тоже важно.

Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что хочу, чтобы она была рядом. Как сестра. Как напарник. Как друг.

Так что не пытайся меня подколоть. Я знаю, что я чувствую.

Кел.»

«Кел,

Ты думаешь, что я поверила твоему письму? Ты думаешь, что я не вижу, как ты пишешь о ней?

Ты сказал, что она тебе «как сестра». Ты сказал, что это «дружба». А я говорю, что ты просто боишься признаться самому себе.

Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Ты никогда не писал о людях так, как пишешь о ней. Ты говоришь о её улыбке. Ты говоришь о том, как она пьёт пиво. Ты говоришь о том, как она морщится.

Это не дружба, Кел. Или ты просто не хочешь видеть очевидного.

Я не говорю, что это плохо. Я говорю, что ты — дурак, если думаешь, что я не вижу правды.

Фрейя.

P.S. Я всё ещё жду, когда ты приедешь в Бурмецию. Может быть, тогда я поговорю с ней сама.»

«Фрейя,

Ты невыносима. Ты правда думаешь, что я влюблён? Я тебе уже сто раз сказал — она мне как сестра. Мы играем в карты, мы сидим в трактире, мы называем друг друга «ебланами». Это дружба. НОРМАЛЬНАЯ ДРУЖБА.

Я знаю, что я чувствую. И я знаю, что это не любовь. Так что прекрати меня подкалывать.

Я уже думал попросить её написать тебе, чтобы ты убедилась, что мы просто друзья. Но она скажет, что я нытик. И что ты права. И тогда я буду выглядеть как идиот.

Так что, пожалуйста, просто поверь мне.

Кел.

P.S. Я серьёзно — если ты ещё раз скажешь, что я влюблён, я приеду в Бурмецию и устрою скандал.»

«Фрейя,

Привет. Я — Гарнет. Та самая, про которую тебе рассказывал твой брат.

Я знаю, что ты думаешь, что он влюблён в меня. И я понимаю, почему ты так думаешь. Он постоянно переживает, он постоянно называет меня «Ани». Но это не любовь. Это — дружба.

Я знаю, что это звучит как оправдание. Но я знаю его. Я знаю, как он говорит о людях, когда он влюблён. И он говорит обо мне не так. Он говорит обо мне как о сестре. Как о напарнике. Как о человеке, который делает его жизнь немного менее серой.

Я не хочу, чтобы ты думала, что я обманываю тебя. Мы — просто друзья. Пожалуйста, просто поверь ему.

Гарнет.

P.S. И если он скажет, что я «невыносима», он прав.»

«Гарнет,

Я получила твоё письмо. Спасибо, что написала.

Я знаю, что ты думаешь, что вы просто друзья. Но я знаю своего брата лучше, чем он сам. И я знаю, что он никогда не писал о людях так, как пишет о тебе.

Но я верю тебе. Я верю, что ты не влюблена в него. Я верю, что ты считаешь его другом. Я верю, что вы просто напарники.

Но я всё равно буду наблюдать.

Спасибо, что написала. Ты — хороший человек.

Фрейя.

P.S. Если он когда-нибудь признается тебе в любви — скажи ему, что я знала.»

«Фрейя,

Она уехала.

Я не думал, что буду скучать по ней так сильно. Но я скучаю. По её улыбке, по её голосу, по тому, как она называла меня «ебланом». По тому, как мы сидели в трактире и играли в карты. По тому, как она пила пиво и морщилась.

Я знаю, что ты думаешь, что я влюблён. Но я не влюблён. Я просто скучаю по другу. По напарнику. По человеку, который понимал меня без слов.

Я скоро уезжаю. Через неделю я буду в Бурмеции. Я хочу увидеть тебя. Поговорить. Сказать тебе, что ты была права — я скучаю по ней. Но я не влюблён. Просто скучаю.

Увидимся скоро.

Кел.

P.S. Если ты скажешь, что я влюблён, я приеду и устрою скандал.»

«Кел,

Я получила твоё письмо. И я знаю, что ты скучаешь по ней.

Ты говоришь, что не влюблён. Ты говоришь, что просто скучаешь по другу. Но я знаю тебя. И я знаю, что ты никогда не скучал по людям так, как скучаешь по ней.

Но я не буду спорить. Ты сам поймёшь, когда придёт время.

Я жду тебя в Бурмеции. У нас будет что обсудить.

Фрейя.

P.S. И да, если ты скажешь, что я права, я скажу, что я знала.»

До Северных врат добирались три дня. Гарнет почти не спала — дорога была тряской, а мысли не давали покоя. Она впервые покидала Александрию без сопровождения, без фрейлин, без всего, что напоминало о статусе принцессы. Только с кучей наставлений от матери — сухих, официальных, ни одного лишнего слова. Бране говорила о долге, о статусе, о том, что принцесса не должна позорить корону. Ни слова о том, что она будет скучать. Ни слова о том, что гордится.

Но были и другие наставления. От тех, кто действительно заботился.

— Если что — зови, — сказал дядя Берт перед отъездом. Его голос дрогнул, хотя он старался держаться. — Я всегда приду.

А дядя Сид, как обычно, улыбнулся, потрепал её по голове и вручил какой-то непонятный прибор: «На случай, если заскучаешь. Разберёшься — молодец. Не разберёшься — напиши, я пришлю инструкцию».

Блутцен, тот самый рыцарь, чью бумажку она вытащила из шлема, был немногословен:

— Нижний уровень — скука смертная. Но если ввяжетесь в драку — бейте первой.

Гарнет запомнила.

Когда повозка остановилась у ворот, она вышла и посмотрела на серое небо. Граница. Место, где она проведёт три года.

Однообразный унылый пейзаж: поля, горы, небольшой городок неподалёку. И дождливая Бурмеция по ту сторону Ворот.

— Принцесса Гарнет? — раздался голос майора. — Прибыли?

— Так точно, — ответила она, поправляя плащ. — К вашим услугам.

Майор недоверчиво хмыкнула. Её звали Элиза — Гарнет узнала это из бумаг, которые ей дали перед отъездом.

— Посмотрим. — Элиза окинула её взглядом с головы до ног. — Блутцен говорил, что ты умеешь обращаться с оружием. Это правда?

— Мой арсенал не совсем подходит для армии, — спокойно ответила Гарнет.

— Тогда завтра в шесть утра — на полигоне. Покажешь.

— Я буду, — кивнула Гарнет.

Первые недели были тяжёлыми. Гарнет вставала затемно, тренировалась до изнеможения, спала в казарме с другими солдатами и старалась не выделяться. Она таскала мешки с зерном, чистила оружие, стояла в карауле под дождём — и ни разу не пожаловалась.

Но самое сложное оказалось не это.

— Александрос! Ты что, собралась воевать веером? — рявкнул инструктор по фехтованию, пожилой сержант с седыми усами и голосом, который, казалось, проникал прямо в череп. — Это тебе не светский приём! Это армия! Здесь меч!

Гарнет сжала зубы. Меч был тяжёлым, грубым, совсем не таким, как её кинжалы и стилеты. Она пыталась, но движения выходили корявыми, неестественными.

— Ты что, никогда не держала меч в руках?! — сержант зашёл сзади, грубо поправил её локоть. — Так! Повтори!

Она повторила. Снова. И снова.

Сослуживцы смотрели на неё кто с усмешкой, кто с жалостью. Она чувствовала их взгляды, но не оборачивалась. Она просто делала то, что ей говорили.

Через неделю её руки покрылись мозолями. Через две — она перестала чувствовать боль в плечах. К концу месяца она могла провести спарринг, не упав лицом в грязь.

— Неплохо, Александрос, — сказал сержант однажды. — Для аристократки.

Гарнет не улыбнулась. Она просто кивнула и пошла в казарму.

Она знала, что меч никогда не станет её оружием. Но она знала и то, что это не важно. Важно то, что она не сдалась.

А кинжалы... они всегда были с ней.

На той стороне границы, в десяти метрах, стоял бурмецианский солдат. Высокий, худой, с ушами, которые торчали из-под шлема. Он зевал. Громко, со вкусом.

Гарнет молчала. Пять минут. Десять. Он зевал снова.

— Да хватит зевать, — не выдержала она наконец. — Я сейчас тоже начну!

Он вздрогнул. Посмотрел на неё удивлённо — кажется, думал, что она не обращает на него внимания.

— Прости, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Выходной был. Не выспался.

— Ты так зеваешь, что у меня челюсть сводит, — ответила Гарнет.

— Тогда это заразно, — улыбнулся он. — Я Кел, кстати.

— Александрос, — назвалась она фамилией, не именем.

— Александрос... — протянул он. — А как зовут? Или ты скрываешь имя?

— Скрываю, — спокойно ответила она. — Тебе знать не обязательно.

Он пожал плечами:

— Ладно, Александрос. Тогда будешь для меня Алекс.

Гарнет фыркнула.

Они замолчали. Но теперь молчание было другим.

Через неделю они снова дежурили в одно время. Кел уже не зевал — он улыбнулся, когда увидел её. Гарнет кивнула в ответ.

Через месяц — уже здоровались. Через два — играли в карты на камне посреди границы, когда никто не видел.

— Ты мухлюешь, — сказала она однажды, глядя на свои карты.

— Я? — он приложил руку к груди с возмущённым видом. — Я — честнейший человек на этой границе.

— Ты сдал себе четыре туза.

— Это удача.

— Это наглость.

Он ухмыльнулся.

— Ты просто не умеешь проигрывать.

— Я умею проигрывать. Я просто не люблю, когда мне подыгрывают.

— А я не подыгрываю. Я просто сдаю так, чтобы мне было интересно.

Она покачала головой, но улыбнулась.

Они сидели в «Кривой кружке» через полгода после её прибытия. Гарнет уже привыкла к его компании — к его дурацким шуткам, к его бесконечным жалобам на кашу, к тому, как он называл её «Ани».

— И за что тебя сослали в такую дыру, твоё высочество? — спросил он между раздачами.

Гарнет вздрогнула.

— Как ты...

— Я читаю газеты, — фыркнул парень. — И моя сестра служит во дворце.

Сестру его Гарнет видела только издали — та пару раз приезжала к Келу. Высокая, почти как брат, стройная блондинка, серьёзная, из элитной королевской охраны — Драконья Четвёрка.

— ...Ладно, — сказала она после паузы. — Меня не сослали. Я служу по традиции, но могла выбрать место самостоятельно. Здесь когда-то служил один из моих охранников...

— Блутцен, что ли? — усмехнулся Кел. — Он нас доставал пару раз. Долговязый, вечно серьёзный?

— Он самый, — Гарнет улыбнулась.

— Значит, ты не просто так здесь. Ты хотела быть здесь.

— Хотела, — тихо сказала она. — Я хотела узнать, каково это — быть просто солдатом.

— И как? — спросил Кел, сдавая карты.

— Тяжело, — честно ответила она. — Но мне нравится.

Кел улыбнулся.

— Теперь не могу называть тебя Алекс. Гарнет.

— Давай не так официально, что ли, — скривилась она.

— Хм... — он задумался. — Гарнет, как тебя сократить, чтоб нормально было… Гарри — это как будто к парню обращаюсь. Хотя идея не лишена смысла. Ладно-ладно, я понял по твоему лицу, что идея отстой. Нэтти? Не, это больше для подружки, чем для боевого товарища. — Гарнет фыркнула. — Ани? Вполне, кстати. Похоже на «Анна». Анна, Ани… Если когда-нибудь понадобиться скрываться, возьмёшь псевдоним.

— Ани, — повторила она. — Ладно. Только если ты расскажешь кому-нибудь, откуда это, я тебя убью.

— Договорились, — ответил он, протягивая руку.

Она пожала её.

Иногда на границу приезжала Фрейя. Гарнет видела её всего пару раз — высокая блондинка с тугой косой, в лёгкой кожаной броне, с тем же выражением лица, что и у брата: «Я всё вижу, я всё знаю, и я вас всех переживу».

Она всегда находила Кела. Всегда пинала его или дёргала за ухо. И всегда коротко кивала Гарнет — как будто уже знала о ней всё.

Однажды их выходные совпали.

— Ты — та самая, — сказала Фрейя, садясь за столик в «Кривой кружке». — Принцесса.

— Ага, а ты — Драконья Четвёрка, — ответила Гарнет.

— Слышала. — Фрейя усмехнулась. — И ты не боишься меня?

— А должна?

— Обычно все боятся. — Она сделала глоток пива. — Кроме моего брата. У него нет инстинкта самосохранения.

— Эй! — возмутился Кел, сидевший между ними. — Я слышу!

— Это было адресовано тебе, — сказали они хором.

Кел закатил глаза, но улыбнулся.

Гарнет смотрела на них, на то, как они переругиваются, как Фрейя дёргает его за ухо, как он отмахивается, и думала: «Они есть друг у друга. А у меня — только они».

Она не сказала этого вслух. Но в груди было тепло.

— Ты когда-нибудь слышишь голоса? — спросила она однажды, когда они сидели на посту.

— Кроме твоего? — он усмехнулся. — Нет.

— А если серьёзно?

Он посмотрел на неё. Она смотрела прямо перед собой, в темноту.

— Я слышал голоса всю свою жизнь, — ответил он. — Отца. Матери. Сестры. Они говорили мне, кто я есть. Или кем я должен быть. — Он помолчал. — Но я перестал их слушать.

— Почему?

— Потому что они ошибались.

Она повернулась к нему.

— А мои голоса не ошибаются, — сказала она. — Они всегда говорят правду. Иногда это страшно.

— Но ты всё равно их слушаешь?

— Я слушаю, потому что они — часть меня. И если я перестану их слушать, я перестану быть собой.

Он кивнул, как будто понял.

— Тогда слушай, — сказал он. — А я буду сидеть рядом и делать вид, что не планирую сдать тебя в психушку.

Она улыбнулась.

Она часто рисовала по ночам. Сидела в казарме при свете свечи, перерисовывала линии, символы, узоры. Кел заметил это однажды, когда они снава попали на одно ночное дежурство.

— Ты опять? — спросил он, садясь рядом. — Что ты там бормочешь?

— Советуюсь, — ответила она, не поднимая головы.

— ...Со своими личностями? — он приподнял бровь. — Тебя такую болезную до трона допустят вообще?

Она усмехнулась.

— Помолчи. Я не могу сосредоточиться.

— На чём? На этих закорючках? Выглядят как пьяный паук.

— Это — печать, — ответила она. — Защитный узор. Я перерисовываю его уже несколько лет.

— Несколько лет? — он присвистнул. — И ты всё ещё не уверена?

— Я уверена. Просто... каждая линия должна быть на месте. Если я ошибусь, узел разорвётся.

— И что тогда?

Она посмотрела на него. В её глазах мелькнула тень.

— Тогда я потеряю контроль.

Он не стал спрашивать, что это значит. Он просто взял карандаш, посмотрел на её эскиз и сказал:

— Вот здесь — криво. Дай-ка я поправлю.

— Ты не умеешь рисовать.

— Я умею делать вид, что умею. Это почти то же самое.

Он провёл линию. Ровно, аккуратно.

— Лучше, — сказала она.

— Я гений, — ответил он.

Она улыбнулась. И снова склонилась над бумагой.

Гарнет стояла на посту ночью. Дождь кончился, и небо было чистым — звёзды казались близкими, почти осязаемыми.

Она думала о том, что здесь, на границе, она чувствует себя свободной. Не потому, что она далеко от дворца. А потому что здесь никто не ждёт от неё, что она будет принцессой. Здесь она просто солдат. Просто человек.

Она думала о Келе. О том, как он стал ей близок — хотя она не ожидала этого. О том, как он смотрел на неё, когда она рисовала эскиз, и ничего не спрашивал. О том, как он называл её «Ани» — и это звучало как имя, которое она могла бы носить, если бы не была принцессой.

Она думала о том, что боится возвращаться во дворец. Что боится снова стать той, кем была раньше.

Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

«Я буду жить здесь, — сказала она себе. — Сейчас. И не буду думать о том, что будет завтра».

Когда она открыла глаза, на той стороне границы стоял Кел. Он смотрел на неё и улыбался.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего, — ответила она. — Просто дышу.

Он кивнул, как будто понял.