Незаслуженное тепло (джен)

Мегатрон сидел за столом, подперев боковую пластину шлема манипулятором, и выигрывал-проигрывал очередную партию в «Полный стазис». За два орбитальных цикла он провёл сам с собой тысячу триста две партии и испробовал все известные ему стратегии. И эти тысяча триста два удушающих напоминания об одиночестве всё ещё были лучше, чем пять, проведённых с Праймом. Не потому что они так и не закончили ни одну, каждый раз ударяясь в бессмысленные споры, а потому что само присутствие этого самонадеянного автобота рядом возвращало Мегатрона к мысли, от которой у него всё ещё сводило сервы.

Он проиграл войну.

Он проиграл её Прайму.

Он сдался на милость Прайму.

И Прайм «спас» его от казни.

Старскрим бы рассмеялся ему в лицо и сказал что-то вроде: «Великий Мегатрон приполз к Оптимусу Прайму на коленях?! Я всегда знал, что я лучший лидер десептиконов!»

И, вероятно, разрядил в него нуль-лучом. А Мегатрон бы даже не смог ничего ответить, потому что… что можно возразить против правды? По крайней мере, той части, где он сдался своему врагу.

Дверь привычно щёлкнула, разъезжаясь в стороны с лязгом крутящихся шестерней. Мегатрон отвлёкся от партии и уставился на вход. В это время он обычно был никому не нужен и мог функционировать в режиме энергосбережения — что его более чем устраивало. Любое вмешательство в эти планы, какими бы безамбициозными они ни были, отзывалось в процессоре раздражением.

Как только Мегатрон увидел красно-синюю раскраску гостя, раздражение превратилось в неприязнь. На ненависть у него уже не осталось ни сил, ни необходимости.

— Прайм, — глухо приветствовал Мегатрон, вернувшись к игре. Манипуляторы осторожно, несмотря на габариты, передвинули фигурку на противоположный край доски.

— Как ты себя чувствуешь?

Оптимус задавал этот вопрос каждый раз, будто ответ мог что-то изменить. Не мог.

— Как проигравший военачальник под протекцией врага, — красная оптика, обычно тусклая, сверкнула насыщенным светом.

Оптимус издал нечто отдалённо похожее на смешок и медленно прошёл в апартаменты. Стук его шагов был настолько привычным, что Мегатрон невольно прислушался к нему, как к давно знакомой мелодии. Ровная, даже благородная поступь лидера, прекрасно осознающего своё исключительное положение. Во время войны он почти не видел, чтобы Прайм ходил так спокойно; с абсолютной уверенностью в контроле над ситуацией.

— Мы больше не враги.

Он отодвинул стул и сел напротив, сложив руки на столе. Голубая оптика излучала тепло и участие, от которых у Мегатрона коротило контакты. Хотелось схватить Прайма за лицо, чтобы скрыть эту мерзкую улыбку, и приложить его об стену…

— Тогда по какой причине ты держишь меня на привязи, как какого-то киберпса? — Мегатрон сощурился, глядя Прайму в оптику. Он и так знал ответы, но знать и услышать их от Прайма — разные вещи.

Оптимус опустил взгляд на партию и аккуратно расставил фигурки в изначальные позиции. Он понимал, что не сможет поговорить с Мегатроном спокойно, ещё когда поднимался на аэролифте. Шахматы позволяли перенаправить часть напряжения в практичное русло. Мегатрон не сопротивлялся.

— Это не моя воля, — начал он, делая первый ход. — Таковы положения соглашения. Ты и сам знаешь: я еле убедил Совет, чтобы тебя не посадили в тюрьму…

— Не играй в страдальца, Прайм. Так называемый «Совет» это твои же подчинённые, которые выполняют твою прихоть. Ты Прайм. Последнее слово всегда за тобой.

Мегатрон сделал ход, громко ударив фигуркой по доске, так что остальные аж подпрыгнули. От раздражения его турбины, напоминающие наплечники, сделали несколько гулких оборотов. Оптимус в ответ несогласно покачал головой.

— У нас всё куда сложнее, чем у десептиконов, — на втором ходу он забрал вражескую пешку, не поняв, что запустил каскадное поражение. — Я стараюсь учитывать мнение большинства.

Вентиляция Мегатрона издала лёгкий гул, обрабатывая чуть больше воздуха, чем необходимо. Он сделал следующий ход, приближая победу вопреки ожидаемым потерям.

— Это наивно. Глупо. Имея такую власть, раздавать её низшим по званию и надеяться на их благоразумие, — он откинулся на стуле, разведя крылья в стороны. — Иногда я начинаю думать, что ты всего лишь пытаешься избавиться от ответственности. У тебя никогда не было стремления к ней.

Оптимус медлил со следующим ходом. Ситуация на доске становилась всё более сложной, потому что Мегатрон не гнушался отдавать свои фигуры ради долгосрочной перспективы.

— Если я заберу всю власть, я стану не лучше Совета Праймов… — объяснил он, рискнув сделать довольно опасный гамбит со стражником. Мегатрон тут же подловил его, отдав на растерзание собственного.

— Нет, — уверенно возразил он, глядя в голубую оптику, всё так же стоящую в оппозиции. Оптимус отвлёкся от игры и удивлённо уставился в ответ. — Ты… — он замялся, думая, как лучше сформулировать мысль, — сознательнее. Ты не алчный, как Совет. И за четыре миллиона лет ты доказал, что готов умереть за свою… «свободу для всех разумных существ», — он исказил цитату с выражением, близким к отвращению, но это не меняло сути сказанного.

Оптимус растерялся. Всё, что он мог — вернуться к игре и осознать, что каждый прошлый ход приближал его к полному стазису. Поэтому, вместо ожидаемого и наиболее удачного в моменте хода, он решил сымпровизировать, выставив вперёд пешку. Мегатрон почти усмехнулся.

— Ты последний, от кого я ожидал услышать подобное, — негромко признался он, чувствуя, как что-то внутри щекочуще сжимается.

— Не принимай близко к искре, — возразил Мегатрон, сменив тактику на доске. — Это не значит, что я согласен с твоим представлением об эффективном управлении.

— Ты думаешь, если я попрошу своих товарищей, которые потеряли близких из-за десептиконов, дать тебе больше свободы — они просто согласятся?.. — в этот раз Оптимус подловил план Мегатрона и выставил процента наперекор ожидаемому. Мегатрон даже не шелохнулся.

— Я думаю, если ты избрал играть правильного Прайма ради собственных целей, — он передвинул стражника, и тот оказался опасно близко к стазису Оптимуса, — незачем ограничивать свои возможности.

— Так ты думал, начиная войну?

Вопрос вырвался сам собой. Прайм не рассчитывал задавать его с обвинением — он прекрасно знал, через что пришлось пройти Мегатрону, просто чтобы выжить под колёсами кастовой системы. Но интонация оказалась такая, что Мегатрон замер, и его оптика загорелась ярким красным, как аварийные лампы.

— Прости, я не…

— Не оправдывайся, Праймуса ради, — перебил Мегатрон, и следующая фигура встала на доску с таким громким ударом, что пара соседних свалились. — Тебе не идёт.

Оптимус удивился, но старался не подавать виду. Обычно после подобных осуждений Мегатрон взрывался или, как минимум, требовал оставить его одного. Сегодня от его поля исходила только глубоко укоренившаяся усталость. Оптимус мог чувствовать это в собственной искре. Даже спустя миллионы лет взаимных попыток уничтожения связь, подтолкнувшая их когда-то к первому разговору, не ослабла ни на ватт.

— Я… попробую что-нибудь сделать с твоим заключением, — на редкость неуверенно согласился Прайм, поставив упавшие фигуры на места и сделав ход.

— Ты глупее, чем я думал, — ровно отозвался Мегатрон, смахнув с доски процента противника. Он одарил Оптимуса надменным взглядом и уставился в доску. Турбины мерно прокручивались, выдавая напряжение, которое он и не пытался скрывать. — Будь мы в равном положении, я бы посоветовал не слушать своего врага даже в моменты мира.

— Мы больше не враги, — повторил Прайм, как мантру, кажется, правда надеясь, что это станет правдой, если говорить достаточно часто.

— «Враги не перестают быть врагами, просто подписав пару соглашений», — процитировал Мегатрон в ответ, взяв со стола одну из выбывших фигур. — Одна из немногих мудрых вещей, которые сказал Старскрим.

Имя врезалось в Оптимуса, как грузовик на полном ходу. Оптика мигнула ярким голубым, а ноги под столом невольно прижались друг к другу. Погребённый под реконструкцией и попытками найти решение демографического кризиса, он совсем забыл рассказать о том, что произошло орбитальный цикл назад.

Старскрим отказался сдаться вслед за своим лидером. Старскрим не простил смерть Скайварпа. Старскрим не собирался уступать автоботу — особенно Прайму. И Старскрим был слишком измотан, чтобы сражаться в полную силу. Он почти полностью крашнул системы Оптимуса, так что тот до сих пор время от времени ловил сбои. И, тем не менее, Оптимус умудрился сбить его, подрезав крыло секирой, и выстрелил прямо в искру.

Изначально он не намеревался убивать Старскрима. Как и со всеми десептиконами, которые встречались ему на пути, он старался вести диалог. Но не учёл, что преданного Мегатроном и потерявшего армию командующего военно-воздушными силами диалог интересовал в последнюю очередь. Кажется, Старскрим тогда впервые в жизни сражался насмерть…

И ничего из этого Оптимус даже не упоминал при Мегатроне. А теперь казалось, что упоминать как-то поздно — или он просто убеждал себя в этом.

— Делай ход, — Мегатрон поставил фигуру на стол перед Праймом с гулким стуком. — Давай закончим хоть одну партию ради приличия.

Нет, Оптимус не мог рассказать про Старскрима. Точно не сегодня. И не завтра. И, может, не в ближайший квартекс. Это казалось странным: он убил врага, который заслуживал смерти за всё содеянное и отказался сдаться, но вместо триумфа — потому что победа над Старскримом и правда была триумфом для автоботов — испытывал лишь жгущую внутренности вину.

Но разбираться в природе этих чувств у него не было никакого желания. Поэтому он выпрямился, дал вентиляции прогнать воздух по трубам и вернулся к игре.

Мегатрон же, даже увидев заминку, столь нехарактерную для Прайма, решил промолчать. Он не мог и предположить, что Старскрим способен умереть. Этот десептикон пережил почти столько же, сколько сам Мегатрон, и ни разу не позволил искре погаснуть. Даже Мегатрон умер однажды. А этот тщеславный сикер продолжал функционировать, когда мир вокруг уже развалился на фрагменты. И наверняка — Мегатрон был уверен в этом, как в цвете собственной брони — он сейчас прятался где-то, чтобы нанести очередной удар исподтишка. И, может, прийти за местью предателю.