Чаша терпения (джен)

— Ты останешься в столице вместе с Полин и мальчиками и позаботишься о них, пока меня не будет, — обронил адмирал Немерис Аджентон, когда они ещё только запрыгнули в карету, что должна была принести их прямо к императорскому дворцу.

Уильям Нойран вздрогнул от неожиданности, повернул к адмиралу голову и хмыкнул. Адмирал определённо был в своём репертуаре. Не то чтобы Уильям не успел к тому привыкнуть за почти что четыре года. Было даже странно думать, что срок обязательной службы Уильяма адмиралу Аджентону должен был вот-вот истечь.

Уильям подумал, что ему и самому, пожалуй, вовсе не хотелось покидать Полин. Не тогда, когда на руках у неё было двое маленьких сыновей, младшему из которых пока ещё не было и месяца, а в землях, лишь недавно ставших частью империи, зрели волнения, усмирять которые наверняка отправят Немериса Аджентона. Полин нужен был хоть кто-то рядом в отсутствие мужа. Не могла же она остаться в столице совсем одна? Молодой женщине, матери двух детей, старшему из которых только недавно исполнилось три года, следовало иметь рядом хоть одного взрослого мужчину. И, пожалуй, гораздо безопаснее ей и детям будет, если таким человеком станет Уильям, а не кто-то из родни её первого мужа.

Только вот служба порученца — вроде как — предполагала, что Уильям станет большую часть времени находиться подле своего наставника. А не рядом с его женой и детьми за много-много миль.

— Хочу вам напомнить, дорогой дядя, что я не только ваш родственник, но и — пока ещё — ваш порученец, — чуть насмешливо ответил Уильям, позволяя себе чуть потянуться в карете и сладко зевнуть. Спать хотелось жутко.

И что только заседания Малого совета проходили так рано?.. Учитывая тот факт, что император — если верить адмиралу Аджентону — предпочитал не спать эдак часов до трёх ночи, выбор столь раннего времени казался странным. Бессоница у его величества была, что ли?..

«Родственниками» адмирала семья Нойранов стала где-то год назад, почти сразу же после возвращения Уильяма и адмирала Аджентона из Туареда. И всё так сложилось, надо сказать, не без активной помощи самого Уильяма. Знать степени того участия его отцу, герцогу Сайнорскому, наверное, не следовало. Он и без того был в ярости из-за случившегося. И ярость его приняла бы и вовсе неприличные формы, если бы Уильям посмел всё-всё рассказать.

Тогда, год назад, так уж получилось, что овдовела Полин — младшая сестра матери Уильяма. А адмирал тотчас надумал на ней жениться. Дело осложняло то обстоятельство, что сын Полин отчего-то слишком уж напоминал чертами лица адмирала, тело мужа Полин ещё не успело толком остыть, а младший брат и племянник покойника — не без содействия герцога Сайнорского — решили отправить Полин в монастырь.

Наверное, Полин вполне заслуживала этого наказания, хотя Уильям и полагал, что подобные меры были чересчур уж жестоки и суровы, особенно, учитывая то обстоятельство, что первый муж Полин — как оказалось — физически не мог иметь детей. Ни первую, ни вторую мысль Уильям озвучивать не решился бы. За первую из мыслей вполне можно было сделаться врагом пылко влюблённого в Полин Немериса Аджентона, а из-за второй — лишиться наследства, если отец в тот момент будет в не самом хорошем настроении.

Впрочем, адмирал всегда был человеком весьма и весьма решительным, к тому же водил дружбу с самим императором, а Уильяму год назад ещё не был заказан вход в родной дом. Так что, в итоге адмирала Немериса Аджентона и Полин обвенчали в тот же день, когда хоронили её первого мужа, а отец — к счастью для Уильяма не знавший всех любопытных подробностей побега свояченицы — жутко разозлился и запретил Уильяму переступать порог родного дома до той поры, пока он ещё служит порученцем адмиралу Аджентону.

Уильям полагал, что не стоит пока волновать захворавшего недавно родителя известием о том, что он, Уильям Нойран (сын герцога и всё такое прочее, что старательно вбивали ему в голову первые девятнадцать лет жизни), собирался задержаться на службе у адмирала Аджентона ещё на год. Или на два. Или на три... В общем — как пойдёт.

Тем более, что существовала ещё одна небольшая — впрочем, это уж как сказать — проблема, весьма затруднявшая выполнение долга для адмиральского порученца.

— Полагаю, от тебя не больно-то много толку будет на корабле, — услужливо (и — насмешливо) напомнил об этой самой проблеме адмирал, и Уильям и сам рассмеялся.

То была чистая правда, сколь бы неприглядной она не являлась — из-за морской болезни пользы от Уильяма на палубе корабля будет ничтожно мало. Если вообще будет хоть какая-то польза. Уильям бы не был в этом столь уверен. Уильям предполагал, что скорее уж он загнётся до того момента, как корабль доберётся до точки назначения.

— Вот и считай, что это твоё очередное поручение — как следует заботиться о своей драгоценной тётушке и о моих с ней сыновьях, — адмирал задумчиво поковырял обивку сиденья в карете, а потом взглянул на Уильяма серьёзно и почти беззащитно. — Разве я могу ещё кому-то их доверить? У Стефана и без того дел довольно, твой уважаемый отец слишком зол из-за того, как именно я на ней женился, а этому старому сфинксу Августу сейчас, когда он уже придумал себе новую игру и принялся расчищать для неё поле, я не доверю даже кошку, не говоря уже о жене и сыновьях.

— Разве Августа Туаредского не принято называть драконом? — поинтересовался Уильям скорее для того, чтобы поддержать беседу, нежели потому, что действительно желал обсуждать Великого дракона севера. — Впервые слышу, чтобы кто-то называл его сфинксом.

Кажется, кое-кто называл сфинксом как раз его величество императора Стефана. Не от герцога Марноурского ли часом?.. Ещё до того дня, как того отправили в отпуск для поправки здоровья. Или в отставку из-за растраты — во всяком случае, от Поля чуточку позднее Уильям услышал, что приичина отпуска герцога была в том, что тот проворовался.

Адмирал Аджентон рассмеялся.

— Да, Уилл, ты прав, конечно, хотя слова «впервые слышу», как по мне, звучат смешно от двадцатилетнего юнца. Конечно, именно Августа любят называть драконом, но я бы скорее назвал так Стефана, — хмыкнул адмирал, а потом наклонившись и пальцем подманив к себе Уильяма, тоном заговорщика поинтересовался. — Племянничек, ты хоть знаешь, чем отличаются дракон и сфинкс?

Уильям не знал толком. Разве что... Драконы были огромными крылатыми огнедышащими ящерицами, а сфинксы вроде как были похожи скорее на огромных весьма обидчивых котов с человечьими головами. Во всяком случае, так описывали сфинксов в тех книжках, что нравились её высочеству принцессу Сесилии Балар в библиотеке Августа Туаредского.

Так что Уильяму оставалось приподнять бровь и чуть откинуться назад, показывая всем видом, что он готов внимательно слушать очередную лекцию о всевозможных тварях, что занимали адмирала, словно тот был ребёнком.

— Дракон кровожаден и смертоносен, но только когда ему кто-то или что-то угрожает — человек ли, голод ли, другой ли дракон... Ещё какие... обстоятельства, — адмирал Аджентон сделал некоторую паузу, чуть наклонился вперёд и внимательно посмотрел на Уильяма, словно желая знать, действительно ли тот внимательно слушает. — Драконы не убивают никого просто так. То есть, они сожрут тебя или обожгут своим адским пламенем — но только если ты станешь угрозой. Или если дракону больно. Или он голоден. А вот сфинксы чаще всего убивают просто забавы ради. Убивают потому что им скучно. Потому что кто-то не отгадал загадку. Потому что кто-то поступил не так, как хочется сфинксу. Потому что кто-то поступил так, как хочется сфинксу... Вариантов — целый океан. И правильного ответа на загадку чаще всего нет. А если и есть — то это просто потому, что сфинкс придумал другую игру, в которой ты одна из его шахматных фигур.

Уильям молчал. Адмирал продолжил задумчиво ковырять пальцем обивку на сиденье.

Уильяму, пожалуй, тоже было о чём подумать. Мысль о подобном сравнении никогда прежде не приходила ему в голову. Было принято считать драконов чудовищами, опасными, вздорными существами, способными одним своим вздохом разрушить всё вокруг себя. Так считал отец. Так считал даже принц Бартоломью, в чьих жилах текла драконья кровь. Но сравнение, использованное адмиралом, пожалуй, нравилось Уильяму чуточку больше.

Некоторое время они проехали в тишине.

— Так вот, — вернулся к разговору адмирал буквально за мгновенье до того, как они въехали на территорию императорского дворца, — Это Стефан — дракон. А Август — сфинкс. И никто не убедит меня в обратном!

Карета остановилась, адмирал и его порученец вышли, поднялись по ступенькам Южного крыльца и шагнули в распахнутые двери.

Адмирал всегда приезжал на заседания Малого совета так, чтобы по дороге в кабинет столкнуться с минимальным количеством народа — буквально за пять минут. Всякий раз его величество император Стефан заходил едва ли не сразу же после того, как адмирал и Уильям успевали занять свои места в кабинете Совета.

Сегодня же... Что-то было не так. Уильям не мог понять, что именно. Ему казалось, что в императорском дворце всё вмиг переменилось, хотя снаружи всё и оставалось вроде как прежним. Но что-то поменялось. Воздух ли? Или что другое?

Уильям взглянул на адмирала и увидел, что и тот выглядел настороженным.

Мимо них прошли какие-то фрейлины — вероятно, принцессы Хельги, если Уильяму не изменяла память. Фрейлины о чём-то шушукались между собой и тоже обменивались многозначительными взглядами. До Уильяма донеслась лишь одна-единственная фраза — «истекла кровью» — прежде, чем фрейлины их заметили, смутились и, отвесив реверансы, куда-то поспешно удалились.

— Подожди меня здесь, — распорядился адмирал Аджентон, а сам шагнул дальше.

Уильям же послушно остался стоять в приёмной перед кабинетом Совета. И там же минутой спустя услышал, что заседания переносится на целый час, а пока он может подождать в саду или в парке. Уильям кивнул, поблагодарил принёсшего весть секретаря и всё же остался ждать там, где ему было приказано оставаться.

На мгновенье в голову даже пришла весьма недостойная мысль, что лучше бы Уильям остался сегодня дома. С Полин. С мальчиками. И с какими-нибудь книгами. Отец мог говорить что угодно (впрочем — речи эти в последний раз велись давным давно, целых четыре года назад), но Уильям предпочёл бы что угодно, лишь бы здесь не находиться. Не во дворце, где из каждого уголка теперь словно бы веяло смертью.

Это заседание Малого тайного совета было не первым, на котором Уильяму Нойрану доводилось присутствовать — адмирал Аджентон уже брал его с собой дважды за этот год, хотя прежде дни заседаний совета всегда сопровождались увольнительными, когда Уильям мог провести время со своей семьёй. Но у Полин, кажется, довольно было дома дел, да и видел её теперь Уильям по несколько раз за день, а не раз в пару месяцев, как раньше, а отец не желал видеть их троих. Так что, наверное, лучше было съездить с адмиралом и побыть там, где собирались наиболее важные из государственных мужей. Сколь бы это порой ни было скучно.

— Съезди за моим мундиром, — скомандовал адмирал Аджентон, когда вновь подошёл к Уильяму. — Не найдёшь парадного за пять минут — хватай тот, что висит на спинке стула в моём кабинете.

Уильям вздрогнул от неожиданности, удивлённо уставился на адмирала, по его взгляду сообразил, что сейчас не лучшее время, чтобы задавать вопросы, и в итоге послушно умчался в дом адмирала Аджентона, чтобы выполнить возложенное на него поручение.

Парадный мундир, как и ожидалось, за пять минут отыскать не удалось. Поэтому Уильям вбежал в кабинет, подхватил со стула мундир и, наспех объяснившись с удивлённой Полин, вышедшей из своей спальни из-за шума, умчался обратно.

— Сегодня веди себя так тихо и незаметно, как только способен, — едва слышно бросил адмирал Немерис Аджентон почти сразу же после возвращения Уильяма, а потом поманил пальцем, и они оба отошли немного в сторону. — Я лишь однажды видел у Стефана такой взгляд, и уверяю тебя, не стоит его сейчас ещё и злить. Стефан терпеливый и очень сдержанный человек, но это не означает, что под ледяной маской не скрывается драконьего пламени. А чаша терпения ни у кого не бывает бездонной. Даже у него.

Уильяму хотелось возразить, что он и без этого напоминания вёл себя на предыдущих заседаниях очень тихо. Не произнёс ни слова — как не произносили ни слова и другие секретари и порученцы, которым посчастливилось присутствовать. Как не произносила ни слова и её высочество принцесса Сесилия. Но Уильям не стал возражать.

В конце концов, подумал он — адмирал ведь заботился и о нём тоже. А следовательно — стоило проявить некоторое терпение и, конечно же, некоторую благодарность. Даже если иногда в заботе и можно было усмотреть что-то почти оскорбительное.

Адмирал Аджентон скинул с себя реймельское верхнее одеяние (и приказал проходившему мимо слуге отправить одежду домой), надел мундир и застегнулся на все пуговицы. Запустил пальцы в свои волосы и несколько разделил чуть спутанные сегодняшним ветром пряди.

В кабинет Совета они зашли одними из первых. Раньше туда вошёл лишь генерал Джон Барноу — сухонький морщинистый человек с жёстким выражением лица и не самым приятным характером — и едва волочащий ноги герцог Ноарский. Генерала Барноу в столице не очень любили за крутость нрава. Не любил даже Август Туаредский, с которым, как показалось Уильяму, они удивительно сходились во взглядах на многие вещи. Герцога Ноарского в столице тоже — как понял Уильям пару лет назад — скорее терпели, нежели любили.

Вскоре кабинет стал заполняться. Уильям кланялся каждому, кто входил — не слишком глубоко, ибо адмирал Аджентон настаивал на том, чтобы Уильям поменьше перед кем-либо пресмыкался, но достаточно, чтобы поприветствовать. Появились и маршал Титос Люмн и генерал Конрад Файнокл. Им бы Уильям тоже непременно поклонился, но получил ощутимый шлепок по ладони от адмирала, а потому кланяться не стал.

Вскоре вошли Август и маленькая принцесса Сесилия. Опять — в мужском костюме. Её высочество принцесса Сесилия едва заметно улыбнулась адмирал. Уильям был готов поклясться, что тот ей заговорщически подмигнул.

— Он делает с ней то же, что когда-то делал со Стефаном, — вдруг очень тихо шепнул адмирал Аджентон Уильяму, и в голосе адмирала слышалось осознание того, что он, словно, пытался не замечать. — Создаёт маску. Хуже всего, что я не знаю, осуждаю ли его за это.

Уильям молча кивнул. А сам с грустью подумал, что маска не помешала бы его высочеству принцу Максимиану, который казался слишком уж открытым и наивным для императорского двора. И принц Максимиан ведь не был Немерисом, способным, кажется, и горы двигать. И не был Августом, владеющим огромным куском империи и не менее огромной армией.

Принц Максимиан и принц Бартоломью вскоре тоже показались в кабинете. Принц Максимиан улыбнулся Уильяму, и тот поспешил ответить на эту улыбку поклоном.

— Твой бывший наставник, кажется, свихнулся, — то ли задумчиво, то ли весело шепнул Уильяму адмирал Аджентон, щёлкнув пальцами.

— С чего вы взяли? — Уильям даже не сумел возмутиться, и за это стало в один миг очень стыдно.

— С того, что только сумасшедший мог притащить на Совет этого мальчишку именно сегодня, — фыркнул адмирал Аджентон (слава Создателю — достаточно тихо, чтобы это, скорее всего, не было кем-либо услышано). — Я обычно так не говорю, ты знаешь, и это я обычно заноза в плоти всей империи, но — как бы чего не вышло.

Уильям поджал губы и вздохнул.

Да, адмирал был, пожалуй, прав. Так прав, что становилось даже чуточку тошно. Принц Максимиан был забавным и — как казалось Уильяму в пору службы пажом — очень трогательным ребёнком, чутко реагировавшим на любую несправедливость не только по отношению к себе, но и к пажам, и к окружавшим его слугам. Пожалуй, ему здесь было не место. Не среди этих обидчивых, скучных людей... Не тогда, когда от всех порученцев и секретарей требовалось сохранение гробового молчания и умение сливаться со стенами.

Вскоре в кабинет вошёл император. Уильяму показалось, что он был бледнее обычного. И определённо было что-то ещё, что настораживало. Только Уильям Нойран никак не мог сообразить, что именно так его взволновало.

Случайно бросив взгляд на принцессу Сесилию, Уильям понял — она думала о том же, о чём и он.

Заседание, между тем, началось.

О волнениях, восстаниях и народном недовольстве в Реймельском ханстве речь пошла сразу же. То было вполне понятно — эта тема волновала так или иначе едва ли не всех присутствующих. Уильяма волновала не меньше остальных — признаться честно, он не больно-то желал, чтобы адмирал отправлялся на войну. Достаточно было представить собственных кузенов, младший из которых едва-едва успел появиться на свет, чтобы сердце сжималось от одной мысли о том, что адмирал вполне может погибнуть в бою.

Оставалось лишь надеяться, что капризная Фортуна не отвернётся от своего верного пирата и в этот раз. И что адмирал вернётся живым и во славе и из этого похода тоже.

Одним из первых выступал генерал Барноу. Следом — если Уильяму не изменяла память, а Поль действительно понимал, как всё устроено — должна была прийти очередь говорить маршалу Люмну, затем — генералу Файнколу, а только потом — адмиралу. Четыре доклада один за другим. И в это время остальным в кабинете разрешалось разве что дышать.

Генерал Джон Барноу на словах всегда был излишне кровожаден (и пусть сегодняшнее заседание было для Уильяма лишь третьим, он прекрасно помнил некоторые слова генерала Барноу в разговорах с принцем Бартоломью), маршал Титос Люмн — чересчур осторожен, генерал Конрад Файнкол — надеялся на чёткость построений и дальность стрельбы орудий, а адмирал Немерис Аджентон — представлял сидевшей здесь публике столь отчаянные планы, что, не знай его Уильям, подумал бы, что перед ним истинно сумасшедший. Из тех, кого следовало держать где-нибудь в темнице вдали от людских глаз. Иногда какие-то идеи предлагал и Август Туаредский — обычно довольно-таки хитроумные, дерзкие, но, как понимал Уильям спустя некоторое время, довольно-таки действенные. Иногда, чуть реже — выступал принц Бартоломью, лет тридцать назад разбивший армию Твейгров близ реки Ольмада. Кажется, если Уильям всё правильно понимал, таковы были их роли на советах, если речь заходила о войне. Ещё реже держал слово герцог Ноарский, едва способный стоять на ногах, а потому получивший от императора разрешение говорить сидя.

Император обычно выслушивал их всех по очереди, никого не прерывая. Потом следовал едва заметный жест рукой, и генералы (или вельможи, или вообще — все вместе) принимались спорить между собой.

К своему стыду, Уильям не больно-то вслушивался в речь генерала Барноу (тем паче, что не со всеми его взглядами хотелось соглашаться) — в конце концов, последнее слово всегда было за императором, и, на взгляд, Уильяма, именно тогда и следовало начинать слушать. Иногда, если чьё-то выступление затягивалось или же возникала ситуация, требовавшая обдумывания, он даже просил вельмож отложить заседание Малого тайного совета, после чего звал всех генералов к себе в кабинет, где продолжалось обсуждение.

— Но так нельзя! — горячо возмутился подскочивший со своего места принц Максимиан.

Уильям зажмурился. И едва не закрыл рот руками. Это было... немыслимо. Никто не смел так прерывать генералов на Совете. Даже Август и адмирал Аджентон никогда не позволяли себе такого — они могли язвить, конечно, могли шутить так, что щёки начинали гореть от пары услышанных фраз, но это было после докладов. Во время обсуждения. И оба являлись членами Совета.

Открыв глаза, Уильям увидел удивлённое личико принцессы Сесилии, повернувшейся к Августу.

— Максимиан! — голос императора казался ледяным.

И, наверное, будь на месте принца Максимиана Уильям, он бы в то же мгновенье сгорел от стыда, тут же замолчал бы и поспешил залезть куда-нибудь под стол, лишь бы не чувствовать столь глубокий стыд. Может — даже поспешил бы позорно сбежать.

Но Максимиан словно не слышал отца. Он горячо возражал генералу Барноу. Словно прорвалась какая-то плотина в душе его высочества.

Члены совета молча начали переглядываться. Подобное выступление трактовалось строго определённым образом. Как неуважение. Не к генералу Барноу — это ещё можно было бы, пожалуй простить и забыть. Неуважение было проявлено к императору.

— Максимиан! — повторил император, но принц вновь не услышал.

Уильям со страхом подумал, что сам даже находясь наедине с собственным отцом не осмелился повторить что-то подобное (не говоря уже о том, чтобы сделать это публично), хотя тот вовсе не был императором — герцог Сайнорский очень любил своих сыновей, но розга грозила бы Уильяму и его братьям и за гораздо меньший проступок.

Император встал. Медленно подошёл к сыну. Только тогда тот словно бы очнулся. Шагнул испуганно назад. Уильям вновь зажмурился и услышал словно бы откуда-то издалека ледяные слова — о том, что принцу стоит научиться уважению. Потом послышался глухой тяжёлый хлопок. Потом крик принца Максимиана.

Осмелившийся открыть глаза Уильям, увидел, какое удивлённое, беспомощное выражение было на лице его высочества принца Карлоса, увидел сжатые губы и выражение душевной боли на лице принца Бартоломью. И неподвижное, словно маска, лицо императора Стефана.

— Позовите лекаря! — в следующее мгновенье приказал император словно бы равнодушно, спокойным шагом возвращаясь к своему месту и опускаясь в кресло. — И продолжайте, генерал Барноу. Я вас слушаю.

На унизанной массивными перстнями руке императора Уильям увидел кровь.