Последний Авантюрист (джен)

Лязг тяжелого магнитного замка эхом прокатился по стерильному коридору изолятора, ударив по натянутым нервам, как молоток по наковальне. Металлическая гермодверь с шипением уползла в пазуху стены, впуская внутрь тусклый, желтоватый свет станционных ламп и привычный, давящий на уши гул ядерных реакторов «Фокса».

​Ощущения были мерзкими. Тело после химического душа горело, словно с него сняли слой кожи, а в венах вместо крови пульсировал коктейль из лошадиных доз антибиотиков и нейростимуляторов. Во рту стоял стойкий привкус меди и горелой изоляции — классическое послевкусие протокола дезинфекции Коалиции.

​— Свободен, Ластимоза. Карантин снят, маркеры хаск-инфекции отрицательные, — монотонно, без капли эмоций произнес дежурный медик. Он бросил на жесткую койку прозрачный пластиковый пакет с личными вещами старика.

​Капитан тяжело поднялся. Дряблые мышцы и старые кости отозвались глухим хрустом. Лишний вес, набранный за годы пьянства, тянул к полу, но не так сильно, как тяжесть прожитых лет. Наклонившись за пакетом, Ластимоза хрипло втянул стерильный воздух. Его взгляд зацепился за пустую капельницу — и на секунду перед глазами вспыхнул фантом из прошлого: госпиталь в Новой Москве, крики раненых, писк кардиомониторов… Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не время.

​Пока медик возился с терминалом, Ластимоза отвернулся к стене. Спрятавшись от камер видеонаблюдения, он сунул руку в глубину пакета и нащупал там обугленный дневник капитана «Дюгоня». Пальцы, всё ещё помнящие сажу и засохшую кровь чужого самоубийства, быстро открыли нужный разворот.

​Там, среди лихорадочных, скачущих строк, виднелись координаты: _«Сектор 1836-Б, 5679-А. Глубина 6799»._ И дальше, слова, которые мертвец писал уже явно в состоянии бреда или неконтролируемого ужаса: _«...не природные. Узкие. Тонкие... Артефакт... спит... смерть... они слышат свет...»_

На соседней странице дрожащей рукой были набросаны эскизы. Не то геометрически правильные своды чужеродной архитектуры, не то панцири существ, бросающих вызов законам биологии. От одного взгляда на эти линии по спине бежал липкий холод.

​— Вы переодеваться собираетесь или планируете здесь прописаться? — раздраженно бросил медик.

​Ластимоза захлопнул дневник, ловко спрятав его во внутренний карман мундира, и начал спешно натягивать одежду.

​Выйдя из медицинского крыла, капитан окунулся в реальность станции «Фокс». Свет промышленных ламп резанул по отвыкшим глазам. В нос ударил густой, промасленный воздух аванпоста — смесь пота, ржавчины и озона. Человеку, в которого только что влили литры химикатов, этот смрад мог показаться глотком свободы, но Ластимоза знал правду. Станция не давала свободы. Она была лишь перевалочным пунктом для тех, кто бежал от долгов, Коалиции или самих себя. Обитаемый гроб, висящий над бездной.

​Вдоль узкого коридора маршировал патруль Службы Безопасности: тяжелая броня, закрытые шлемы, электродубинки на поясах. На стенах висели выцветшие плакаты с призывами выполнять квоты на добычу минералов. Тоталитарный пульс Европы бился здесь ровно и безжалостно.

​У шлюза его догнал тот самый дежурный врач с планшетом в руках.

— Адриан Ластимоза... тесты чистые, но вам необходимо пропить курс иммунодепрессантов. Оборудование у нас старое, дает погрешность. Но удерживать вас мы не имеем права. Распишитесь здесь. Вы должны понимать, что если мутация начнется за пределами изолятора, охрана имеет право открыть огонь на поражение без предупреждения.

​— Я отлично осознаю риски, парень, — уверенно и ледяно отрезал Ластимоза, выхватывая стилус. — Если у меня изо рта полезут щупальца, эта бумажка станет вашим единственным алиби.

​Он размашисто чиркнул по экрану и, не оборачиваясь, зашагал прочь.

​Жилой отсек «Фокса» располагался ярусом выше. Это был длинный, унылый коридор, пропахший дешевой синтетической едой. Когда-то здесь звучал смех детей колонистов, но с тех пор, как Коалиция урезала поставки медикаментов, коридоры наполнились лишь кашлем шахтеров и пьяной руганью.

​Ключ со скрежетом повернулся в замке каюты номер 402. Дверь поддалась с неохотой.

​Внутри царил абсолютный, беспросветный мрак человека, сдадавшегося жизни. Затхлый воздух перехватывал дыхание. Повсюду валялись пустые бутылки из-под этилового спирта, грязная одежда и детали сломанных раций. Это была не комната. Это был склеп дебошира и алкоголика, пытавшегося утопить в стакане голоса мертвецов.

​Ластимоза тяжело прошел в центр каюты, хрустя стеклом под тяжелыми ботинками.

— Боже... как же я тут жил... — прошептал он, оглядывая свой персональный ад.

​Взгляд приковала стена напротив койки. Там висел старый, покрытый пылью коллаж из фотографий. На одних — молодой, подтянутый офицер подводного флота с блестящими глазами. На других — группа мужчин в водолазках с засученными рукавами; на их плечах красовались татуировки спецотрядов прорыва. На фоне гордо возвышалась она — огромная, отполированная до блеска ударная субмарина.

​А дальше шли другие снимки. Лица на них были жирно перечеркнуты красным маркером. Над некоторыми дрожащей рукой были пририсованы корявые черепа или нимбы. Команда. Его команда. Те, кто остался там, на дне, запертые в смятых от давления отсеках, пока он выплывал на спасательной капсуле. В самом центре коллажа висело фото бородатого капитана в парадном кителе с медалями. Глаза на этом фото были яростно выцарапаны ножом.

​Старик сглотнул подступивший к горлу ком. Чувство вины — старый, привычный хищник — снова впилось когтями в сердце.

— Кто старое помянет, тому глаз вон... — голос Ластимозы надломился, но тут же окреп, наливаясь сталью. — А кто забудет — тому оба.

​Он отвернулся от стены призраков. Подошел к перекошенной полке, смахнул с нее гору мусора и взял то, за чем пришел. Тяжелый, потертый цифровой ключ-дешифратор. Металл холодил протез.

​— Пора навестить старую подругу.

​Он вышел в коридор быстрым, чеканным шагом. Дверь каюты осталась распахнутой настежь. Ему больше нечего было скрывать и некуда было возвращаться. Этот этап его жизни закончился.

​Путь к законсервированным докам занял около часа. Миновав два КПП и отдав последнюю заначку кредитов продажному прапорщику на вахте, Ластимоза оказался перед колоссальными ангарными воротами шлюза №7.

​Здесь было невыносимо холодно. Воздух застоялся. Помещение не вскрывали лет шесть.

​Капитан вставил электронный ключ в гнездо пневмозамка. Красный диод мигнул зеленым. Раздался протяжный, сотрясающий палубу гул. Многотонные створы с душераздирающим скрежетом начали расползаться в стороны, роняя хлопья многолетней ржавчины.

​Из образовавшейся щели пахнуло могильным холодом, машинным маслом и... океаном.

​Ластимоза шагнул внутрь и с силой дернул рубильник на стене. Минуту ничего не происходило, лишь гудели конденсаторы. Затем, один за другим, с громкими хлопками начали вспыхивать потолочные прожекторы.

​Свет упал на исполина.

​В подвесных люльках покоился настоящий левиафан. Это был не просто корабль — это был спящий, израненный бог глубин. Нос субмарины был испещрен глубокими бороздами от когтей молотильщиков и вмятинами от столкновений со льдами. Краска облупилась, титановые швы покрылись патиной. Но даже в этом коматозном состоянии от судна веяло такой хтонической мощью, что перехватывало дух.

​По бортам массивной рубки все еще скалился полустертый рисунок акульей пасти, а на хвосте, под сине-красной полосой старого флота, гордо чернела надпись: **«Ка-2-Б» — Косатка-2-Боевая**.

​Это была не консервная банка для шахтеров. Это был хищник, способный прогрызть путь через ад и вернуться обратно. Член экипажа, брошенный на произвол судьбы.

​— Ну здравствуй, старушка... — голос Ластимозы эхом разнесся по пустому ангару. В нем звучали одновременно горечь и нежность. — Заждалась? Знаю, я был паршивым капитаном. Но, кажется, нам предстоит еще одно, последнее погружение.

​Ответа не последовало. Реактор судна был мертв, системы жизнеобеспечения обесточены. Она спала.

​Подогнав мобильную лестницу, старик поднялся к нижнему стыковочному шлюзу и провернул механический вентиль. Тяжелый люк поддался со скрипом. Ластимоза шагнул в чрево «Косатки».

​Внутри время застыло. Слой серой пыли покрывал терминалы, в углах висела паутина плесени. Но для капитана всё здесь было живым. Проходя через орудийный отсек, он поклялся, что до сих пор чует терпкий запах сгоревшего пороха рельсотронов. В щитовой висели брошенные инструменты.

​Наконец, он поднялся в капитанскую рубку. Сердце корабля. Смахнув пыль с навигационного стола, он подошел к своему личному защищенному рундуку. Код из шести цифр руки набрали сами, по мышечной памяти. Внутри лежал старый вещмешок, несколько коробок с бронебойными патронами и стопка документов.

​На самом дне рундука лежала фотография. Не перечеркнутая, не испорченная.

​На снимке были двое. Сам Ластимоза, еще без седины, в щегольской адмиральской фуражке, широко улыбался, обнимая за плечи мужчину в толстых сварочных очках. Мужчина носил перемазанный мазутом комбинезон с нашивками инженерного факультета Коалиции. Он тоже улыбался, сжимая в руке плазменный резак.

​На обороте выцветшими чернилами было выведено: _«Адриан и Грей. Выпускной год. Новая Москва»_.

​Ластимоза тяжело оперся о терминал.

— Грей... черт тебя дери, старый ты сукин сын, — прошептал капитан, и в его голосе прорезалась неподдельная тоска. — Столько лет...

​Капитан знал: чтобы разбудить ядерное сердце «Косатки» после шести лет спячки, недостаточно просто нажать кнопку. Одно неверное движение стержней реактора — и половина станции «Фокс» превратится в радиоактивный кратер. Ему нужен был человек, который понимал эту лодку лучше, чем самого себя. Гениальный механик, фанатик своего дела.

​Ему нужен был Грей.

​Ластимоза сунул фотографию в карман рядом с дневником. Одиночка в Бездне — это труп. Чтобы спуститься на глубину 6799, ему нужны были лучшие из безумцев. И теперь он знал, с кого начнет.

​Осталось только выяснить, жив ли еще Грей, или Европа забрала его, как и всех остальных.

​Капитан в последний раз окинул взглядом спящую рубку.

— Жди меня. Я скоро вернусь. И мы зажжем свет.