Ближе к полуночи (джен)

Если вам не нравится как это написано — вините фанон. Но не огорчайтесь, дальше всё будет иначе.

Если вам нравится, как это написано — что ж, бытие определяет сознание. Но дальше всё равно всё будет иначе.

Гостиная Слизерина очаровала Асторию с первого взгляда, с того мгновения, как на первом курсе она впервые переступила порог этой комнаты. Такого места она в жизни не видывала.

Стены древней крипты, сложенные из грубого, дикого камня, почти сплошь скрывали старинные гобелены. Она могла часами бродить взглядом по их поблекшим узорам, пока сама не становилась то Алисией Блэквуд, покорно ожидающей приговора судьбы, то Нимуэ, скрывающейся навеки среди ветвей Броселианда; и Астория всякий раз без сожаления расставалась с собою, чтобы прожить их жизни.

За высокими окнами медленно колыхались воды озера, по стеклу время от времени скользили длинные серебристые тени рыб, а мягкий свет, проходивший сквозь толщу воды, в сочетании с зеленоватым свечением потолочных ламп озарял все предметы в комнате так таинственно и однообразно, что и сама комната, и все, кто находился в ней, казались лишь изменчивыми видениями, не принадлежащими реальному миру. Он существовал где-то наверху, в шумных залитых светом факелов залах и коридорах замка, и по ту сторону полыхающих пламенем каминных врат; гостиная же, казалось, пребывала вне времени и пространства, эфемерная и вечная.

Астории нравилось представлять себя на затонувшем корабле, поглощённом пучиной так давно, что из памяти человеческой давно изгладились даже легенды об этом. Должно быть, именно так и выглядит морское дно. Где-то высоко дрожит солнце, сюда же его лучи доходят усталыми, уже похожими не на свет, а скорее на далёкое воспоминание о нём, на сон, на наваждение. Там, над волнами, всё ещё существует другой мир — недосягаемый, прекрасный, почти неправдоподобный; ей же остаётся различать лишь его зыбкие отблески сквозь толщу воды, словно Русалочке, которой никогда не суждено выйти на берег и стать его частью.

И в этой тихой обречённости тоже было своё неизъяснимое очарование; в прекрасной печали всегда есть что-то утешительное. Ведь сердце тоже умеет жить на дне. Оно доверяет свои сокровища одной лишь глубине, куда не достигает ни праздный взгляд, ни шум человеческой жизни; там они покоятся в безмолвии, медленно обрастая перламутром собственной печали, пока не становятся прекраснее всего, что когда-либо озарял дневной свет. И если иной жемчужине суждено пролежать в морской глубине целую вечность... Что ж. Разве море становится беднее оттого, что никто не знает его тайн?

Нет, море не ищет себе свидетелей. Сколь чуждо его обитателям проклятие человеческой речи, этой вечной изменницы чувства, этой суетной служанки страха, гордости и обмана! В зелёном сумраке нет места ни праздным клятвам, ни поздним раскаяниям. Всё истинное свершается беззвучно: рождается, страдает, гибнет — не оклеветав себя ни словом.

Подлинное чувство не нуждается в словах. Оно приходит без спроса, остаётся без обещаний и, если понадобится, сгорает, не проронив ни вздоха. Одно случайное молчание способно стать дороже целого мира и мучительнее тысячи признаний. Так рождается отчаяние. Так рождается любовь.

О чём молчит он, сидя у камина и устремив свой неподвижный взор в мятежное бушующее пламя? Куда скрывается в вечерние часы, скользя по подземельям мрачной тенью? Какие бури бушуют в его гордой и израненной душе, отгородившейся от ничтожной суеты ледяным щитом высокомерия?

О, как слепы земноводные создания, в тенетах собственных обманчивых речей невосприимчивые к рокоту прибоя! Им не дано узреть печать безжалостного и величественного рока на его бледном, словно высеченном из тончайшего мрамора, челе; им не дано измерить глубину одиночества, что плещется на дне его подёрнутых грозовой дымкой глаз. О, как заслуживают они его презрения!

Но истинно любящее сердце не обмануть этой надменной маской, скрывающей кровоточащие раны, заглушающей тайные крики истерзанного духа, задыхающегося под тяжестью неведомого неотвратимого проклятья. Слишком гордый, чтобы ждать сострадания, и слишком одинокий, чтобы просить поддержки, в своей возвышенной обречённости он прекрасен, словно падший ангел, несущий на своих плечах невидимое, но сокрушительное бремя. Его холодность — это пламя, обращённое внутрь, тайная страсть и роковое знание, которое так отчаянно хочется разделить, даже если оно способно испепелить душу.

Ей не нужны были слова, чтобы почувствовать, что он готовится к гибели; этот невысказанный рок, этот безмолвный приговор читался в каждом его жесте, в каждом едва уловимом движении его безупречного тела. Но она не позволит ему погибнуть! В роковой час она будет рядом, она не задаст ни единого вопроса, безропотная и покорная, она разделит с ним его ношу и его судьбу. Пусть между ними лежит непреодолимая пропасть равнодушия, пусть ей никогда не суждено удостоиться взгляда его прекрасных глаз цвета штормового неба — ей достаточно безмолвно поклоняться своему божеству, дышать одним воздухом с ним и знать, что в мире, полном фальши и тлена, существует нечто безупречное. Она благословила бы каждую слезу, пролитую ради него. Она с радостью приняла бы в свою жизнь любую скорбь, лишь бы он хоть однажды узнал покой. Какое счастье, должно быть, — знать своё место в собственной печали, и не желать большего.

И всё же... Может ли такое чуткое и пламенное сердце, какое бьётся в его мраморной груди, остаться глухо к такой преданной, такой самоотверженной любви? Быть может, если этот миг настанет, он наконец узрит, что никогда не был покинут, что каждый его шаг находил отклик в доселе неведомом преданном союзнике? И быть может, мятежная душа его сможет найти приют в её кротком и верном сердце?...

«Могу ль томиться возле рая и не стремиться быть в раю…⁽¹⁾» Ах, если бы она хоть на мгновение посмела надеяться!

Астория взволнованно закрыла глаза. Сейчас сердце пропустит один удар и на пороге гостиной появится его прямой и невыразимо притягательный силуэт, и тогда она, быть может...

Звук приближающихся шагов заставил её вздрогнуть. Сердце учащённо забилось. Она не смела поверить, не успела додумать мысль и не знала, что делать, если... Почти в панике Астория обернулась — и жестокое разочарование вонзилось ей в грудь ледяной стрелой.

С противоположного конца комнаты к ней быстрым шагом приближалась сестра. В её поступи чудилось что-то тревожное; что-то неотвратимое следовало за Дафной по пятам, таясь в размеренном эхе её шагов.

На одно безумное мгновение Астории захотелось исчезнуть. Пусть Дафна не найдёт её. Пусть слова, приведшие её сюда, так и останутся невысказанными. Пусть хищник, идущий по её следу, останется без добычи. Пусть ничего не случится...

Но было поздно. Дафна остановилась перед нею, и тень голодного зверя безмолвно застыла за её спиной. Бежать было некуда.

Астория забилась в угол ниши и затравленным взглядом впилась в лицо сестры, пытаясь угадать, какой удар судьбы та принесла с собой, пока Дафна спокойным движением палочки накрывала их покровом заглушающих чар.

Лицо не выражало ничего. Это не была маска напускной суровости или благородной сдержанности — нет, в этом лице сквозило абсолютное, пугающее ничто. Сколько раз Астория тщетно пыталась различить в этих холодных глазах хотя бы проблеск страсти, тень гнева, хоть малейшее движение жизни — раз за разом она находила лишь новые подтверждения того, что душа сестры её мертва бесповоротно, если вообще когда-нибудь жила.

Когда-то это пугало её. Потом она жалела сестру и мечтала растопить этот вечный лёд, вдохнуть жизнь в камень, спасти Дафну от её проклятия — но Дафна вовсе не желала спасения, она жестоко высмеивала каждый подобный порыв; а все вокруг, словно ослепнув, продолжали ставить её в пример.

Теперь всё это осталось в прошлом. Каменные черты больше не внушали Астории ни страха, ни сочувствия — лишь неприязнь и странное отвращение, какое испытываешь к искусно сделанной кукле, слишком похожей на человека.

— Астория, — голос Дафны был не выразительнее взгляда, — через четверть часа мы уходим.

Глаза Астории расширились. Она вдруг словно забыла как дышать, словно оконное стекло лопнуло, и она очутилась на дне Чёрного озера, среди колышущихся водорослей и рыб, и без единого глотка воздуха в лёгких. Она слушала и не желала слышать, она понимала смысл слов, но не желала в них поверить.

— Что?... Куда?

— В Шато де л'Эр. Портключ уже у меня.

— О, нет, сестра, ты не поступишь так со мною!

Астория в ужасе отшатнулась. Этого не может быть, это ошибка, это какая-то жестокая шутка, глупый розыгрыш из тех, что семикурсники любят проделывать над младшими... Но внутренний голос твердил: это правда, а тягостное предчувствие неотвратимой катастрофы вторило ему.

— Нет... Нет, я не могу... Не теперь, я ведь ещё не успела... — не успела — что? Ещё не успела встретиться с ним взглядом? Ещё не успела сказать ему всё то, чего никогда не скажет? Ещё не успела спасти его.

— Ты не понимаешь... — она действительно не понимала. Уйти? Как можно уйти от судьбы? Как можно уйти именно теперь, когда каждая струна её души трепетала в роковом предчувствии? Как оставить его одного именно сейчас, когда он — быть может, впервые — так отчаянно нуждался в том, чтобы рядом билось преданное сердце? Впервые нуждался в ней? — Я остаюсь. Отправляйся без меня, я...

— Это распоряжение отца, Астория. Здесь нечего обсуждать.

Сестра смотрела на неё спокойно. Так спокойно, что это невозможно было вынести. Астория сама не заметила, как вскочила на ноги и набросилась на сестру, ей хотелось разбить этот ледяной лик на тысячу мелких осколков, ей хотелось заставить её понять.

— Нет! — закричала она, срывающимся голосом. — Нет, ты не заставишь меня! Вы не имеете права! Почему... почему вы всё время решаете за меня? Почему никого никогда не интересует моё мнение?

Дафна молчала.

— Я не вещь! — возопила Астория, распаляясь ещё больше. — Я не Мерлинов чемодан, который можно отправлять куда и когда вздумается! У меня есть чувства! Тебе вообще знакомо, что это такое?

Дафна молчала.

— Конечно нет, о чём я только думала! Ты такая же, как отец! Такая же холодная, такая же бесчувственная, такая же мёртвая внутри! Не удивительно, что он так тобой гордится! Было бы чем! На самом деле вы просто жалкие, ты и он, вы просто...

Дафна молчала. Крик Астории сорвался в судорожные рыдания, её била крупная дрожь. Но давясь слезами она продолжала, уже не способная остановиться:

— Никто не разлучит меня с ним! Никто, слышишь? Если я уйду сейчас, это будет предательство! Ты понимаешь? Предательство! Он останется совсем один! А я должна быть рядом! Я обязана! Пусть он никогда не узнает... мне ничего не нужно... только не отнимайте у меня право разделить его судьбу... Лучше смерть, чем...

Она вдруг осеклась. Слова застряли в горле. Комната качнулась. Зелёный свет за окнами становился всё ярче. Казалось, вода медленно поднимается, затапливая гостиную.

Дафна сделала быстрый шаг вперёд. На одно мгновение Астории показалось, будто на дне пустых кукольных глаз сестры промелькнула серебристая тень проплывающей рыбы. Потом вода накрыла собой весь мир окончательно и наступила темнота.

Маленькая магловская библиотека:

3.1. Байрон, Джордж Гордон;

3.2. Тургенев, Иван Сергеевич;

3.3. Санд, Жорж;

3.4. Коллективная Драмиона.

1) Байрон, Джордж Гордон. «Даме, которая спросила, почему я весной уезжаю из Англии» (перевод В.Левика).

Вернуться к тексту