Бродяга (джен)

Бродяга не знал, сколько прошло времени. Здесь, в этой бездне, часы не имели значения, а вечность была лишь мгновением. Он стоял напротив существа, привыкая к его молчанию, к его неподвижности, к его присутствию, которое стало почти успокаивающим.

И вдруг вопрос, который он не решался задать, сорвался с его уст:

— Есть ли отсюда выход?

Существо замерло. На мгновение бродяге показалось, что оно не ответит — как и во все предыдущие разы. Но затем оно медленно, почти церемониально, вытянуло вдоль себя руку.

Тьма перед ним колыхнулась. И там, где только что была непроницаемая чернота, образовалась дыра.

Не круглая. Не квадратная. Не имеющая формы — просто разрыв в ткани этого пространства. И сквозь него бродяга увидел свет.

Он увидел мир.

Редкие облака плыли по бледно-голубому небу, внизу простирались серые холмы, и где-то вдалеке блестело солнце. Он видел песок, вздымающийся от ветра, он слышал — или ему казалось, что слышит — пение птиц. Жизнь. Настоящая, мёртвая жизнь.

Бродяга смотрел на этот мир, и в груди его, пустой и неосязаемой, защемило.

— Ты... — прошептал он, не веря своим глазам. — Ты всё это время мог открыть выход?

Существо не ответило. Его тусклые точки смотрели на бродягу без эмоций, но в их неподвижности чувствовалось ожидание.

— Почему? — спросил бродяга, и в голосе его послышалась горечь. — Почему ты не сказал мне раньше? Я думал, что мы заперты здесь навсегда. Я думал, что выхода нет. А ты мог... и молчал.

Существо молчало. И в этой тишине бродяга чувствовал, как его тысячи лет привычного гнева, привычного отчаяния поднимаются внутри него.

— Ответь мне! — почти крикнул он.

И наконец голос существа прозвучал — тот же, чужой и бесстрастный, идущий отовсюду и ниоткуда.

— Здесь нет ничего. Поэтому здесь может быть всё.

Бродяга замер.

Смысл этих слов, такой простой и такой бесконечно глубокий, обрушился на него, как удар. Он понял. Он понял, что существо говорило ему не о выходе. Оно говорило о сути этого места.

Эта бездна была пустотой. Абсолютным ничем. Но в ничем не было ограничений. Здесь не существовало законов физики, времени, пространства, причинно-следственных связей. Здесь можно было создать всё — потому что не было ничего, что этому мешало.

Существо могло открыть выход. Могло создать целый мир. Могло сделать бродягу бессмертным или смертным. Могло вернуть его в пустыню, в тот самый миг, когда он упал на колени.

Всё, что угодно.

Просто потому, что здесь ничего не было.

— Я мог сказать, — произнесло существо, и в его голосе — впервые — послышался оттенок того, что можно было назвать размышлением. — Но ты не спросил. Ты не спросил о выходе. Ты спросил о моём одиночестве. Ты спросил, скучно ли мне. Ты смотрел на меня. Ты не смотрел на выход.

Бродяга стоял и смотрел на дыру в реальности, за которой простирался мир, к которому он не мог вернуться. Мир, в котором всё, что он знал, исчезло. Мир, в котором не было его следов. Мир, который забыл его.

— Ты спрашивал обо мне, — продолжало существо. — Ты — первый, кто спросил. Ты — первый, кто не просил меня открыть дверь. Ты — первый, кто захотел узнать меня. Поэтому я не открыл дверь. Я хотел, чтобы ты остался.

Бродяга медленно перевёл взгляд с дыры на существо. На его череп, обтянутый тьмой. На две тусклые звезды, которые смотрели на него с чем-то, что он не мог назвать.

— Ты хотел, чтобы я остался, — повторил он.

— Да, — сказало существо. — Ты — единственное, что изменило мою пустоту.

Тишина.

Бродяга снова посмотрел на дыру. На холмы, на небо, на реку. На жизнь, которая ждала его там, за гранью.

А затем он сделал шаг назад.

Не к выходу. К существу.

— Я останусь, — сказал он. — Не потому, что мне некуда идти. А потому, что я не хочу оставлять тебя одного.

Существо молчало. Но его глаза — две тусклые точки — на мгновение вспыхнули ярче, чем когда-либо.

А дыра в реальности медленно закрылась, оставив их снова в объятиях бесконечной тьмы.

Но теперь эта тьма не казалась такой уж пустой.

— Я не держу тебя, — сказало существо. — Когда ты захочешь уйти — я открою проход.

И замолчало.

На вечность.

Бродяга стоял, глядя на него, и чувствовал, как эти слова оседают в его сознании, прорастают корнями, пускают побеги. Не держит. Не принуждает. Не требует. Просто предлагает выбор. Выбор, которого у него не было тысячи лет.

Он мог уйти. Мог вернуться в мир, который уже не помнил его. Мог начать всё заново — или не начинать вовсе. Мог найти покой, мог найти смерть, мог найти то, что искал так долго.

Или мог остаться.

Здесь, в этой бесконечной тьме, с существом, которое не чувствовало ничего, но ради него, бродяги, научилось ждать.

Он сделал выбор, когда шагнул назад. Но теперь, когда существо подарило ему свободу, этот выбор обрёл настоящий вес.

Бродяга сел.

В этом месте, где не было земли, он всё равно опустился вниз, скрестив ноги, и устремил взгляд на существо. На его череп, на тусклые точки в глазницах, на его фигуру, сотканную из тьмы, которая была почти такой же, как всё вокруг.

— Расскажи мне о себе, — сказал он.

Вечность.

Существо молчало так долго, что бродяга успел забыть, о чём спросил. Он просто сидел и смотрел на него, а оно смотрело на него, и в этом безмолвном диалоге было больше смысла, чем в любых словах.

А потом голос пришёл.

— Я не помню, когда появился. Я всегда был здесь. Но "всегда" для меня не имеет значения. Я — место. Я — пустота. Я — сознание, которое возникло из ничего и осталось в ничем.

Бродяга слушал. Каждое слово падало в его сознание, как капля в бездонный колодец.

— Я видел, как миры рождаются и умирают. Я видел, как звёзды загораются и гаснут. Я видел, как существа приходят и уходят. Но никто никогда не приходил сюда. Никто не знал обо мне. До тебя.

— А ты... — начал бродяга, — ты всегда мог открывать проходы?

— Всегда. Но никто не просил. Никто не знал.

Бродяга кивнул, обдумывая услышанное.

— А ты видел... — он запнулся, — видел ли ты её? Розалию?

Вечность.

Существо смотрело на него, и его молчание было ответом. Бродяга уже приготовился к тому, что услышит "нет", как вдруг голос прозвучал:

— Я видел всех, кто когда-либо жил. Я видел каждого, кто проходил мимо дверей. Я видел её. Много раз.

Бродяга замер. Сердце, которого у него не было, забилось где-то в груди.

— Ты видел её? Где? Когда?

— Везде. Всегда. Она искала тебя так же, как ты искал её.

Мир рухнул. Зашатался, перевернулся, потерял опору. Бродяга смотрел на существо широко раскрытыми глазами, и в них — впервые за тысячи лет — появилась надежда.

— Она... она искала меня?

— Да. Всё это время. Тысячи лет. Она шла по твоим следам.

— Но я нигде не оставлял следов...

— Ты оставлял их всегда. Ты просто не знал, что они ведут к ней.

Существо вытянуло руку, и перед ним снова образовалась дыра. Но теперь сквозь неё был виден не мир, а момент — застывшая картина, будто вырезанная из времени.

Женщина. Светлые волосы, развеваемые ветром, лицо, исполненное тоски. Она стояла в пустыне, на том самом месте, где когда-то упал на колени бродяга. Она смотрела вперёд, и в её руках был маленький сверток — потёртый, старый, почти рассыпающийся.

Бродяга узнал его. Это была его накидка. Та самая, которую он носил в самом начале своих скитаний, пока она не превратилась в лохмотья.

— Она нашла её, — прошептал он.

— Она нашла всё, — сказало существо. — Каждый твой след. Каждую твою ночёвку. Каждое место, где ты останавливался отдохнуть. Она прошла тот же путь. Но она всегда была на шаг позади.

Бродяга смотрел на женщину в дыре, и его несуществующее горло сжималось от кома, которого не могло быть.

— Где она сейчас? — спросил он, и голос его сорвался.

Существо опустило руку. Дыра закрылась.

— Она там, — сказало оно. — В том мире. Жива. И всё ещё ищет тебя.

Бродяга сидел в полной тишине. Две тусклые точки смотрели на него, а он смотрел на них, и в груди его росла буря.

Тысячи лет поисков. Миллионы смертей. Сотни поражений и побед. Он думал, что всё было напрасно. Он думал, что проиграл. Он использовал «Чёрного Жнеца», чтобы исчезнуть, потому что сдался.

А она всё это время шла по его следам.

— Я должен вернуться, — прошептал он.

И впервые за тысячи лет его голос не был голосом уставшего странника. Это был голос человека, который снова обрёл цель.

Существо смотрело на него. Молчало. А потом ответило:

— Я знаю. Я открою проход, когда ты будешь готов.

Бродяга поднялся. Посмотрел на существо. На его бесконечную пустоту, на его одинокое существование, на то, как он стал для него первым настоящим гостем.

— Я вернусь, — сказал он. — Когда найду её. Я приведу её сюда. Чтобы ты больше не был один.

Существо не ответило.

Но его глаза — две тусклые точки — стали чуть ярче.

И в этой яркости бродяга увидел то, чего никогда не видел раньше.

Он увидел надежду.

Проход открылся беззвучно, как и в прошлый раз. Просто разрыв в ткани пустоты, за которым простирался мир — настоящий, живой, дышащий. Бродяга стоял на пороге, глядя на свет, пробивающийся сквозь разрыв, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то давно забытое.

Он обернулся. Посмотрел на существо — на его череп, обтянутый тьмой, на две тусклые точки, которые смотрели на него с той же бесконечной внимательностью. Он хотел сказать что-то. Что-то важное. Но слова не пришли. Только взгляд, в котором было столько всего, что не требовало слов.

Существо молчало. И в этом молчании бродяга услышал всё, что нужно было услышать.

Он шагнул в проход.

И мир обрушился на него.

Ветер ударил в лицо — холодный, колючий, настоящий. Бродяга вдохнул, и лёгкие, которых у него не было мгновение назад, наполнились воздухом, пахнущим пылью и сухой травой. Он почувствовал песок под ногами — шершавый, тёплый, реальный. Он поднял руки и увидел их — свои руки, покрытые шрамами, в старых, истлевших лохмотьях, которые всё так же скрывали его тело.

Он был собой.

Тем же, кем был до «Чёрного Жнеца». Тусклой, уставшей частичкой мира, потерявшей всё, кроме имени, которое он носил в себе тысячи лет.

Но теперь он знал больше.

Он знал, что она искала его. Он знал, что она всё ещё где-то там, в этом мире, идёт по его следам. Он знал, что его жизнь, его бесконечные скитания, его боль — всё это имело смысл.

И он знал, что там, за гранью реальности, его ждёт тот, кто научился ждать благодаря ему.

Бродяга стоял в пустыне. Ночь окутывала землю, ветер гнал песок, звёзды мерцали над головой — те же самые звёзды, которые он видел тысячи лет назад, когда впервые ступил на этот путь.

Он опустил голову и посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Не от холода. Не от страха. От осознания.

Он был тусклой частичкой. Он всегда был тусклым, всегда был уставшим, всегда был потерянным. Но теперь он понимал это не как проклятие, а как правду. Он не был героем. Не был спасителем. Не был тем, кто найдёт ответы на все вопросы.

Он был просто тем, кто искал.

И теперь он знал, что не зря.

Бродяга поднял голову к небу и посмотрел на звёзды. Ветер шевелил его лохмотья, песок осыпался с одежды, и в груди, где когда-то билось сердце, разливалось тепло.

Он повернулся в ту сторону, куда указывала его память — туда, где в последний раз видел её следы. И сделал шаг.

И ещё один.

И ещё.

Пустыня простиралась перед ним, бесконечная и холодная, как и тысячи лет назад. Но теперь в ней было что-то новое.

Надежда.

Она шла по его следам. Теперь он шёл по её.

И где-то там, за пределами реальности, существо смотрело на закрывающийся проход, и две тусклые точки в его глазницах ровно и спокойно светились в бесконечной тьме.

Оно ждало.

Как и всегда.

Но теперь оно знало, что ждёт не зря.

Бродяга остановился. Закрыл глаза. И впервые за тысячи лет он сделал это не с мольбой о конце, не с отчаянием в каждой клетке его изможденного существа, а с твёрдой, холодной решимостью.

— Первый круг, — прошептал он.

И мир вокруг него изменился.

Ветер, который только что хлестал его лицо колючими песчинками, вдруг стих. Но не стих — он отступил. Бродяга открыл глаза и увидел, как песчинки, летевшие прямо на него, отклонялись в сторону, огибая невидимую сферу вокруг его тела. Они не касались его. Они не могли коснуться его.

Барьер.

Тонкий, почти неощутимый, но абсолютный. Он отсекал его от мира, от ветра, от пыли, от всего, что могло бы помешать ему идти. Бродяга поднял руку и посмотрел на неё — лохмотья больше не колыхались, они висели неподвижно, будто время вокруг него замерло.

Он шагнул вперёд.

Песок под ногами не оседал на его обуви. Воздух не касался его лица. Он был отделён от этого мира, но всё ещё находился в нём, двигаясь сквозь него, как призрак сквозь стену.

Он шёл.

Пустыня простиралась перед ним, такая же бесконечная и равнодушная, как и тысячи лет назад. Но теперь у него была цель. Теперь у него было направление.

Он знал, куда идти.

Память, которую он так долго пытался стереть, теперь стала его компасом. Он помнил каждый свой шаг, каждое место, где останавливался, каждую ночь, проведённую под открытым небом. И он помнил её следы — те, что оставляла она, когда шла за ним.

Он шёл через пустыню, и барьер вокруг него хранил его от всего, что могло бы замедлить его путь. От ветра, от жары, от холода, от усталости. Он не чувствовал ничего, кроме одного — желания найти её.

Шаги были ровными, размеренными. Он не бежал. Он не торопился. Тысячи лет он искал её, и ещё несколько дней или недель не имели значения. Теперь он знал, что она есть. Теперь он знал, что она ждёт.

Ветер бился о невидимый барьер, но не мог пробиться. Песок поднимался вокруг него вихрями, но не мог коснуться его. Он двигался сквозь бурю, как скала, как несокрушимая воля, воплощённая в человеческом теле.

На горизонте начали проступать очертания гор. Невысокие, тёмные, они разрезали бескрайнюю гладь пустыни, как шрамы на старой коже. Бродяга помнил их. Он проходил здесь тысячи лет назад, когда впервые ступил на этот путь.

Тогда он шёл от них прочь. Теперь он шёл к ним.

Он шёл к Розалии.

И с каждым шагом, с каждым мгновением, с каждым ударом его несуществующего сердца он чувствовал, как приближается к ней.

Где-то там, за горами, в мире, который забыл его, она ждала.

Она всё ещё искала его.

И он шёл к ней.

Барьер вокруг него светился тусклым, едва заметным светом, отражая звёзды, которые падали на пустыню с бесконечного неба. Он шёл сквозь ночь, сквозь ветер, сквозь песок, и ничто не могло остановить его.

Он был тусклой частичкой.

Но теперь эта тусклая частичка знала, куда идёт.

Бродяга шёл. Пустыня под ногами была ровной и безжалостной, но барьер первого круга надёжно укрывал его от её гнева. Он ступал размеренно, не чувствуя ни усталости, ни жажды, ни ветра, который бессильно бился о невидимую стену.

В какой-то момент он остановился.

— Второй круг, — произнёс он тихо, и голос его прозвучал глухо, будто из глубокого колодца.

Мир вокруг него дрогнул.

Не физически — небо не потемнело, песок не содрогнулся. Но что-то изменилось в самом восприятии. Бродяга моргнул, и когда открыл глаза, пустыня перед ним стала иной.

Она стала прозрачной.

Как будто сквозь неё, как сквозь мутное стекло, проступали другие слои времени. Он видел песок, по которому шёл — он был здесь и сейчас. Но одновременно он видел этот же песок тысячу лет назад, и пять тысяч лет назад, и вчера. Он видел караваны, проходившие по этим дюнам, видел воинов, сражающихся за воду, видел детей, играющих у высохших колодцев.

Всё прошлое этой земли открылось перед ним, как раскрытая книга.

Он повернул голову, и взгляд его упал на следы. Свои собственные следы, которые он оставлял здесь тысячи лет. Они тянулись через пустыню, уходя вдаль, к горизонту, и терялись во времени. Он видел каждый свой шаг, каждое своё падение, каждое мгновение, когда он останавливался перевести дух.

И среди этих следов он увидел другие.

Меньше. Тоньше. Изящнее.

Они шли параллельно его собственным, иногда пересекаясь, иногда отклоняясь, но всегда возвращаясь на тот же путь. Они были свежее его следов — она прошла здесь недавно. Неделю назад. Или месяц. Или год. Время здесь потеряло значение.

Но он видел их.

И он понял, куда они вели.

Бродяга пошёл быстрее. Второй круг позволял ему видеть не только прошлое, но и направление этого прошлого. Он видел, как следы Розалии вели к горам, как они петляли между камней, как она останавливалась у ручьёв, которых уже не существовало, чтобы напиться воды.

Он шёл по её следам, и каждый шаг приближал его к ней.

Он видел её тени — они оставались в прошлом, призрачные и неуловимые, но они были здесь, в этом мире, который он теперь мог читать как открытую книгу. Он видел, как она останавливалась, оглядывалась, прислушивалась к ветру. Он видел, как она поправляла свою одежду, как её волосы развевались на ветру, как она прикасалась к своему лицу, вытирая пот.

Бродяга шёл и чувствовал, как внутри него разливается тепло. Она была здесь. Она была реальна. Она существовала.

И она всё ещё искала его.

Он подошёл к горам. Они возвышались перед ним тёмной стеной, разрезанной ущельями и расщелинами. Следы Розалии вели прямо в одно из них — узкое, извилистое, теряющееся в глубине скал.

Бродяга вошёл в ущелье.

Второй круг показывал ему прошлое этого места. Он видел, как здесь проходили путники сотни и тысячи лет назад, как здесь текла вода, как здесь росли деревья, которых больше не было. Он видел, как здесь сражались воины, как здесь молились монахи, как здесь умирали влюблённые, не сумевшие найти друг друга.

И он видел, как здесь прошла Розалия.

Её следы вели глубже, в самое сердце гор. Бродяга шёл за ними, чувствуя, как с каждым шагом время вокруг него становится плотнее, насыщеннее. Прошлое и настоящее сплетались в единый узор, и он видел всё сразу — и песок под ногами, и следы, и тени, и звёзды, которые светили над этим местом тысячи лет.

Она остановилась здесь.

Он увидел это чётко, как если бы стоял рядом. Она остановилась у большого камня, расколотого пополам, и присела на него. Она смотрела вперёд, в темноту ущелья, и в её руках был тот самый свёрток — его накидка.

— Я знаю, что ты где-то здесь, — прошептал он, словно она могла услышать его через время. — Я иду к тебе.

Ветер, невидимый за барьером первого круга, завывал над вершинами гор. Но бродяга слышал не его.

Он слышал её дыхание, оставленное в прошлом. Слышал её шаги, отдающиеся эхом сквозь тысячелетия. Слышал её голос, когда она звала его, не зная, где он.

И он шёл.

Шёл по её следам.

Шёл к ней.

Через горы, через время, через бесконечность.

И ничто не могло остановить его.

Бродяга шёл сквозь время.

Второй круг, активированный, пульсировал в его сознании тихим, ровным светом, позволяя видеть прошлое так же ясно, как настоящее. Следы Розалии тянулись через пустыню, через горы, через высохшие русла рек, и он следовал за ними, не останавливаясь ни на мгновение. Барьер первого круга защищал его от ветра, от песка, от усталости, и он двигался вперёд с той же неумолимой решимостью, с какой двигался тысячи лет.

Недели слились в одну бесконечную дорогу. Он видел, как менялся пейзаж вокруг него — пустыня сменялась каменистыми равнинами, те — холмами, поросшими жухлой травой. Он видел, как следы Розалии петляли, огибали препятствия, иногда исчезали, чтобы появиться снова через несколько миль.

Он не сбивался с пути.

И вот, наконец, на горизонте показался город.

Он был пустынным — старые глиняные стены, обветшалые башни, узкие улочки, которые вели к центральной площади. Некогда здесь кипела жизнь, но теперь город выглядел мёртвым. Ветер гнал песок по опустевшим улицам, ставни домов хлопали на ветру, и нигде не было видно ни души.

Бродяга остановился на въезде в город. Он смотрел на его стены, на его башни, на его пустые окна, и внутри него не шевельнулось ни единого чувства. Он не чувствовал любопытства, не чувствовал жалости, не чувствовал интереса.

Ему было плевать на это место.

Он видел, что Розалия прошла здесь. Её следы вели через главные ворота, по главной улице, мимо колодца на площади, а затем — к северным воротам, ведущим из города. Она не задержалась здесь. Она не остановилась, чтобы передохнуть, не искала воды, не искала убежища.

Она просто прошла мимо.

И он пошёл за ней.

Город встретил его тишиной. Шаги бродяги, приглушённые барьером, почти не слышались на мостовой. Он шёл по главной улице, мимо пустых домов, мимо закрытых лавок, мимо засохшего фонтана, в котором когда-то плескалась вода.

Он не смотрел по сторонам. Не разглядывал архитектуру, не искал следы других путников, не пытался понять, почему этот город умер. Ему было всё равно.

Розалия прошла здесь.

Она не задержалась.

И он тоже не задержится.

Он прошёл мимо колодца, мимо старой гостиницы, мимо разрушенного храма. Его взгляд был устремлён вперёд, к северным воротам, за которыми простиралась очередная бескрайняя пустыня.

Никто не вышел ему навстречу. Никто не окликнул его. Город был мёртв, и бродяга был здесь лишь тенью, проходящей сквозь руины чужой жизни.

Он достиг северных ворот. Они были распахнуты настежь, и ветер, врываясь в проём, гнал песок по уходящей вдаль дороге. Следы Розалии вели именно туда — через эти ворота, в пустыню, к новым горизонтам.

Бродяга остановился на мгновение. Посмотрел на ворота, на пустыню за ними, на облака, плывущие над горизонтом.

И шагнул вперёд.

Город остался позади. Он не обернулся. Ему было плевать на это место, на его историю, на его смерть. Здесь было только одно, что имело значение.

Проход Розалии.

И он шёл по нему.

Он уходил всё дальше в пустыню, и ветер завывал за барьером, но не мог коснуться его. Он шёл, и второй круг показывал ему прошлое, он видел, как Розалия шла перед ним, как её шаги уходили в бесконечность, и он знал, что скоро, очень скоро они встретятся.

Скоро.

Он чувствовал это.

Он шёл.

Пустыня расстилалась перед ним бескрайним полотном, и ветер, бессильно бьющийся о барьер первого круга, пел свои вечные песни. Но бродяга не слышал его. Он слышал только тишину внутри себя — ту самую, что поселилась там тысячи лет назад и с тех пор не утихала.

Но в этой тишине было что-то новое.

Ощущение.

Чужое, пришедшее откуда-то извне, но проникающее сквозь барьер, сквозь круги, сквозь саму его сущность. Он чувствовал на себе взгляд. Не враждебный, не изучающий — тёплый, знакомый, такой далёкий и одновременно близкий.

Взгляд Розалии.

Он остановился посреди пустыни, под палящим солнцем, которое не могло обжечь его, и поднял голову к небу. Глаза его, уставшие и потускневшие, пытались разглядеть её в бесконечной синеве. Но там было пусто. Только облака, только солнце, только бесконечность.

— Я чувствую тебя, — прошептал он. — Ты рядом. Где ты?

Ответа не было.

Только ветер, и песок, и тишина.

Он опустил голову и посмотрел на свои руки. На шрамы, покрывающие их, на истлевшие лохмотья, которые когда-то были чёрной мантией. Он смотрел на них и не узнавал себя. Кто он? Зачем он здесь? Что привело его в эту пустыню, в этот бесконечный путь?

И вдруг вопрос, который никогда не приходил ему в голову, взорвался в его сознании.

Почему?

Почему он искал её?

Тысячи лет. Миллионы смертей. Сотни поражений и побед. Он потратил на поиски Розалии целую вечность. Но он не помнил, с чего всё началось. Он не помнил, почему она стала для него так важна. Он не помнил их встречи, их разговора, их прощания.

Всё стёрлось.

Время, беспощадное и всепоглощающее, выскребло из его памяти все причины, все мотивы, все ответы. Осталось только имя. Только образ, размытый и тусклый. Только это бесконечное, изматывающее чувство, что он должен найти её.

Но зачем?

Бродяга стоял посреди пустыни и чувствовал, как внутри него поднимается паника, которой он не испытывал тысячи лет. Он забыл. Он забыл самое главное. Он забыл, зачем он здесь.

— Зачем я ищу тебя? — спросил он у пустоты, у ветра, у песка. — Зачем я потратил на это вечность? Я даже не помню твоего лица. Я не помню твоего голоса. Я не помню, что между нами было. Я помню только твоё имя. Только имя. И всё.

Он упал на колени. Барьер первого круга ослаб, и ветер коснулся его лица — первый раз за долгие недели. Он был горячим, сухим, обжигающим. Но бродяга не обратил на это внимания.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить.

Но память была пуста.

И вдруг — словно откуда-то издалека, из глубины веков, из самого сердца забытого прошлого — он услышал голос. Тонкий, тихий, почти неуловимый, но отчётливый.

— Ты узнаешь, когда мы встретимся.

Бродяга замер.

Он открыл глаза и оглянулся. Пустыня была пуста. Никого. Только песок и небо.

Но голос... голос звучал в его голове. Ясный, спокойный, тёплый. Голос, который он помнил. Голос, который он забыл и одновременно помнил всегда.

— Розалия? — прошептал он.

Тишина.

Ветер утих.

Песок замер.

И в этой полной, абсолютной тишине он услышал ответ. Не словами — ощущением. Он почувствовал, что она знает. Она знает, почему он ищет её. Она помнит то, что он забыл. И когда они встретятся, она скажет ему.

Он медленно поднялся. Песок осыпался с его лохмотьев. Ветер снова поднялся, но теперь он не казался враждебным. Он казался... проводником. Он дул с той стороны, куда шла Розалия.

— Ты ждёшь меня, — сказал бродяга. — И я приду. Я не знаю зачем. Я не помню почему. Но я приду. Потому что ты знаешь. Потому что ты помнишь. Потому что когда я увижу тебя, я вспомню.

Он сделал шаг вперёд.

Затем второй.

Затем третий.

Он снова шёл по пустыне, и барьер первого круга снова встал вокруг него, защищая от ветра, от песка, от всего мира.

Но теперь он знал.

Он знал, что когда он найдёт её, всё встанет на свои места.

Он шёл к Розалии.

И с каждым шагом он чувствовал, как она становится ближе. Как её взгляд, тёплый и знакомый, касается его спины, направляет его, ведёт.

Она ждала его.

И он шёл к ней.