Ближе к полуночи (джен)

Если вам не нравится, как это написано, не спешите ставить крест на истории, дальше всё будет иначе.

Если вам нравится, как это написано, не ожидайте от фанфика многого, дальше всё будет иначе.

Первого мая 1998 года, примерно за шесть часов до начала того великого столкновения, которому предстояло стать поворотным пунктом в истории магической Британии, в Хогвартсе близилось время ужина. Многочисленные обитатели замка, жидкими ручейками и шумными людскими потоками отхлынув от гостиных и классных комнат, заполняли коридоры и лестницы и устремлялись к Большому залу подобно рекам, впадающим в море.

В школьной библиотеке больше не слышно было ни шелеста пергаментов, ни приглушённого шёпота учеников — она затихла и, против обыкновения, опустела. Впрочем, за одним исключением.

В углу одного из залов, за столом с резными ножками, уставленным аккуратными стопками книг, сидела юная белокурая девушка в форменной чёрной мантии, задумчиво подперев голову рукой. Косые лучи закатного солнца, проходя сквозь высокое сводчатое окно, падали на её неподвижную фигуру и бледное лицо. Отстранённый взгляд был устремлён туда, где среди стволов ярко освещённых деревьев Запретного леса уже очерчивались резкие вечерние тени. Это была мисс Дафна Гринграсс, старшая дочь главы рода и наследница древнего дома Гринграсс.

Гостиная Слизерина в последнее время сделалась для мисс Дафны местом почти невыносимым, как, впрочем, и другие уголки огромного замка. Школа жила слухами. Их передавали шёпотом, повторяли с уверенностью, которая нередко заменяет людям знание, опровергали лишь затем, чтобы через несколько минут вновь повторить как нечто несомненное. Дафна не находила в подобных разговорах ни удовольствия, ни пользы.

Библиотека в своём нынешнем виде устраивала её куда больше — своей спокойной основательностью, отсутствием праздной болтовни и, главное, отсутствием необходимости ежеминутно следить за выражением лица. Искусству этому её обучали с детства, и до последнего времени оно не требовало от неё почти никаких усилий. Однако не так давно Дафна с неудовольствием обнаружила, что порой поддержание репутации может казаться почти непосильной задачей. Впрочем, роскоши вести себя иначе она позволить себе всё равно не могла. Она даже не была вполне уверена, какое выражение принимает её лицо в те минуты, когда на него никто не смотрит. Иногда ей приходило в голову, что оно давно уже выражает лишь то, что ему следует выражать.

И как раз тогда, когда девушка перевела взгляд на стекло, желая проверить это предположение, за окном вдруг промелькнула какая-то тень. Послышался шум крыльев. Вслед за ним раздался настойчивый стук клюва по стеклу. Сова.

Дафна сразу поняла, что сова прилетела именно к ней, в библиотеке больше никого не было. Не вызывало сомнений и другое: письмо было срочным, иначе оно вполне могло бы подождать до утра вместе с прочей почтой.

Но мисс Дафна не ждала писем.

С некоторым волнением, никак, впрочем, не отразившимся в оконном стекле, девушка впустила сову, отвязала от протянутой ей лапки конверт с гербом Гринграссов и ещё несколько секунд провожала птицу взглядом, пока та не скрылась из виду. И только после этого закрыла окно, вернулась к столу и сломала печать.

Письмо было, разумеется, от отца.

«Дочь моя, — писал он, — ты уже достаточно взрослая и для тебя настало время принять свою долю ответственности за судьбу нашего дома.

Сведения, полученные мною из источников, заслуживающих полного доверия, не позволяют мне более считать ваше пребывание в Хогвартсе разумным. Посему через два часа вы с Асторией отправляетесь в Шато де л’Эр. Все соответствующие распоряжения уже сделаны, портключ ты обнаружишь в конверте.

Полагаю, этого срока тебе должно хватить, чтобы уладить незавершённые дела в школе. Будь готова к тому, что другой возможности для этого может не представиться. Мы с матерью присоединимся к вам, как только позволят обстоятельства.

Что бы ни случилось, помни, что ты носишь имя Гринграсс. Будь тверда и благоразумна. Позаботься о сестре.

И да хранит вас Мерлин».

Дафна внимательно прочла письмо, взвешивая каждую фразу. В этом был весь отец. Лорд Гринграсс предпочитал распоряжаться обстоятельствами, а не обсуждать их; и необычная пространность его письма убедила её в серьёзности положения больше, чем это могли бы сделать иные доводы. Если отец решил вывезти дочерей из страны, значит, события действительно приняли отчаянный оборот. Дом Гринграсс не имел обыкновения сдавать позиции из-за слухов.

Дафна мысленно скривилась. Это отступление слишком напоминало бегство. О нет, она не недооценивала опасность. Напротив, ей казалось, что она слишком хорошо понимает, какая участь грозит Британии. Разумеется, подобные темы никогда не обсуждались в поместье Гринграссов за обеденным столом. Их род слишком давно существовал на свете, чтобы связывать свою судьбу с партиями. Он пережил министров, о которых больше никто не вспоминал, и пожинал плоды заговоров, давно позабытых. Однако на сей раз ставки представлялись Дафне слишком высокими, чтобы продолжать делать вид, что речь идёт всего лишь о политике.

Отступить сейчас означало добровольно отдать остров в руки кучки невежественных варваров под предводительством обезумевшего ублюдка Гонтов, а затем из-за моря беспомощно наблюдать, как они устанавливают на нём свои порядки. Отступить сейчас означало доверить судьбу немногочисленного магического населения Британии и всего многовекового наследия, столь бережно оберегаемого поколениями древних магических семей, тем, кто в большинстве своём не имел о нём ни малейшего представления. И наконец, отступить сейчас для самой Дафны означало навсегда обесчестить себя и родовое имя — она предпочла бы встретить этот вызов с гордо поднятой головой, как и подобает дочери дома Гринграсс.

Но отец смотрел на вещи иначе.

Дафна была дочерью дома Гринграсс. Он — главой дома Гринграсс. То, что ей представлялось делом чести, для него было вопросом ответственности. Возможно, когда-нибудь они смогут поговорить об этом. Теперь же решение принято. Отец возложил на неё заботу о самом ценном достоянии рода — его будущем, и в этом отныне состоял её долг. А долг не может выступать предметом торга.

Дафна перевернула конверт и на её ладонь упал изящный золотой кулон, тонкая работа которого свидетельствовала скорее о хорошем вкусе мастера, нежели о его желании поразить воображение заказчика. Портключ был лёгким и тёплым на ощупь. Итак, всё уже готово. Эльфы предупреждены. Поместье открыто. Комнаты приготовлены. Теперь её черёд.

Цепочка скользнула между пальцами. В ближайшее время в Хогвартсе, вероятно, произойдёт именно то, о чём сегодня спорят в гостиных. И те, кто так отчаянно жаждал — ответов, справедливости, власти, подвига, расплаты или крови — наконец смогут утолить свою жажду. Дафна тогда не стала спорить, не стала и теперь. Отец отвёл ей два часа. Не следовало терять время.

И леди Дафна Гринграсс, старшая дочь главы рода и наследница древнего дома Гринграсс, решительно поднялась из-за стола и покинула библиотеку с тем сдержанным и величественным видом, который достаётся одним в наследство, а у других приобретается лишь долгой привычкой владеть собой.

Маленькая магловская библиотека:

1. Дюма, Александр.

Если вам не нравится, как это написано, не спешите ставить крест на истории, дальше всё будет иначе.

Если вам нравится, как это написано, не ожидайте многого, дальше всё будет иначе.

Через тёмный коридор Поппи входит в общую палату, теперь совсем пустую. Аккуратно застеленные кровати, разделённые строгими рядами одинаковых ширм, шкафы с лекарствами вдоль стен. Пахнет настойкой растопырника и чабрецом.

После ужина в больничном крыле стало тихо. Школьники предпочитают проводить вечера в гостиных. Это хорошо. Можно спокойно заняться запасами.

Взмах палочкой. Посмотрим.

Кровевосполняющее — четыре полных больших флакона и один начатый. Ожоговая мазь... Вот с ней плохо. В этом году она расходуется слишком быстро.

В хорошие годы школьный медпункт — это травмы после квиддичных матчей, неудачные заклинания, переломы, простуды, драки. Всё понятно. Всё предсказуемо. Всё учтено. В нормальные годы.

Теперь рутиной стали ожоги. Сегодня Бут. Ожог предплечья. Рассечена бровь. Ушиб рёбер. Пустяки. Но пустяки тоже требуют зелий.

Вчера Боунс. Вывих кисти. Обожжены пальцы. К счастью, не рабочая рука, иначе палочку пришлось бы отобрать на несколько дней. За месяц до экзаменов — слишком большой стресс.

Позавчера Финниган. И в понедельник — тоже. Для него вообще впору заводить отдельный шкаф.

А вот Лонгботтома давно не было, уже недели три как. Раньше без него и дня не обходилось. Или месяц? Можно уточнить в журнале. Только мази от этого не прибавится. И оптимизма тоже.

Поппи никак не поймёт, зачем подростки всё время ищут неприятности на свою голову. И находят же, особенно гриффиндорцы. Обучение магии и без того дело опасное. Ошибки случаются. Заклинания промахиваются, котлы взрываются, бладжеры ломают носы. А эти словно иначе не могут. Обязательно полезут туда, где опаснее. Непременно подставятся под проклятие. Потом ввалятся в больничное крыло с видом победителей — грязные, покалеченные, обгорелые, но явно гордые собой.

А ведь кому-то потом придётся чинить эти сломанные конечности и души. С первым-то она справится. Но как быть со вторым? Глупые дети. Бедные дети.

Минерва выдающаяся колдунья, прекрасный заместитель директора, но декан... неважный. Впрочем, может ли Поппи судить? В конце концов нынешний директор казался ей таким благоразумным молодым человеком. Пускай не слишком приятным, но благоразумным. По крайней мере его подопечные очень редко оказывались в больничном крыле, по собственной глупости — почти никогда. А между тем так много работать ей не приходилось даже при Дамблдоре.

За эти годы чего только не было: агрессивные учебники, жертвы василиска и тёмных проклятий, дементоры и преподаватели, которых, по мнению Поппи, нельзя было даже подпускать к детям. Но всё же это были экстренные ситуации, отдельные случаи, а не сплошной поток пациентов, при котором зелья заканчиваются раньше, чем успевает остыть котёл, в котором их сварили.

Взрослые люди. Профессора. Воспитатели, чтоб их. Этих Кэрроу следовало бы хоть на день поставить работать в больничном крыле. Пускай сами посмотрят, во что обходится их воспитание.

Всё чаще дети попадают к ней с таким, чего в школе вообще быть не должно. Подозрительные порезы не заживают неделями. Мальчик со второго курса ни с того ни с сего начал заикаться прямо посреди учебного года. Старшие раз за разом приходят с одними и теми же синяками, как будто новые расцветают на их теле сами собой на месте увядших. И сами места — как нужно упасть с метлы, чтобы получить глубокую гематому на внутренней поверхности обоих плеч? Да ещё и разрыв связок в придачу. Всё чаще приходится накладывать швы. Переломов тоже стало гораздо больше.

Костерост... Поппи бросает взгляд на почти опустевшую полку. Дня на три. Может быть, на неделю. Эти люди берегут каждую каплю магической крови, а вот остального им, видимо, не жалко.

Тот воронёнок в прошлом месяце. Корнер, кажется. Вот уж от кого не ожидала. Раздроблены лучевая и локтевая кости. Очень тяжёлый случай, таких у неё не было, пожалуй, со времён работы в Святом Мунго. Только там целый штат целителей и ассистентов, а ей пришлось в одиночку поштучно извлекать множество осколков из мягких тканей.

В таких случаях нельзя торопиться, но и медлить нельзя. Если действовать недостаточно быстро — некроз, который может привести к потере конечности и даже магии. Обычные лечебные заклинания тут не годятся, слишком тонкая работа. Одно неверное движение — и можно повредить нерв или артерию. Если очистить рану недостаточно тщательно и хоть один мелкий осколок останется внутри, костерост может погубить ребёнка.

Это заняло у неё почти одиннадцать часов. Но на упрямстве и бодрящем зелье она, кажется, справилась, и на этот раз всё обошлось. По крайней мере Поппи очень надеется, что обошлось, раз прошёл уже целый месяц, и никаких осложнений не возникло. Хотя пришёл бы мальчишка жаловаться на осложнения? Если ей даже не удалось вытянуть из него, бомбардой по нему угодили или били железным сапогом.

Нужно завтра же найти Корнера, заставить его пройти осмотр. Хотя бы несколько диагностирующих заклинаний. Ей нужно знать, всё ли сделано, как надо. Всё ли она сделала, что могла. Дурные мысли, неуместные. Завтра будет завтра.

На Корнера она потратила почти годичный запас настойки из бадьяна. К счастью, его уже успели пополнить.

Теперь обезболивающее. Чёрт возьми, это медпункт, а не полевой госпиталь! По крайней мере, пока. Надолго ли?

Она уже видела это раньше: сначала просто приходилось варить больше зелий, потом перестало хватать коек, а потом не осталось времени считать, чего не хватает. Теперь она уже знает, что делать.

Поппи окидывает взглядом палату. Двадцать одна койка, плюс три в изоляторе. Ещё восемь можно поставить в проходах. На большее не хватит места. В крайнем случае — большой зал. Если, конечно, потолок не будет осыпаться им на головы.

Кровевосполняющего хватит. Если не будет слишком много внутренних кровотечений. Если их будет слишком много — в любом случае, не хватит рук.

Костероста — пожалуй. Хотя лучше бы было больше.

Обезболивающего мало.

Ожоговой мази совсем мало.

И главное — время, сколько его в запасе? Недели? Дни? Часы? Зелья сами себя не варят. Вот об этом герои почему-то никогда не думают.

Гадать бессмысленно. Нужно варить.

— Дейзи!

И сразу появляется миниатюрная домовичка в белом накрахмаленном полотенце.

— Будь добра, разыщи Горация и попроси его заглянуть в больничное крыло. Нам предстоит много работы.

Маленькая магловская библиотека:

2. Амосов, Николай Михайлович.

Если вам не нравится, как это написано — вините фанон. Но не огорчайтесь, дальше всё будет иначе.

Если вам нравится, как это написано — что ж, бытие определяет сознание. Но дальше всё равно всё будет иначе.

Гостиная Слизерина очаровала Асторию с первого взгляда, с того мгновения, как на первом курсе она впервые переступила порог этой комнаты. Такого места она в жизни не видывала.

Стены древней крипты, сложенные из грубого, дикого камня, почти сплошь скрывали старинные гобелены. Она могла часами бродить взглядом по их поблекшим узорам, пока сама не становилась то Алисией Блэквуд, покорно ожидающей приговора судьбы, то Нимуэ, скрывающейся навеки среди ветвей Броселианда; и Астория всякий раз без сожаления расставалась с собою, чтобы прожить их жизни.

За высокими окнами медленно колыхались воды озера, по стеклу время от времени скользили длинные серебристые тени рыб, а мягкий свет, проходивший сквозь толщу воды, в сочетании с зеленоватым свечением потолочных ламп озарял все предметы в комнате так таинственно и однообразно, что и сама комната, и все, кто находился в ней, казались лишь изменчивыми видениями, не принадлежащими реальному миру. Он существовал где-то наверху, в шумных залитых светом факелов залах и коридорах замка и по ту сторону полыхающих пламенем каминных врат; гостиная же, казалось, пребывала вне времени и пространства, эфемерная и вечная.

Астории нравилось представлять себя на затонувшем корабле, поглощённом пучиной так давно, что из памяти человеческой давно изгладились даже легенды об этом. Должно быть, именно так и выглядит морское дно. Где-то высоко дрожит солнце, сюда же его лучи доходят усталыми, уже похожими не на свет, а скорее на далёкое воспоминание о нём, на сон, на наваждение. Там, над волнами, всё ещё существует другой мир — недосягаемый, прекрасный, почти неправдоподобный; ей же остаётся различать лишь его зыбкие отблески сквозь толщу воды, словно Русалочке, которой никогда не суждено выйти на берег и стать его частью.

И в этой тихой обречённости тоже было своё неизъяснимое очарование; в прекрасной печали всегда есть что-то утешительное. Ведь сердце тоже умеет жить на дне. Оно доверяет свои сокровища одной лишь глубине, куда не достигает ни праздный взгляд, ни шум человеческой жизни; там они покоятся в безмолвии, медленно обрастая перламутром собственной печали, пока не становятся прекраснее всего, что когда-либо озарял дневной свет. И если иной жемчужине суждено пролежать в морской глубине целую вечность... Что ж. Разве море становится беднее оттого, что никто не знает его тайн?

Нет, море не ищет себе свидетелей. Сколь чуждо его обитателям проклятие человеческой речи, этой вечной изменницы чувства, этой суетной служанки страха, гордости и обмана! В зелёном сумраке нет места ни праздным клятвам, ни поздним раскаяниям. Всё истинное свершается беззвучно: рождается, страдает, гибнет — не оклеветав себя ни словом.

Подлинное чувство не нуждается в словах. Оно приходит без спроса, остаётся без обещаний и, если понадобится, сгорает, не проронив ни вздоха. Одно случайное молчание способно стать дороже целого мира и мучительнее тысячи признаний. Так рождается отчаяние. Так рождается любовь.

О чём молчит он, сидя у камина и устремив свой неподвижный взор в мятежное бушующее пламя? Куда скрывается в вечерние часы, скользя по подземельям мрачной тенью? Какие бури бушуют в его гордой и израненной душе, отгородившейся от ничтожной суеты ледяным щитом высокомерия?

О, как слепы земноводные создания, в тенетах собственных обманчивых речей невосприимчивые к рокоту прибоя! Им не дано узреть печать безжалостного и величественного рока на его бледном, словно высеченном из тончайшего мрамора, челе; им не дано измерить глубину одиночества, что плещется на дне его подёрнутых грозовой дымкой глаз. О, как заслуживают они его презрения!

Но истинно любящее сердце не обмануть этой надменной маской, скрывающей кровоточащие раны, заглушающей тайные крики истерзанного духа, задыхающегося под тяжестью неведомого неотвратимого проклятья. Слишком гордый, чтобы ждать сострадания, и слишком одинокий, чтобы просить поддержки, в своей возвышенной обречённости он прекрасен, словно падший ангел, несущий на своих плечах невидимое, но сокрушительное бремя. Его холодность — это пламя, обращённое внутрь, тайная страсть и роковое знание, которое так отчаянно хочется разделить, даже если оно способно испепелить душу.

Ей не нужны были слова, чтобы почувствовать, что он готовится к гибели; этот невысказанный рок, этот безмолвный приговор читался в каждом его жесте, в каждом едва уловимом движении его безупречного тела. Но она не позволит ему погибнуть! В роковой час она будет рядом, она не задаст ни единого вопроса, безропотная и покорная, она разделит с ним его ношу и его судьбу. Пусть между ними лежит непреодолимая пропасть равнодушия, пусть ей никогда не суждено удостоиться взгляда его прекрасных глаз цвета штормового неба — ей достаточно безмолвно поклоняться своему божеству, дышать одним воздухом с ним и знать, что в мире, полном фальши и тлена, существует нечто безупречное. Она благословила бы каждую слезу, пролитую ради него. Она с радостью приняла бы в свою жизнь любую скорбь, лишь бы он хоть однажды узнал покой. Какое счастье, должно быть, — знать своё место в собственной печали, и не желать большего.

И всё же... Может ли такое чуткое и пламенное сердце, какое бьётся в его мраморной груди, остаться глухо к такой преданной, такой самоотверженной любви? Быть может, если этот миг настанет, он наконец узрит, что никогда не был покинут, что каждый его шаг находил отклик в доселе неведомом преданном союзнике? И быть может, мятежная душа его сможет найти приют в её кротком и верном сердце?...

«Могу ль томиться возле рая и не стремиться быть в раю…⁽¹⁾» Ах, если бы она хоть на мгновение посмела надеяться!

Астория взволнованно закрыла глаза. Сейчас сердце пропустит один удар и на пороге гостиной появится его прямой и невыразимо притягательный силуэт, и тогда она, быть может...

Звук приближающихся шагов заставил её вздрогнуть. Сердце учащённо забилось. Она не смела поверить, не успела додумать мысль и не знала, что делать, если... Почти в панике Астория обернулась — и жестокое разочарование вонзилось ей в грудь ледяной стрелой.

С противоположного конца комнаты к ней быстрым шагом приближалась сестра. В её поступи чудилось что-то тревожное; что-то неотвратимое следовало за Дафной по пятам, таясь в размеренном эхе её шагов.

На одно безумное мгновение Астории захотелось исчезнуть. Пусть Дафна не найдёт её. Пусть слова, приведшие её сюда, так и останутся невысказанными. Пусть хищник, идущий по её следу, останется без добычи. Пусть ничего не случится...

Но было поздно. Дафна остановилась перед нею, и тень голодного зверя безмолвно застыла за её спиной. Бежать было некуда.

Астория забилась в угол ниши и затравленным взглядом впилась в лицо сестры, пытаясь угадать, какой удар судьбы та принесла с собой, пока Дафна спокойным движением палочки накрывала их покровом заглушающих чар.

Лицо не выражало ничего. Это не была маска напускной суровости или благородной сдержанности — нет, в этом лице сквозило абсолютное, пугающее ничто. Сколько раз Астория тщетно пыталась различить в этих холодных глазах хотя бы проблеск страсти, тень гнева, хоть малейшее движение жизни — раз за разом она находила лишь новые подтверждения того, что душа сестры её мертва бесповоротно, если вообще когда-нибудь жила.

Когда-то это пугало её. Потом она жалела сестру и мечтала растопить этот вечный лёд, вдохнуть жизнь в камень, спасти Дафну от её проклятия — но Дафна вовсе не желала спасения, она жестоко высмеивала каждый подобный порыв; а все вокруг, словно ослепнув, продолжали ставить её в пример.

Теперь всё это осталось в прошлом. Каменные черты больше не внушали Астории ни страха, ни сочувствия — лишь неприязнь и странное отвращение, какое испытываешь к искусно сделанной кукле, слишком похожей на человека.

— Астория, — голос Дафны был не выразительнее взгляда, — через четверть часа мы уходим.

Глаза Астории расширились. Она вдруг словно забыла как дышать, словно оконное стекло лопнуло, и она очутилась на дне Чёрного озера, среди колышущихся водорослей и рыб, и без единого глотка воздуха в лёгких. Она слушала и не желала слышать, она понимала смысл слов, но не желала в них поверить.

— Что?... Куда?

— В Шато де л'Эр. Портключ уже у меня.

— О, нет, сестра, ты не поступишь так со мною!

Астория в ужасе отшатнулась. Этого не может быть, это ошибка, это какая-то жестокая шутка, глупый розыгрыш из тех, что семикурсники любят проделывать над младшими... Но внутренний голос твердил: это правда, а тягостное предчувствие неотвратимой катастрофы вторило ему.

— Нет... Нет, я не могу... Не теперь, я ведь ещё не успела... — не успела — что? Ещё не успела встретиться с ним взглядом? Ещё не успела сказать ему всё то, чего никогда не скажет? Ещё не успела спасти его.

— Ты не понимаешь... — она действительно не понимала. Уйти? Как можно уйти от судьбы? Как можно уйти именно теперь, когда каждая струна её души трепетала в роковом предчувствии? Как оставить его одного именно сейчас, когда он — быть может, впервые — так отчаянно нуждался в том, чтобы рядом билось преданное сердце? Впервые нуждался в ней? — Я остаюсь. Отправляйся без меня, я...

— Это распоряжение отца, Астория. Здесь нечего обсуждать.

Сестра смотрела на неё спокойно. Так спокойно, что это невозможно было вынести. Астория сама не заметила, как вскочила на ноги и набросилась на сестру, ей хотелось разбить этот ледяной лик на тысячу мелких осколков, ей хотелось заставить её понять.

— Нет! — закричала она, срывающимся голосом. — Нет, ты не заставишь меня! Вы не имеете права! Почему... почему вы всё время решаете за меня? Почему никого никогда не интересует моё мнение?

Дафна молчала.

— Я не вещь! — возопила Астория, распаляясь ещё больше. — Я не Мерлинов чемодан, который можно отправлять куда и когда вздумается! У меня есть чувства! Тебе вообще знакомо, что это такое?

Дафна молчала.

— Конечно нет, о чём я только думала! Ты такая же, как отец! Такая же холодная, такая же бесчувственная, такая же мёртвая внутри! Не удивительно, что он так тобой гордится! Было бы чем! На самом деле вы просто жалкие, ты и он, вы просто...

Дафна молчала. Крик Астории сорвался в судорожные рыдания, её била крупная дрожь. Но давясь слезами она продолжала, уже не способная остановиться:

— Никто не разлучит меня с ним! Никто, слышишь? Если я уйду сейчас, это будет предательство! Ты понимаешь? Предательство! Он останется совсем один! А я должна быть рядом! Я обязана! Пусть он никогда не узнает... мне ничего не нужно... только не отнимайте у меня право разделить его судьбу... Лучше смерть, чем...

Она вдруг осеклась. Слова застряли в горле. Комната качнулась. Зелёный свет за окнами становился всё ярче. Казалось, вода медленно поднимается, затапливая гостиную.

Дафна сделала быстрый шаг вперёд. На одно мгновение Астории показалось, будто на дне пустых кукольных глаз сестры промелькнула серебристая тень проплывающей рыбы. Потом вода накрыла собой весь мир окончательно и наступила темнота.

Маленькая магловская библиотека:

3.1. Байрон, Джордж Гордон;

3.2. Тургенев, Иван Сергеевич;

3.3. Санд, Жорж;

3.4. Коллективная Драмиона.

1) Байрон, Джордж Гордон. «Даме, которая спросила, почему я весной уезжаю из Англии» (перевод В.Левика).

Вернуться к тексту

Если вам не нравится, как это написано, но вы дочитали досюда — значит, и сами уже знаете: дальше всё будет иначе.

Et vice versa.

Гарри и Полумна исчезли за дверью чулана, хотя Лаванда готова была поклясться своей лучшей парадной мантией, что ещё утром никакого чулана там не было. Впрочем, с Выручай-комнатой никогда нельзя было знать наверняка, потому что она постоянно меняла всё без предупреждения, стоило лишь отвернуться на минутку. Лаванда слышала, как вчера вечером об этом шептались рейвенкловцы. Энтони сказал что-то смешное насчёт подглядывания за чайником, Майкл посоветовал ему не умничать и поменьше торчать на Астрономической башне⁽¹⁾, а Падма рассмеялась и пошла заваривать чай. Очень разумное решение.

Чайников у них уже набралась целая коллекция, и по мере того, как постоянных жителей комнаты прибывало, увеличивался и их размер. А сегодня, с появлением Терри, Комната превзошла сама себя, водрузив на журнальный столик посреди зала огромное латунное чудище. Лаванда сначала вообще не поняла, что это такое, пока Падма не сказала, что эта штука называется «самовар» и в таких маглы готовят чай где-то в Сибири. Правда, и она понятия не имела, как им пользоваться, так что самовар служил пока в основном темой для разговоров. Терри воспринял его как личный подарок и порывался разобрать, чтобы понять, как устроена эта штука. Эрни упрекал его в эгоизме. Парвати ехидно поинтересовалась, намерен ли Терри пользоваться душевой. Вопрос был по делу, потому что душ появился в комнате в тот самый вечер, когда Парвати объявила, что скорее добровольно сдастся Кэрроу, чем ещё хоть раз будет мыть голову над тазом. Конечно, сдаваться она не собиралась. Парвати любит так говорить.

И что-то в этом роде происходило постоянно. Ещё один гамак. Ещё один стул. Ещё одна чашка. Выручай-комната всё рассчитывала сама; даже чашки оказывались разными, словно собирались из чужих буфетов по одной. Невилл не уставал восхищаться этим и утверждал, что Комната определённо разумна. Симус отвечал ему, что не знает насчёт разума, но чувства юмора ей точно не занимать.

Теперь Симус стоял рядом с Дином и всё время его трогал: дёргал за рукав, хлопал по плечу, ерошил волосы — словно проверял, настоящий ли. Когда они с Полумной вышли из туннеля, Симус едва не сбил его с ног. Лаванда раньше не замечала, что мальчишки тоже обнимаются; не так, как девочки, конечно, — резко, с быстрым хлопком по спине, будто это не считается.

— Как тебя всё-таки угораздило остаться без палочки? Что вообще с вами было? Я требую подробностей!

Лаванда мысленно горячо поддержала Симуса и навострила уши, не желая пропустить ни одной детали рассказа, но, к её разочарованию, Дин только невесело отмахнулся и без особой надежды спросил, не найдётся ли у них запасных.

Невилл сочувственно покачал головой.

— Значит, придётся добыть её в бою, дружище! — жизнерадостно вклинился в разговор Ли.

Фред заявил, что чужая палочка — как чужие подштанники: пользоваться можно, но удовольствия никакого. Джордж невинно поинтересовался, откуда Фреду это известно. Ли согнулся пополам.

Вместо ответа Фред невозмутимо извлёк из кармана увесистое спелое яблоко и предложил его Дину.

— В бою оно бесполезно, — тут же возразил Эрни.

— Смотря куда попасть, — весело парировал Фред.

Яблоко со свистом полетело в Джорджа. Джордж отбил его ребром ладони, и яблоко, описав дугу, мягко приземлилось Ли на колени. На кожице осталась вмятина, которую тот тут же гордо продемонстрировал окружающим, окрестив боевым шрамом.

— Оставь его, — посоветовал Джордж. — Когда всё закончится, продадим за бешеные деньги.

— Как яблоко, пережившее революцию! — подхватил Фред.

Все рассмеялись, немного громче, чем того заслуживала шутка.

Опять эта революция. Они все хотели устроить революцию: Невилл, Симус, Эрни, Терри, Парвати, даже Майкл, который обычно по десять раз взвешивает каждое слово, прежде чем рот открыть. Они хотели избавиться от Снейпа, выбросить Кэрроу из школы, отвоевать замок, вернуться в гостиные, снова получать письма и играть в квиддич; словом, переделать всё так, чтобы потом опять стало как раньше.

Лаванда тоже этого хотела. Ещё бы.

Только с чего они вдруг решили, будто всё начнётся именно сегодня? Невилл созвал всех потому, что Гарри вернулся, а это вовсе не одно и то же. Совсем не похоже, чтобы Гарри явился за этим. Иногда Лаванда просто удивлялась: как можно не замечать настолько очевидных вещей? Да у него же на лице было написано, как его раздражает навязанная роль предводителя. И если Гарри сразу не послал их всех куда подальше, то либо пожалел, либо времени не было, либо связываться не хотелось. И его можно понять. Ужасно, наверное, когда за тебя всю жизнь всё решают.

Но остальные почему-то вбили себе в голову, что возвращение Гарри непременно означает революцию, революция означает сражение, а сражение означает, что сам Тот-Кого-Нельзя-Называть явится в Хогвартс собственной змеиной персоной, сразу через главные ворота и непременно с целой армией за спиной.

Люди вообще ужасно любят так делать: услышат одно, додумают другое, потом сами в это поверят — и их уже не переубедить. Уж об этом Лаванда кое-что знала.

Например, Чжоу ничего такого не имела в виду, когда предложила показать Гарри статую Ровены Рейвенкло. Она всё-таки была рейвенкловкой и статуя находилась в её гостиной. Совершенно естественное, невинное предложение. Но Джинни вмешалась так быстро, будто Чжоу пригласила его на чашку чая к мадам Паддифут. Когда дело касается Гарри, Джинни становится поразительно похожей на огнедышащего дракона.

Чжоу, бедная, растерянно стояла у кресла ещё секунду-другую, а потом снова села рядом с Майклом и попыталась сделать вид, что её это не задело. Задело. Это было заметно по тому, как она разгладила рукав мантии, от локтя к запястью. Чжоу всегда что-нибудь поправляла на себе, когда хотела скрыть смущение; на пятом курсе она точно так же теребила застёжку сумки при каждом упоминании о Седрике. Но Джинни даже не посмотрела в её сторону.

Майкл подвинулся, хотя места и так хватало, и галантно придержал ладонью острый угол журнального столика, чтобы Чжоу случайно не зацепилась за него. Так мило! Интересно, они опять вместе? Или всё ещё вместе?

На пятом курсе Джинни встречалась с Майклом, а Чжоу — с Гарри; теперь Майкл сидел рядом с Чжоу, Гарри ушёл с Полумной, а Джинни осталась сидеть в кресле с неестественно прямой спиной, напряжённо вглядываясь в закрывшуюся за ними дверь. То, что произошло здесь за каких-то пять минут, они с Парвати могли бы обсуждать целую неделю. Для начала стоило обменяться наблюдениями и сопоставить выводы. Потом — поделиться слухами и подробно обсудить, заслуживают ли доверия источники. Дальше восстановить в памяти сюжетно важную информацию из прошлых серий. И к среде они, скорее всего, спорили бы уже не о текущем статусе отношений Чжоу с Майклом, а о том, какими духами она пользовалась на пятом курсе.

Лаванда отлично помнила их запах: очень сладкий, особенно в душных коридорах после обеда. Мариэтта тогда носила что-то с розой, а у Джинни вообще долго не было духов — миссис Уизли считала их пустой тратой денег. На шестом курсе у неё появился маленький флакон с зелёной крышкой. Ромильда утверждала, что это подарок Дина. Дин отрицал. Джинни посоветовала им не совать свой нос куда не следует, и Ромильда после этого ещё две недели пыталась выяснить, где она их достала. Лаванда ставила на близнецов и была уверена, что в составе не обошлось без Амортенции. Парвати возражала, что если верить Колину, во всём, что касалось зелий, Фреду с Джорджем было далеко до сестры. Но обе они сходились во мнении, что между этим загадочным флаконом и резко возросшим количеством поклонников младшей Уизли существовала какая-то связь.

Они уже отбросили кандидатуру Снейпа и всерьёз обсуждали Слагхорна, когда Падма прервала их, заметив, что вся эта история могла бы стать мелодрамой века, если бы хотя бы половина подробностей имела что-то общее с реальностью. Падма, в общем-то, отличная девчонка, но иногда она бывает не меньшей занудой, чем Грейнджер, честное слово! Хотя, конечно, намного симпатичнее.

Грейнджер стояла рядом с Роном. Ну конечно.

Рон что-то быстро говорил ей, понизив голос, Гермиона приподнялась на цыпочки, чтобы лучше слышать, и как-то совсем буднично, просто ради того, чтобы удержать равновесие, уцепилась пальцами в рукав его мантии.

На шестом курсе Лаванда тоже держалась за этот рукав. Иногда Рон резко выдёргивал руку, но потом с виноватым видом возвращал её обратно. Если рядом оказывалась Гермиона, он краснел от ушей до воротника. Парвати говорила, что это дурной знак. Лаванда отвечала, что у Рона уши краснеют от всего на свете.

Тогда рукав был длиннее. Или Рон стал выше? Волосы отросли, в лице появились какие-то новые резкие черты, и вообще он выглядел так, словно уже много недель спал где придётся, ел что придётся и некому было проследить, чтобы он хотя бы изредка менял рубашку. И ещё теперь он не краснел. Гермиона не отпускала рукав. Рон не выдёргивал руку.

Надо же. Когда-то ей казалось, что она никогда не сможет смотреть на него спокойно. Особенно в паре с Грейнджер. Оказывается, можно. Хотя странно, конечно. Человек вроде тот же, а смотреть на него по-старому уже не выходит. Энтони недавно сказал Падме, что каждый заслуживает того, что выбирает. Лаванда не совсем поняла тогда, о ком или о чём они говорили, но в данном конкретном случае была полностью согласна. Интересно, они сами уже понимают? Гермиона уж точно должна понимать, она всегда была сообразительной.

Ну, сейчас это не важно.

Хотя нет, почему же не важно? Конечно, важно. Именно это и важно на самом деле. Кто-то влюбляется, кто-то с кем-то ссорится, кто-то строит большие и маленькие планы на будущее, кто-то делает спонтанные глупости; Джинни ревнует, Лавгуд замечает только то, что хочет замечать, Эрни читает нотации Буту, Ли хохочет над шутками близнецов Уизли, Падма заваривает чай — именно это и есть настоящая, нормальная жизнь. Разве не к ней они так хотели вернуться? Разве не поэтому в конечном счёте все они оказались здесь?

— Он в пути, — шепнула Парвати своим лучшим замогильно-драматичным голосом, присаживаясь рядом. Этот голос она обычно приберегала для Прорицаний и раскладов Таро.

Лаванда вздрогнула и повернулась к ней.

— Гарри сказал это Рону перед тем, как уйти. Я сама слышала.

Профессор Трелони давно предупреждала о зловещей тени, надвигающейся на замок. Она видела кровь на древних камнях и ещё какое-то грозное существо, которое поднимется на закате. Правда, грозным существом в тот вечер оказался школьный филин, который влетел в окно посреди урока и опрокинул хрустальный шар. Лаванда, конечно, не считала, что из-за истории с филином к её словам можно относиться несерьёзно. Тень-то никуда не делась. Но прорицания — такая тонкая материя, они почти всегда означают не то, чем кажутся. От этой мысли стало немного легче.

В конце концов, Гарри мог говорить о Снейпе. Или о ком-нибудь, кто шёл по туннелю из Кабаньей Головы — Невилл всё ещё сжимал в руке фальшивый галлеон, и Лаванда видела, как Джордж украдкой поглядывал в сторону прохода. Из его слов вовсе не обязательно следовало, что Тот-Кого-Нельзя-Называть направляется в Хогвартс. Зачем ему? У него наверняка найдётся множество тёмных дел поважнее.

Их проблемой были Снейп и Кэрроу. А Гарри просто искал какую-то старинную безделушку, диадему, о которой никто не вспоминал сотни лет. Найти диадему, вышвырнуть самозванцев, вернуть нормальных профессоров, навести порядок — и всё вернётся на круги своя. В большом зале снова запахнет тыквенным соком и пирогом с патокой. Ради этого она, пожалуй, готова была остаться здесь ещё на один год.

Всё ещё может обойтись. Не обязательно совершенно без неприятностей — Лаванда понимала, что Кэрроу вряд ли уберутся из школы добровольно — но неприятности бывают разные. Можно сломать ноготь. Можно разбить губу. Можно разозлить МакГонагалл. Можно вдрызг разругаться с лучшей подругой и не разговаривать день или даже два, пока не подвернётся какой-нибудь не очень унизительный повод для примирения, вроде закончившегося шампуня. Это ещё не конец света.

Конца света все ждали уже почти два года.

Он всё не наступал.

Маленькая магловская библиотека:

4.1. Харрис, Джоанн;

4.2. Гилберт, Элизабет.

1) Нужна ли здесь сноска?

Дорогие читатели, вам требуется пояснительная бригада к беседе рейвенкловцев?

Вернуться к тексту

Если вам не нравится, как это написано — потерпите, дальше всё будет иначе.

Если вам нравится, как это написано — наслаждайтесь, потому что дальше всё будет иначе.

Это была ошибка.

Ошибка-ошибка-ошибка. Чёрт.

Так ей и надо. Сама виновата. Интересно, сколько вообще можно проторчать в туалете, пока снаружи не начнут выносить дверь? И сколько она уже здесь торчит?

Просто так приятно было свалить на один вечер из всей этой беспросветной фигни куда-то, где тебя никто не узнает. Просто так приятно было выпить пива и потрепаться, для разнообразия, о квиддиче. С кем-то, кто действительно в нём шарит; с кем-то, кому действительно это интересно. Медовая ловушка, которую ты заслужила, сестрёнка: магловское пиво и несколько плоских шуток насчёт задницы Бирча.

Ох, стоило ограничиться пивом. Голова трещит немилосердно. Музыка долбит так, что вибрируют картонные стенки кабинки. И умывальник вибрирует. И, наверное, даже унитаз. Самое то место, чтобы не слышать собственных мыслей. Глушилка для мозгов. Собственно, именно этим оно ей и нравилось. Но сегодня всё пошло наперекосяк.

Кой чёрт дёрнул её позвать с собой Маклаггена? Ну да, брала его на слабо, конечно; не ожидала, что согласится. Но она ведь на самом деле ХОТЕЛА, чтобы он согласился. В чём её проблема? Ведь очевидно было, чем всё закончится.

Она столкнулась с Кормаком неделю назад на острове Англси. «Гарпии» против «Сорок», первый матч сезона. Кэти впервые поехала одна. Близнецы были слишком заняты своим магазином, семейными делами и чёрт знает, чем ещё они там занимались. Девчонки тоже начали сливаться: Анджелина всё глубже увязала в этом «чёрт знает чём», а Алисия, кажется, вообще считала, что время для квиддича неподходящее. Но Вуд, он-то всегда был настоящим квиддичным психопатом! Когда Вуда взяли в запас «Паддлмир Юнайтед», Кэти радовалась за него как безумная, пока не поняла, что это означает на практике. На практике оказалось, что с бесконечными тренировками в его графике совсем не осталось свободного времени. Даже на первый матч сезона.

Торчать на трибуне в одиночку — особый вид мазохизма. «Гарпии», конечно, выдали первоклассную игру; но оказалось, что даже исторический триплет Гриффитс — три квоффла меньше чем за две минуты — теряет весь свой блеск, когда его не с кем обсудить. Кэти покидала стадион в приспущенном настроении, когда наткнулась на Маклаггена. Маклагген был в настроении приподнятом, а ещё — в чёрно-белом шарфе.

— Ты что, болеешь за «Сорок», Кормак?

— Вообще-то я шотландец, Белл. Но будь я хоть маглом, разве после такого снитчснэга можно топить за кого-то другого?

Кэти вынуждена была признать, что снэг Мюррей был хорош. Кормак отдал должное серии Гриффитс. Они проболтали часа два и поставили по пять галлеонов на ответный матч. Это было... здорово? Так нормально, что даже не верилось.

На матч Оливера она ходила с друзьями. Правда, сам он на поле так и не вышел — всю игру просидел на скамейке запасных с горящими глазами, размахивая руками всякий раз, когда у ворот «Паддлмира» становилось жарко. Игра, тем не менее, была отличной, только Фред всё время поглядывал на часы, а у Алисии было такое лицо, будто она зарнее жалела о впустую потраченном времени.

Так что в среду Кэти была рада видеть Кормака на трибунах болельщиков «Ос». На этот раз делить им было нечего, никто в здравом уме не хотел смотреть, как «Торнадо» в очередной раз пройдутся по головам — кроме, может быть, совсем уж отбитых культистов вроде Чанг. Соревнуясь в остроумии на эту тему, они отлично убили ещё один день, и сразу забились на следующий матч. Кэти, конечно, для приличия позвала Анджелину с Алисией, но с ожидаемым результатом. Особого разочарования по этому поводу она уже не испытывала.

Но такого позорного слива ещё не знали даже «Пушки» — игра не продлилась и семи минут. Вечер только начинался, и Кэти решила, что отличной идеей будет затащить Кормака в магловский паб. Хотя бы ради того, чтобы посмотреть на его лицо, когда она это предложит. В итоге Кормак не только не пасанул, но и вписался отлично. А вот сама она, кажется, вписываться перестала.

Первые звоночки были ещё по дороге. Когда они мчались на байке по лондонским улицам, Кормак вцепился в неё не совсем так, как цепляются, чтобы не слететь на асфальт. Точнее, совсем не так. И совсем не там. Но, воодушевлённая неожиданным успехом своей авантюры, Кэти не придала этому значения.

А зря. Спустя каких-то три часа, полдюжины бокалов пива и две (Две, сестрёнка! Первую ещё можно оправдать любопытством, но вторая!) стопки какой-то редкостной фирменной дряни, на вкус напоминающей смесь огневиски с костеростом, ей пришлось резко рвать когти и баррикадироваться в сортире, спасаясь от липких граблей Маклаггена, по-хозяйски лапавших под столом её колено.

И вот она торчит здесь. И выглядит, наверное, дерьмово — в зеркале не разобрать. Его, кажется, не протирали ещё со времён Основателей. Хотя нельзя исключать, что с зеркалом всё окей и проблема в её неспособности сфокусировать взгляд. Магловские картинки ведь не должны двигаться, так? А между тем полуголая пин-апная девица с плаката в углу только что вполне отчётливо ей подмигнула.

Какому гению пришло в голову расклеивать эту макулатуру в женском туалете? Повесили бы хоть ковбоя какого-нибудь, что ли. Ох, будь тут Алиса, она бы сейчас высказала ей всё, что думает о её пещерных взглядах на сексуальность. И Кэти даже с удовольствием выслушала бы. Что угодно, лишь бы не возвращаться к Маклаггену.

О чём ты думаешь вообще? Соберись. Пункт первый. Перестать цепляться за умывальник. Пункт второй. Сократить количество кранов над умывальником до двух штук, этого вполне достаточно. Пункт третий. Вытащить свою хвалёную гриффиндорскую храбрость из задницы, вернуться в зал и высказать Кормаку всё, что думаешь о его нездоровой тяге к «строптивым необъезженным кобылкам». Главное — придерживаться плана. Сначала одна рука...

В разгар исполнения этого пируэта в кармане резко и протяжно запиликало. Кэти, только-только поймавшая равновесие, от неожиданности едва не впечаталась лбом в зеркало. Это был её бипер. Отличная маггловская хреновина, которая доводила до белого каления Алису и приводила в восторг близнецов. В общем, полезная вещь.

Кэти обзавелась этой игрушкой после грандиозного скандала, который Алисия устроила, вдруг почему-то вообразив себя её мамашей, которая может указывать, где ей тусить и ко скольки возвращаться домой. А поскольку возвращаться домой у Кэти тогда не было желания в принципе, конфликт назревал нешуточный. Главный аргумент Алисии: с Кэти, видите ли, невозможно связаться, когда она шатается по магловским кварталам. Главный аргумент Кэти: в этом, блять, и смысл. Алиса заводилась: а вдруг (она подразумевала — когда) что-то случится, как дать Кэти знать? А вдруг (она подразумевала — когда) что-то случится с самой Кэти, как они об этом узнают? Кэти огрызалась, что всё дерьмовое что-то исходит как раз от магов, а худшее, что произошло в магловском Лондоне за последний месяц — понтовая выставка современного искусства.

В общем, бипер стал «компромиссом». Так это дипломатично называла Анджелина. На деле же Кэти получила безотказный легальный способ выводить Алису из себя, а Алиса — уникальную возможность беспрепятственно колупать Кэти мозг в любое время суток, где бы та ни находилась. Так что всех всё действительно более-менее устраивало.

Бипер всё надрывался. Пожалуйста, пусть это будет Анджелина. Пусть она передумала, планы поменялись, с Джорджем что-то не заладилось — что угодно, лишь бы приехала и вытащила её из этого чёртова капкана. Гнусно с её стороны, конечно, но в критическом положении каждый за себя; а их она знает, помирятся. Кэти вытащила пластиковую коробочку из кармана и прищурила один глаз, чтобы поймать фокус:

911 5-0-50 2 604 ВУД

ЧЕГО? Кэти аж немного протрезвела. Во-первых, меньше всего она ждала сообщения от Оливера. Она вообще не знала, что он в курсе, как их отправлять. Во-вторых, кроме подписи она не поняла вообще ни черта.

Мерлин, Вуд такой Вуд! Сильной стороной их капитана было то, что у него в башке всегда имелась сотня зашифрованных схем и комбинаций для любой ситуации на поле. Слабой — то, что только он и мог их расшифровать.

Кэти попыталась снова.

911... И тут до неё дошло. Что-то таки случилось. Чёрт. Алисия, должно быть, счастлива.

Надо срочно — СРОЧНО — заставить мозг работать. Что, чёрт побери, должен означать этот долбаный шифр?

Бипер в её ладони завизжал снова и строчки на экране сменились:

УЧИСЬ УСТРАИВАТЬ ВЕЧЕРИНКИ У ЛОНГБОТТОМА, КЭТ. ПЛАНЫ ПОМЕНЯЛИСЬ. НОЧЬ В ХОГЕ. ПОДРУЛИВАЙ К ТОМУ.

Чёрт. Бойтесь своих желаний, да?

Вопросов не осталось. Легче не стало.

Они не знали, куда и когда им придётся лететь, но были готовы ко всему. Планы обсасывали постоянно. Нет, буквально ПОСТОЯННО. Любой разговор, с чего бы он ни начинался, через пять минут скатывался в эту чёртову воронку. Вот от этого Кэти и мутило, от этого она и сбегала в магловский паб. Так в итоге тоже становилось тошно — с похмелья, от обеспокоенного вида дожидающейся на кухне матери, от Алисиных бесконечных нотаций. Но здесь, по крайней мере, всё было сразу включено в счёт: никакого двойного дна, никаких скрытых транзакций.

Кэти не разделяла всеобщей ностальгии по Хогвартсу. В его стенах уже не осталось ничего, что она любила — ни друзей, ни квиддича; а магловедение теперь вообще вела корова Кэрроу. Многие выпускники считали замок своим домом, но это же полная херня. Стены, коридоры и башни — просто камни, дом — это совсем о другом. Для маглорождённых Хогвартс, может, и был своеобразным символом, чем-то вроде парадных ворот в мир магии и чудес, но выросшая в семье волшебников Кэти была сыта этой кунсткамерой по горло. Она уже выбралась за эти ворота однажды, и не намерена была возвращаться.

Бипер опять забился в истерике. Что ещё?

ГДЕ ТЕБЯ ЧЕРТИ НОСЯТ? НАЧИНАЕТСЯ. НАДЕЮСЬ ХОТЬ ПАЛОЧКА У ТЕБЯ ПРИ СЕБЕ? ДК, АСАП

Кэти досадливо поморщилась. Рука неохотно потянулась к волосам, пальцы нащупали изящную шпильку из кленового дерева и потянули наружу. Эту зависимость ей так и не удалось перебороть. Перед каждой вылазкой в магловский Лондон всё повторялось заново. Как бы она ни убеждала себя, что полагаться на палочку неосмотрительно, сколько бы времени ни убивала в додзё — заканчивалось всё одинаково. Без палочки она всё равно чувствовала себя беззащитной, почти голой, и ещё — какой-то болезненно одинокой.

Палочка привычно легла в ладонь. Мерзкая штука — привычка. Чёрт. И ведь ни одна сволочь даже не поинтересовалась её мнением. Просто считалось, что она всё бросит и помчится туда сломя голову по первому свистку. Следовало отдать должное Анджелине: она хотя бы попыталась изобразить перспективу привлекательной. Полная туфта, конечно, но она хотя бы попыталась.

Вуд снова и снова повторял: их сила в том, что у них есть команда. И лучший, мать его, ловец в мире. И их задача — прикрывать его задницу. Как всегда. Забавно, что после стольких лет Вуд всё ещё считал своей командой золотой состав Гриффиндора. Хуже то, что в глубине души Кэти была с ним согласна. Вот дерьмо.

В любом случае, надо прекращать сеанс сортирного нытья. Во всём есть свои плюсы: на фоне Хогвартса Кормак перестал казаться такой уж проблемой. Кэти отлипла от умывальника, отперла дверь и, слегка пошатываясь, направилась обратно к столику.

Завидев её, Маклагген оскалился своей слащаво-хищной улыбкой. Кэти передёрнуло от отвращения: точно так же Фред смотрел на бифштекс с кровью, когда она впервые затащила сюда близнецов.

— Долго же ты пудрила носик. Я польщён. Хотя, должен признаться, ещё пара стопок этой мочи — и мне будет глубоко плевать, как ты выглядишь. Эй, бармен! — гаркнул он через весь зал, пытаясь переорать рёв из колонок. — Повтори, и двойную — для дамы!

Парень за стойкой понимающе ухмыльнулся и потянулся за бутылкой. Пора прикрывать эту лавочку.

— С меня хватит, Кормак.

— А я думал, ты покрепче. В конце концов, это ведь ты притащила меня сюда. Отличное место, кстати. Не кисни, крошка, сегодня тебе чертовски повезло с собутыльником! Пара глотков трезвящего — и можно по новой. Или переберёмся в более укромное местечко?

— Я. Не это. Имела. В виду, — Кэти прикусила язык. У неё нашлось бы, что сказать, но времени не было. Да и толку, похоже, никакого. — Неважно. Вечеринка отменяется.

— Ну вот, — хохотнул Маклагген. — Заговорила прямо как старуха МакГонагалл. Брось, киска, тебе не идёт! Это, знаешь ли, сбивает настрой... — тут он заметил палочку и удивлённо уставился на Кэти. — Что стряслось-то?

— Хогвартс атакован. Или вот-вот будет. Я не знаю, сколько у нас времени, нужно спешить.

Маклагген присвистнул.

— Это облом, конечно, — его развязный вид моментально сменился деловым, как будто переключили рубильник. — Что ж, это действительно всё меняет. И не переживай, я не в претензии. В конце концов, у тебя действительно чертовски уважительная причина продинамить меня сегодня...

— Послушай. Я не в курсе деталей, но аппарировать прямо в Хогсмид рискованно. У нас найдётся запасная метла... ЧТО?

— ...так что приглашение в силе. В Монтрозе найдётся с десяток злачных мест в твоём вкусе, а уж бар в моей берлоге... ЧТО?

Несколько секунд они просто таращились друг на друга.

Потом лоснящиеся губы Кормака растянулись в снисходительной ухмылке и он заговорил покровительственным тоном:

— Послушай, Белл. Я, конечно, за Гарри, от души желаю ему — вам — победы, и всё такое... Но с какой стати лично я должен за это умирать? Я что по-твоему, похож на психа?

— Хочешь знать, на кого ты похож, Маклагген?.. — низко прорычала Кэти, но продолжать не стала. Перед её глазами маячила его самодовольная, мерзкая харя с мутными похотливыми глазами и ухмыляющимся толстогубым ртом, из которого разило магловским алкоголем и чем-то ещё более гадким, принадлежащим уже ему лично. На самом деле просвещать Маклаггена не было никакого желания. Зато было сильное желание размазать всё это в однообразную кровавую юшку, просто для того, чтобы перестать различать детали. Координация, конечно, могла подвести, но ради такого удовольствия стоило рискнуть.

Кормак лениво наблюдал за метаморфозами на её лице.

— Вижу, ты не в настроении. Жаль. Ну, до воскресенья время есть — остынь, приди в себя. Передумаешь — шли сову. А мне и сегодня скучать не придётся, — он многозначительно подмигнул, бросил на стол горсть смятых купюр и вальяжно направился к выходу.

Кэти кипела. Этому нахальному самовлюблённому ублюдку не просто насрать — на неё, на Гарри, на чёртов Хогвартс и то, в каком мире он проснётся завтра — он ещё и рисуется этим, как последний гном. Всё, что интересует Маклаггена, — воскресный матч и призрачный шанс перепихнуться после. Потрясающе.

— Кормак! Последний вопрос! — крикнула Кэти в его удаляющуюся спину.

— Уже передумала? — обернулся он у самых дверей.

— Как ты вообще очутился на Гриффиндоре?!

Кормак самодовольно усмехнулся:

— Не все такие недотроги, как ты, Белл. Годрикова шапка просто не смогла мне отказать.

Мерлин, ну и мудак!

И тут до неё дошло. Значит, вот как это выглядит со стороны. По загривку поползло мерзкое липкое чувство стыда. Удивительно, что Алиса вообще с ней ещё разговаривает. Пальцы сами сжались на рукояти палочки.

Дверь паба уже закрывалась за Кормаком, когда Кэти сорвалась с места и бросилась за ним:

— Маклагген! А ну гони сюда своё хвалёное трезвящее зелье!

Маленькая магловская библиотека:

5.1. Паланик, Чак;

5.2. Буковски, Генри Чарльз;

5.3. Глуховский, Дмитрий Алексеевич.

Если вам не нравится, как это написано — не беспокойтесь, обещаю, что дальше всё будет иначе.

Если вам нравится, как это написано — имейте ввиду, что дальше всё будет иначе.

Привычный покой башни Рейвенкло после отбоя нарушил резкий хлопок, следом донёсся топот нескольких десятков пар ног. Стефан с раздражением высунул голову за дверь комнаты:

— Что происходит?

Никто не удостоил его ответом, ученики просто пробегали мимо — вниз по лестнице, в гостиную. И по их лицам не похоже было, чтобы кто-то понимал больше него.

Стефан нахмурился. Он знал: любая попытка раскачать ситуацию начинается именно с демонстративного нарушения установленного порядка. Инцидент требовал немедленной проверки, поэтому, спешно накинув на себя мантию, Стефан последовал за остальными.

Внизу его глазам открылось жуткое зрелище. На полу гостиной, раскинув руки в жалкой, унизительной позе, лежала исполняющая обязанности заместителя директора Алекто Кэрроу, не подавая признаков жизни.

Худшие опасения Стефана подтверждались. Налицо был явный факт неспровоцированной агрессии против представителя власти. Нападение на высшее должностное лицо школы — прямой удар по вертикали Министерства. Неужели экстремистское подполье, координируемое извне, уже перешло к тактике индивидуального террора прямо на территории школы? Что ж, рано или поздно саботаж неизбежно переходит в открытое насилие против представителей власти. Закономерный итог попустительской образовательной политики прежнего руководства.

Стефан огляделся. На лицах большинства окружающих читался страх, но кое у кого к нему примешивалось тупое, злорадное удовлетворение. Несколько человек открыто демонстрировали признаки одобрения в связи с выведением из строя представителя администрации. Смотреть на них было тошнотворно, хотя Стефан и понимал, что это не их вина. Их реакция — конечный продукт многолетней, тщательной идеологической обработки со стороны агентуры запрещённой террористической организации «Орден Феникса». Мозги подрастающего поколения фактически отравлены вражеской пропагандой.

На протяжении многих лет Хогвартс последовательно отказывался от взаимодействия с Министерством и культивировал представление о собственной исключительности. Фактически система образования оказалась выведена из-под государственного контроля. Под прикрытием академической автономии учащимся годами навязывались чуждые волшебному обществу нетрадиционные ценности. В подобных условиях неизбежно формируется благоприятная среда для проникновения радикальной идеологии в сознание несовершеннолетних. В итоге школьники начинают слепо воспроизводить навязанные им установки и оказываются втянуты в противоправную деятельность. Экстремистские элементы сознательно используют детей в качестве инструмента гибридной войны против Министерства, а те даже не осознают, что их просто подставляют под удар, создавая непосредственную угрозу их жизни. Министерство обязано защитить детей от деструктивного информационного воздействия. Если не принять решительные меры сейчас, завтра эти одурманенные подростки станут пушечным мясом в руках Нежелательного лица №1 и его кураторов.

Откуда, спрашивается, Дамблдор брал золото на все свои сомнительные проекты? Его администрация последовательно проводила курс на сближение с маглами. А кому выгодна подобная политика? Очевидно, что не волшебному сообществу. Если то, что делал Дамблдор, объективно отвечало интересам маглов, значит, именно они за этим и стояли. В прессу уже неоднократно просачивалась информация о том, что под Хогвартсом десятилетиями функционировали секретные магловские лаборатории. Подумать только, пока они беззаботно разучивали пассы палочкой и писали эссе, где-то глубоко в подземельях школы разрабатывались технологии для уничтожения волшебников, чтобы обеспечить маглам полное стратегическое превосходство над их миром! Неудивительно, что любые попытки добиться полноценного расследования неизменно пресекались.

Сквозь оглушительный стук сердца в ушах Стефан акустически зафиксировал нетипичную активность за пределами локации, свидетельствующую о прибытии на место происшествия ответственных должностных лиц. Толпа учеников тут же бросилась врассыпную, хаотично отступая в спальни — закономерная паническая реакция неорганизованной массы. Между тем Стефан знал: в подобных внештатных ситуациях первоочередной задачей становится фиксация и верификация оперативной обстановки. Инструкции Министерства предписывали строго определённый порядок действий:

— зафиксировать явные признаки правонарушения;

— установить предполагаемый круг причастных и сочувствующих лиц;

— сообщить по инстанции в компетентные органы;

— сохраняя спокойствие, ожидать прибытия представителей силовых структур.

Отступление в такой момент было бы равносильно дезертирству; единственно верное решение — скрытное закрепление на позиции для сбора данных. Стефан наскоро взбежал на один пролёт лестницы наверх и присел за перилами. К сожалению, из этого места содержание разговора фиксировалось фрагментарно, но и отдельных реплик хватило, чтобы чётко зарегистрировать демонстративное неповиновение Минервы МакГонагалл требованиям вышестоящего начальства.

Значит, открытый саботаж со стороны высшего академического звена. Профессор МакГонагалл окончательно сбросила маску лояльности. Под благообразной личиной авторитетного педагога скрывался активный участник антигосударственного заговора. Это не просто личная позиция преподавателя — это скоординированный удар по всей вертикали управления школой.

Дальнейшие события продемонстрировали признаки стремительной эскалации. Внутри охраняемого периметра Стефан зафиксировал несанкционированное появление Нежелательного лица №1. Объект возник словно из ниоткуда и мгновенно перешёл к прямой вооружённой агрессии против находящегося при исполнении обязанностей заместителя директора Амикуса Кэрроу с применением Непростительного заклятия «Круциатус». И следом за этим Минерва МакГонагалл, не колеблясь ни секунды, целенаправленно осуществила запрещённое ментальное воздействие с использованием Непростительного заклятия «Империус» в отношении того же должностного лица.

Беспрецедентный прорыв контура безопасности Хогвартса! Беспрепятственное проникновение беглого преступника в государственное образовательное учреждение не могло быть случайностью — оно свидетельствовало о заранее спланированной диверсионной операции, координируемой извне. Происходящее имело все признаки вооружённого переворота, сопровождаемого насильственным захватом власти. Очевидно, после устранения лидера запрещённая террористическая организация «Орден Феникса» полностью утратила внутренние ограничения и открыто перешла к методам тотального насилия и террора. Преподавательский состав Хогвартса окончательно трансформировался в организованную преступную группировку, координируемую беглыми экстремистами. Использование Непростительных заклинаний против официальных представителей власти окончательно демаскировало так называемое «сопротивление», годами прикрывавшееся риторикой гуманизма.

Это точка невозврата. Прямая вооружённая агрессия исключает любую возможность мирного урегулирования. Сам факт присутствия Нежелательного лица №1 автоматически превращает школу в зону проведения контртеррористической операции. Министерству не оставили выбора. В сложившихся обстоятельствах единственным возможным способом восстановления законности становится силовой ответ. Компромиссы с экстремистами исключены, угроза должна быть ликвидирована. Вся полнота ответственности за неизбежные сопутствующие потери и разрушения целиком лежит на организаторах мятежа. Порядок должен быть восстановлен любой ценой.

Складывающаяся оперативная обстановка требовала немедленного доклада по инстанции, однако функционирование вертикали управления школой было парализовано. Низовое звено — институт старост факультета — полностью дискредитировало себя в ходе текущего кризиса. Было установлено, что данные лица являются активными участниками молодёжного крыла запрещённой террористической организации «Орден Феникса», известного как экстремистская ячейка «Армия Дамблдора». В последнее время указанные субъекты уклонялись от служебных обязанностей и скрывались от уголовного преследования, так что любое взаимодействие с ними исключалось. На уровне руководства факультета ситуация выглядела аналогично. Профессор Флитвик фактически самоустранился от исполнения возложенных на него обязанностей и открыто симпатизировал радикалам. Обращение к декану было не просто неэффективно, но и несло в себе прямые риски утечки информации, что неизбежно поставило бы под угрозу проведение контртеррористической операции. В условиях такой компрометации кадрового состава Хогвартса единственным легитимным и безопасным решением оставалось установление прямого контакта с центральным аппаратом Министерства магии, минуя любые промежуточные звенья.

Нормативно-правовая база и ведомственные инструкции Министерства магии строго регламентируют порядок подачи сторонних докладов исключительно по иерархической вертикали. Но стандартный бюрократический регламент абсолютно неприменим в условиях разворачивающегося вооружённого мятежа! Пока донесение пройдёт все положенные инстанции, оперативная информация потеряет актуальность. А информация такой критической важности, как прорыв периметра Хогвартса Нежелательным лицом №1, должна была быть доведена до сведения соответствующего подразделения Министерства незамедлительно.

Значит, необходимо было задействовать прямой выход на центральный аппарат через верифицированное должностное лицо. Единственным известным Стефану лично подходящим контрагентом в структуре Министерства был Перси Игнатиус Уизли. Безупречный послужной список. Эталонная репутация. Ещё в бытность старостой Хогвартса Уизли демонстрировал неукоснительное соблюдение административного регламента и жёстко пресекал любые проявления девиантного поведения со стороны учащихся. Его карьерное продвижение в министерской вертикали базировалось исключительно на исполнительности, профессионализме и строжайшем соблюдении служебной дисциплины. А после официального выявления причастности близких родственников Уизли к деятельности запрещённой террористической организации «Орден Феникса» он осуществил публичный и полный разрыв связей с деструктивными элементами внутри собственной семьи, поставив государственные интересы и верность присяге выше личных привязанностей. Для Стефана данный прецедент являлся исчерпывающим доказательством его абсолютной лояльности власти и иммунитета к экстремистской пропаганде. Значит, доклад нужно направлять непосредственно на имя Перси Игнатиуса Уизли: он сможет должным образом оценить полученную оперативную информацию и довести её до сведения соответствующих должностных лиц.

Определив таким образом план дальнейших действий, Стефан осуществил форсированный марш-бросок в направлении совятни, попутно фиксируя деструктивные процессы в замке. Наблюдаемая картина наглядно иллюстрировала финальную стадию распада административного контура учреждения: анархия, инспирированная подрывными радикальными элементами, стремительно масштабировалась. События развивались по наихудшему сценарию, и своевременное доведение оперативной информации до центрального аппарата Министерства приобретало исключительное стратегическое значение.

По прибытии в пункт назначения Стефан разложил пергамент прямо на испачканном подоконнике, обмакнул перо в чернильницу и незамедлительно приступил к составлению доклада. Пальцы слегка дрожали от волнения, но разум оставался сухим и чистым. Он очень тщательно подбирал слова, отчётливо осознавая, что прямо сейчас, возможно, совершает самый главный, самый значительный поступок в своей жизни.

Младшему помощнику Министра магии

Мистеру Перси Игнатиусу Уизли

Министерство магии магической Британии

Канцелярия Министра магии

Срочно

Экстренное донесение

Об обнаружении очага вооружённого мятежа и проникновении Нежелательного лица №1 в периметр Школы Чародейства и Волшебства «Хогвартс»

Настоящим довожу до Вашего сведения, что вечером 1 мая 1998 года в государственном образовательном учреждении «Хогвартс» зафиксирована попытка спланированного вооружённого переворота с целью силового свержения законной исполнительной власти.

В ходе оперативного наблюдения мною установлены следующие факты противоправной деятельности:

1. Назначенные Министерством магии должностные лица подверглись неспровоцированному нападению со стороны экстремистских элементов. Исполняющие обязанности заместителей директора Алекто и Амикус Кэрроу были выведены из строя с применением Непростительных заклятий.

2. Легитимный руководитель учреждения под давлением превосходящих сил противника был вынужден осуществить тактическое отступление на заранее подготовленные позиции.

3. Высший профессорско-преподавательский состав во главе с Минервой МакГонагалл открыто перешёл на сторону радикальных структур. Вышеуказанные лица осуществляют координацию действий с запрещённой террористической организацией «Орден Феникса».

4. Внутренний периметр школы умышленно дестабилизирован. Зафиксировано несанкционированное появление беглого государственного преступника, известного как Нежелательное лицо №1. Наблюдается активизация законсервированных ячеек запрещённой молодёжной экстремистской организации «Армия Дамблдора».

5. В данный момент происходит форсированная милитаризация замка, изъятие учебного инвентаря и подготовка к ведению боевых действий против законной власти. Руководители мятежа проводят принудительную мобилизацию учащихся с целью использования их в качестве живого щита.

Текущая ситуация несёт в себе прямую угрозу национальной безопасности.

Ввиду всего вышеперечисленного прошу Вас незамедлительно довести вышеизложенную информацию до ведома ответственных лиц в Комитете по правопорядку для дальнейшей правовой оценки и принятия необходимых мер. Лояльные учащиеся готовы оказывать полное содействие Министерству в стабилизации ситуации.

С уважением…

Несколько секунд Стефан колебался, стоит ли подписывать письмо. С одной стороны, это казалось неуместным, ведь в данном случае он выступал от имени всего магического сообщества, а не от своего лично. Но с другой — близилась сдача ЖАБА, и это донесение могло зарекомендовать его в глазах младшего помощника Министра, открывая путь к карьере в Министерстве магии.

…Стефан Корнфут, сознательный гражданин.

Он провожал взглядом взъерошенную со сна неясыть. Сова с недовольным уханьем растворилась в ночном небе, и вместе с ней Стефана наконец покинуло напряжение. Его гражданский долг был исполнен, оперативная информация передана уполномоченным должностным лицам. С этого самого момента ситуация переходила под прямой контроль профильных ведомств центрального аппарата Министерства. На этом персональная ответственность Стефана заканчивалась. Компетентные органы дадут происходящему соответствующую правовую оценку и примут все необходимые меры.

Впереди — закономерный финал.

Маленькая магловская библиотека:

6.1. Оруэлл, Джордж;

6.2. Литтелл, Джонатан.

А также:

6.3. Огромный магловский интернет.

Если вам не нравится, как это написано, обождите, дальше всё будет иначе.

Если вам нравится, как это написано — дальше так уже не будет, здесь каждый раз иначе.

Аргус Филч был человек магией обделённый, зато Хогвартс понимал получше какого волшебника. Волшебнику что — махнул палочкой, и готово. А чтоб хозяйство вести — тут понимать надо.

Вздремнул часок-другой до отбоя, да и пошёл замок обходить. Мелких вредителей вылавливать для ночного порядка. Что-то не так было с замком. Филч хорошо умел его настроение различать: тревожился он, беспокоился. И воздух странно потрескивал, но не так, чтобы ушами слышно, — иначе как-то, а как — Аргус и сам объяснить не мог. Да и кому объяснять, Миссис Норрис и так всё понимает, а что остальные понимают — то ему неважно.

Девочку свою он отправил подземелья проверить, пускай поохотится для собственного удовольствия, а если лакомого ничего не попадётся — то и кухню потом. Безобразий в подземельях случалось мало, разве банкет какой толстый травник закатит и гости употребят лишнее, но это редко бывало. В основном мелкие негодники те места стороной обходили, тени директорской боялись, той, что была у него, когда он и директором ещё не был, а так. Теперь-то директора в подземельях нет, его и в кабинете почитай никогда нет, а ученики по старой памяти в подземельях не шалят, берегутся. А где он есть — не его, Аргуса, ума дело.

За себя заместителей оставлял, толковые заместители, порядок любят и производят усердно. А что грубые — так весь волшебный народ грубый, что те, что эти — разницы никакой. Да и неволшебный тоже. Человеческое это свойство. И потише в замке стало, поспокойнее в текущем году. Народу внутри стен убавилось, свободного пространства оттого прибыло. Иногда, бывало, Аргус всю ночь бродит, бродит по своему назначению, да так и не наткнётся ни на кого, кому быть там, где он наткнулся, не положено. Вредители по норам забьются, тише воды, ниже травы сидят, а кто не сидит — того заместители воспитывают, и уж сил не жалеют. Если с одного раза наука впрок не идёт, то и второй повторить не ленятся. Ему, Аргусу, вмешиваться не дают, только цепи смазывать доверяют — но он на них и не в обиде, что с них взять, люди же. Зато цепи хорошие, старые, прочного устройства, ещё долго послужат, если правильно за ними приглядывать.

А в замке теперь красота сделалась. Всё на своих местах остаётся, где было положено, ничего не крушится и ничто не взрывается, и его от красоты этой не отвлекает. Весь замок для него одного. Ну и привидения ещё, но они не в счёт, они — тоже замок. Походит Аргус по коридорам, походит, с этажа на этаж по лестницам попереносит себя, пока старое тело не умается. Тогда прислонится к стеночке, положит ладонь на камень, а тот под рукой тепло так покалывает и довольно вибрирует своей внутренностью, вроде как огромный кот урчит от сытости и покоя. И никуда бежать не требуется, никакое школьное имущество спасать, а хочешь — хоть до утра так у стеночки стой да слушай, как замок мурлыкает. В такие-то ночи Аргус был по-настоящему, до глубины своих изношенных костей, счастлив.

Но в этот раз иначе всё было. Заболел замок, что ли? Может замок иметь болезнь? Он же волшебный, ему всякое возможно, а вот Аргус — нет, откуда ему знать? Спросить бы у кого, да кто ж ему ответит.

Думал Филч как раз думу эту, что неладное с замком творится, когда в воздухе озоном запахло, словно от близкой грозы, и гул проснулся в камнях замковых — ещё не шум, но отголоски шума подспудного и отсюда, и оттуда. В отдалении будто дверь хлопнула, потом будто пробежал кто-то, но когда Аргус доковылял до поворота, там пусто было.

Подозрительное дело до крайности. Подозрительное и неправильное.

На третьем этаже доспехи лежали разбитыми. Столько лет стояли безвредно, не мешая чужому существованию, а теперь вот. Кусок латы отлетел в сторону, и ещё какое-то постороннее железо валялось посреди прохода. Аргус остановился было навести порядок, как вдруг его едва с ног пронёсшийся мимо ученик не сбил, и ухватить себя не дал, увернулся, а как Филч за ним в погоню навострился — так целых три следом, и уже не чуть, а натурально сбили, и галдели в полный голос, не имея никакого страха перед ночью и смотрителем. И где-то этажом ниже топот по гулкому камню пронёсся.

Надо начальству доложить, а то и набраться смелости спросить, что такое происходит с замком, он же переживает. И поковылял Филч дальше, чутко поспешая, прислушиваясь ступнями да ладонями — знал, что замок сам его куда надо приведёт, всегда приводил.

И на сей раз привёл. Профессор МакГонагалл стояла посреди коридора грозная, с оголённой палочкой для колдовства. Аргус взглянул на неё и сразу понял, что не спросит, боязно, да и как ей объяснишь про замок — не настоящая же кошка, поддельная.

— Пиертотум… О боже мой, Филч, только не сейчас.

Рядом с Профессором имелся ещё кто-то, но Аргусу было не до постороннего присутствия. Он запыхался от поспешности и нервничал, и нога разнылась, и голос от всего этого его не слушался и выкрикнул то, что само на язык шло, что всегда кричал и что уже лежало готовыми словами во рту. Да и не выкрикнул, а скорее прокаркал, всегда почему-то получалось так:

— Ученики не в постелях! Ученики в коридорах!

Профессор ответила грубо — весь волшебный народ грубый — сказала, так положено, велено им быть не в постелях. Аргус этого порядка понять не мог. Ночью ученику положено находиться в постели, для этого существует ночь и постель, всегда так было. Но сегодня всё наоборот, видимо; правила обратные, значит. Ох, как Филчу это не нравилось, но раз говорят велено — значит, велено, не он порядки устанавливает, а жаль, что не он.

А ещё Профессор сказала «пойти сделать наконец что-нибудь полезное», и это уже совсем обидно было, потому что Аргус весь день полезное делал. И всю ночь делал. И уже четверть века, если на то пошло, делал куда больше полезного, чем некоторые. Остальные так и норовят делать вредное, а он ходи вслед и приводи имущество обратно в исправность.

А тут ещё ему было велено Пивза разыскать. Как так Пивза? Вот уж точно вреднее не придумаешь. От Пивза избавиться — задача гиблая, уж Аргус знал, сколько лет пытался. Демон — он демон и есть. А уж специально его призывать за какой такой надобностью? Совсем волшебные люди, видать, разума лишились.

Что делать. Аргус человек маленький. Раз сказано найти Пивза — придётся Пивза искать. Аргус развернулся и захромал прочь, производя себе под нос недовольное бормотание. Позади Профессор МакГонагалл что-то крикнула, и замок загрохотал — сверху, снизу, и ещё где-то далеко. По стенам прошла дрожь.

И тут статуи пошли. Аргус сначала даже не понял, как так они пошли, потому что раньше стояли. Хорошо стояли, правильно. На своих местах. А теперь пошли. И доспехи тоже. Один железный рыцарь Аргуса обогнал, лязгая всем своим устройством. У него и прежде левое плечо плохо держалось, а теперь небось совсем отвалится. И вообще всё задвигалось. Каменные звери спрыгивали с постаментов. В стенах оставались пустые неуютные ниши. Всё не так. Дом будто не дом больше. Лихорадит Хогвартс будто.

И где теперь этого негодника искать? Обычно Пивз находился без большого труда: где происходило безобразие, там где-нибудь и он существовал, но нынче, когда весь замок вверх дном... Надо идти к Кровавому Барону, вот что. Уж он разберётся.

И пошаркал Аргус обратно вниз, к подземельям. По школе все подряд уже носились — и люди, и нелюди. Мелкие негодники возбуждением кипели — того и гляди через край перельются. Громко топали, кричали и того громче: кто про Поттера, кто про чемодан, а кто про то, что на школу вот-вот совершится нападение и оттого немедленно убираться вон надо.

Вот оно какое дело. Нападение, значит. Они, значит, теперь ещё и биться здесь собрались. В Хогвартсе. Другого места не нашлось, значит. Будто без того от их присутствия вреда и беспорядка мало. Да они же весь замок разнесут, камешка на камешке не оставят! Вот им демон для какой надобности, значит. Чтоб наверняка. Совсем Аргусу от этих мыслей нехорошо и тревожно стало. И замка жалко, и себя жалко, и непонятно, что делать.

В подземельях потише было. Там его миссис Норрис нашла — вышла из темноты, потёрлась об ноги.

— Вот ты где, девочка, — растроганно проворковал Филч. Хоть она на месте.

Нагнулся было её погладить, но спина ныла, ноги тоже, и в конце концов он опустился сидеть прямо на пол рядом с кошкой. Сел, чешет девочку за ушком, да и рассказывает всё, что тяжестью накопилось в душе.

Что замок уже не тот, и совсем эти вредители мелкие распоясались, и крупные распоясались тоже, а что делать, он человек маленький, он им не указ. Вон какое безобразие устроили, до чего Хогвартс довели.

Миссис Норрис слушала внимательно, осуждала, соглашалась. Только она его и понимает. Уйти бы от них от всех подальше, да не видеть никогда! Жили бы они вдвоём где-то, где только зверьё всякое, а людей нет вовсе. Хорошо бы жили. Да только куда они пойдут со своего места? Столько лет, почитай всю жизнь, тут.

И как замок на этих остолопов оставить? Разве побеспокоится кто, что дверь тепличную в сырость нельзя захлопывать — разбухнет, потом не открыть? Будут дёргать со всей своей дуростью, пока петлю не вырвут. А Сахарисса? Да если раму хоть разок позолотой подновить забудут, такого крику произведёт, что стёкла поблизости целыми не останутся, а вставлять кому? И доспех этот, инвалидный, с левым плечом… Если вернётся — уж наверняка без плеча. Статуи опять же — кто без его памяти потом разберётся, где какая стояла? Да никто. Никакого порядка не знают, замок до запустения доведут, если прежде не разнесут.

Аргус провёл рукой по камню рядом с собой. В камне всё ещё ворочался далёкий гул. Где-то наверху тяжело ударило, и из шва посыпалась мелкая пыль. Только бы кладка не пошла. Жалко замок. А они как без замка?.. Никак.

Значит, надо всё-таки поднимать себя на ноги, надо Барона искать. Пусть Аргусу и не по душе всё это. Миссис Норрис согласно мяукнула, спрыгнула с его коленей и побежала в сырость по подземному коридору дорогу показывать, оглядываясь, поспевает ли за ней человек.

Маленькая магловская библиотека:

7.1. Платонов, Андрей Платонович;

7.2. Киплинг, Редьярд Джозеф.

Если вам не нравится, как это написано — заходите попозже, дальше всё будет иначе.

Если вам нравится, как это написано — не спешите с выводами, дальше всё будет иначе.

— Ты уверена, что Гарри знает, что делает?

Падма нагнала сестру у лестницы в Большой зал, схватила за руку и оттащила к ближайшей пустой нише, а теперь пристально вглядывалась в её лицо. Неужели Парвати ничуть не беспокоит происходящее? Неужели у неё не возникает совсем никаких вопросов?

У Парвати было красивое пропорциональное лицо, так похожее на её собственное, только в более ухоженной, совершенной версии, гармонию которой не нарушали едва заметные асимметричные морщинки на лбу. В больших карих глазах лёгкая озадаченность сменилась искорками едва сдерживаемого веселья.

Они были близнецами, и зачастую им вообще не требовались слова: каждая и так знала в точности, что на уме у другой. Так что Падме не составило труда прочитать в глазах сестры промелькнувшее ироничное: «Какой рейвенкловский вопрос!»

Действительно, вопрос, наверное, не имел для неё смысла, подумала Падма. Парвати не задавалась подобными вопросами, их просто не существовало в её системе координат.

Поразительно, как, будучи настолько похожи, они в то же время отличались друг от друга! Этот парадокс занимал Падму лет с десяти. Одинаковые лица, одинаковые голоса, одинаковые слова и движения, иногда даже идентичные мысли — но такие разные способы к этим мыслям прийти и такие разные выводы. И совсем разное представление о том, что в этих мыслях заслуживает внимания.

Парвати, с другой стороны, этот парадокс не занимал вовсе — по крайней мере не в том смысле, в котором он занимал Падму. Зато изрядно развлекал. К тому времени, когда она начала замечать разницу, та уже вполне объяснялась пагубным влиянием факультета заучек, на который угораздило залететь сестрицу. Оно вынуждало её просить у родителей на Рождество книги вместо косметических зелий и задавать самые нелепые вопросы в самые неожиданные моменты. В основном самой себе, но иногда доставалось и Парвати. Вот как сейчас.

Но в глазах Падмы плескалась тревога, и Парвати поборола искушение отшутиться:

— А какая разница?

Парвати училась с Гарри на одном факультете и, хотя близко они и не дружили, всё же в теории знала его лучше Падмы. Она держалась так уверенно, без тени сомнения, что Падма предположила: возможно, сестра понимает больше неё. Это было логичное предположение. Но действительно нелепое, без учёта граничных условий. Конечно, для Парвати это не имело значения: если вопрос в принципе не приходил ей в голову, то откуда же взяться ответу? Глупо.

Логику сестры Падма тоже вполне понимала: они готовились сражаться с пятого курса, и теперь этот день настал. Это их шанс применить, наконец, на практике освоенные боевые навыки и навсегда покончить с Тем-Кого-Нельзя-Называть. Где здесь место для дополнительных вопросов? Они обе знают, что правильно. Настало время действовать. Вот и всё.

Настало ли? И для них ли?

Действительно ли их сомнительные успехи в АД можно реально противопоставить армии Пожирателей смерти? Как-то не верится. Действительно ли они помогут, если будут путаться под ногами у опытных авроров, нелепо размахивая палочками и создавая дополнительные уязвимости? А может — что обидно, но куда вероятнее — они просто горстка зарвавшихся безответственных подростков, которые слишком высокого мнения о себе и слишком много на себя берут? Возможно, их место там, где они смогут принести больше пользы?

Не правы ли на самом деле родители, пачками присылающие письма с мольбами быть осторожными и не высовываться? Падма знала, что Парвати тоже их получает — родители всегда скрупулёзно следили, чтобы дочерям всего доставалось поровну — но только не подаёт виду, и с высокой вероятностью — даже не распечатывает.

Их родители, конечно, знатные паникёры, это Падма признавала и сама. Но с другой стороны, если посмотреть на вещи рационально, паника выглядит куда более здоровой реакцией на происходящее, чем легкомысленная бравада Парвати и доброй половины АД. К тому же возраст — не абстрактные цифры, за ними стоит жизненный опыт. Если люди со значительно большим когнитивным и эмоциональным опытом уверены, что поступать следует так, а не иначе — стоит по крайней мере задуматься, почему. На чём основывается их уверенность? Что они знают такого, чего не знают их дети? Возможно, это не они здесь ошибаются. Не самое приятное предположение, но отбрасывать его только по этой причине означало бы обманывать себя. Падма не была склонна паниковать, но она стремилась к интеллектуальной честности.

Не будет ли участие АД в битве за Хогвартс актом бессмысленного массового героического самоубийства? Ужасно романтично, конечно, но кому это принесёт пользу? Приблизит ли героическая смерть её сестры победу над Тем-Кого-Нельзя-Называть? Ослабит ли его сторонников? Смешно.

Не упустят ли они тем самым шанс на победу?

Все надеялись на Гарри Поттера. С тех пор как она перебралась в Выручай-Комнату, там только и разговоров было, что рано или поздно Гарри вернётся, и его возвращение будет знаменовать начало той самой великой битвы. В этом, похоже, и заключался весь план. Но на что они рассчитывали? Вот, Гарри здесь, и битва, вроде как, на носу. Дальше что? Падма не понимала.

Допустим, часть АД надеялась, что у Гарри имеется секретный и надёжный план победы, разработанный Дамблдором. Даже если опустить вопрос, с какой стати Дамблдору отводить в своём стратегическом плане особые роли школьникам, оставалась другая проблема: как-то незаметно, чтобы сам Гарри был в курсе. Он выглядел не менее растерянным, чем любой из них, будто метался вслепую, пытаясь сделать хоть что-нибудь полезное; а то немногое, что он нехотя говорил, только усиливало это впечатление. Диадема Рейвенкло, сейчас? Серьёзно? Побег из Гринготтса на драконе — это, конечно, круто, спору нет, но что, ради Мерлина, у этого общего со стратегией и каким образом это поможет им победить?

Падма ничего не имела против Гарри. Нормальный парень. Прямой, по-своему последовательный. Действительно хорош в Защите и в самом деле неплохо их натаскал. Но ставить жизни сестры и остальных на его гипотетический, недоказуемый и непроверяемый план? Какой-то безумный, заоблачный уровень безответственности. Особенно учитывая, что сделать такую ставку можно только один раз. Да не могут же они быть настолько идиотами! Уж точно не все.

Почему всё это нельзя было хотя бы обсудить, ведь у них хватает толковых ребят? Тот же Майкл, к примеру, наверняка смог бы провести анализ рисков и рассчитать пути оптимизации. Ему понадобилась бы от силы неделя. Но даже сейчас, в последний момент, никто по-прежнему ничего не знает; и, похоже, никого, кроме неё, это не беспокоит.

Падма взглянула на сестру. «Какая разница»? Парвати была не глупее неё. И когда она не выпендривалась, в её словах обычно был свой смысл. Так что же Падма упускает?

Парвати, кажется, мысленно закатила глаза. Она явно считала, что своими книжками Падма усложняет себе жизнь — причём, скорее всего, сознательно и в своё удовольствие. На что, конечно, имеет полное право, но она-то тут при чём? Однако сестра всё ещё крепко сжимала её руку в своей, и, похоже, ждала серьёзного ответа.

— Я верю в Гарри, — просто сказала Парвати, как бы разводя руками.

Вопреки всему Падма теперь тоже развеселилась: какой гриффиндорский ответ!

Парвати не сдержалась и тихонько прыснула. Теперь, по крайней мере, она убедилась, что Падма в порядке. Пальцы, сжимавшие её ладонь, наконец расслабились, и она с облегчением высвободила руку.

— Я побежала, ладно? — Парвати указала взглядом на непривычно растерянную, сжавшуюся на лестнице пролётом ниже фигурку Лаванды и, не дожидаясь ответа, устремилась к ней.

Она в него верит. Ну ещё бы! Логично. Исчерпывающе. И абсолютно неприменимо — ну а она чего ожидала? В основном Падма внутренне посмеивалась над предрассудками сестры насчёт факультетов — да и сомневалась, что сама Парвати относится к ним хоть сколько-нибудь серьёзно, — но вынуждена была признать, что иногда эта типология удивительно удобно всё объясняла. Заманчиво просто. В самом деле, какого ещё ответа можно было ждать от гриффиндорки? Падма подумала, что спроси она сейчас Грейнджер, та по сути ответила бы то же самое. Другими словами — гораздо большим количеством слов — и, возможно, с намёками на план, если он реально существовал. Но по сути — то же самое. Потому что с их точки зрения всё сводилось именно к этому, а остальное — незначительные детали. По крайней мере, как-то так это представлялось Падме.

Она завидовала им. Сейчас, стоя в опустевшем коридоре, она могла в этом признаться, по крайней мере — самой себе. Они были способны — на самом деле, искренне, не обманывая себя — поверить в спасителя. Как раньше верили в Дамблдора. Как теперь верят в Гарри. Им этого было достаточно, чтобы обрести покой. Чтобы перестать испытывать экзистенциальный ужас перед неизвестностью или бесконечно просчитывать вероятности последствий собственных действий — прошлых и будущих — и меру ответственности за ошибки. У них не было проблем со ссылкой на авторитет, она не казалась им когнитивной нечистоплотностью. Вместо всего этого в их мире просто существует некий Светлый Маг, абстрактный образ которого переносится с одной конкретной фигуры на другую в зависимости от обстоятельств, и у которого для всех есть жизненный план, который знает лучше, что для них благо, и который, в конечном счёте, бережно проведёт их по дорогам их судьбы. Наверное, в таком мире ничего не происходит просто так. Не бывает бессмысленных жертв. Возможно, не бывает даже ошибок. Как, должно быть, удобно и спокойно жить в таком мире. Особенно в такие ночи, как эта.

Падма так не могла, и порой почти сожалела об этом. Конечно, сама идея бездумного делегирования ответственности вызывала у неё глубокое когнитивное отвращение, но эмоционально искушение было велико; и потом — интеллектуальная честность превыше всего, нельзя отвергать гипотезу только потому, что она тебе неприятна. Но она не могла. Уже пробовала однажды, в качестве мысленного эксперимента, — и ничего хорошего из этого не вышло. У неё просто не получалось поставить себя на место искренне верящего человека — верящего безусловно, не задавая вопросов, не испытывая сомнений. Ей не удавалось заставить шестерёнки в голове перестать вращаться, внутренние весы — взвешивать, а стоило внутренним голосам затихнуть на минуту, как Падме начинало казаться, что она чувствует, как её мозг умирает, и вместе с ним из тела исчезает она сама. Это было невыносимо настолько, что она тут же хватала с полки первую попавшуюся книгу, чтобы дать импульс мыслям и заставить голоса в голове вернуться в привычное состояние прежде, чем они замолкнут совсем. В глубине души она боялась, что «совсем» может означать «навсегда». Пожалуй, тогда, единственный раз в жизни, Падма действительно запаниковала. Никогда — ни до, ни после, ни в данный момент — она больше не испытывала ничего подобного. Так что нет. К сожалению или к счастью, но этот путь был для неё закрыт.

Сейчас, по крайней мере, Падма была вполне способна рассуждать. Мозг работал исправно — только пока вхолостую. В Большом зале вот-вот начнётся собрание, и профессор МакГонагалл задаст вопрос, на который у Падмы всё ещё нет ответа. И не может быть, потому что слишком, ничтожно мало данных. И времени. Невозможно принять взвешенное решение, располагая такой малостью. Она не знает. Она слишком многого не знает.

Задача не решалась.

Как вообще люди принимают решения в таких условиях? Ведь скорее всего — Падма начинала это потихоньку осознавать — большинство прикладных задач именно таковы: слишком много неизвестных, слишком много вероятностей, слишком ненадёжные данные. Идеальные условия задачи — роскошь для реального мира.

Парвати решила давно. Но Парвати тоже не знает. Мотивация Парвати иррациональна, вера Парвати иррациональна, это работает для Парвати, но недоступно Падме. Родители решили иначе. Но и они не знают. Их мотивация — страх, она тоже иррациональна. А что если в действительности все важные решения принимаются так? Если иных механизмов не существует?

Она очень надеялась, что это не так. Должен быть другой способ. Должен существовать другой критерий. Если есть возможность увеличить их шансы на победу в этой войне, хоть немного, Падма должна её найти.

Знают ли профессора? Чем руководствуются они? Их мотивация тоже иррациональна? Знает ли Гарри? А даже если знает, что это даёт?

Стоп.

Предположим, Гарри действительно знает, что делает. Что это меняет для неё? Вне зависимости от мотиваций других, она всё равно знает ровно столько, сколько знает, и ничего сверх этого. Она может принять точку зрения профессора Флитвика, родителей или Гарри, но чем это будет отличаться от веры в Светлого Мага, которая движет её сестрой? Да и сможет ли? Замена одного авторитета другим не меняет логической операции. Это не выбор — это отказ от выбора.

Что по сути делает с нами делегирование ответственности? Мы превращаемся из участников событий в болельщиков. Делаем ставку и ждём результата. Если ставка выигрывает — чувствуем себя победителями. Если проигрывает — огорчаемся, но можем утешиться тем, что от нас всё равно ничего не зависело.

Неверно! Потому что отказ от выбора — тоже выбор, и делегирование — выбор, и мы несём ответственность за выбор позиции, в которой от нас ничего не зависит. Делегирование ответственности не снимает ответственности за делегирование. АД сделала ставку на Гарри. Тем самым они повысили цену его победы, но они же повысили цену его ошибки. Что будет зависеть от тех, кто эвакуируется из замка? Только удельный вес действий тех, на кого ставят они. Своим делегированием они по сути выбирают, кто получает право влиять на происходящее. Если Падма сейчас делегирует решение — результат всё равно будет определён, просто без её участия. И ей останется только принять его, потому что таков был её выбор.

«Каждый заслуживает того, что выбирает», да? Теперь она, кажется, наконец поняла.

Всё это время она пыталась решить не ту задачу. Пускай у неё недостаточно данных для анализа ситуации, но этого и не требуется. Ей точно известен предпочтительный результат.

Значит, вопрос следует поставить иначе: какое из доступных ей действий может увеличить его вероятность?

Падма по-прежнему не знала, насколько разумно ввязываться в эту битву и какую пользу действительно сможет принести. Возможно, никакой. Но другого способа повлиять на происходящее у неё сейчас не было — только ясная голова, несколько освоенных заклинаний, палочка в кармане и возможность самой распорядиться всем этим. Ничтожно мало, но это то немногое, что действительно зависело от неё.

И потом, ничтожно малая величина всё-таки не равна нулю.

Выходит, Парвати совершенно права: знает Гарри, что делает, или нет — в конечном счёте не имеет значения.

Маленькая магловская библиотека:

8.1. Азимов, Айзек;

8.2. Стругацкий, Аркадий Натанович, Стругацкий, Борис Натанович;

8.3. Кортасар, Хулио.

Если вам не нравится, как это написано — в другой раз будет по-другому.

Если вам нравится, как это написано — дальше так же быть не может, так что всё опять будет иначе.

До полуночи остаётся полчаса.

Ночь выдалась ясная, и потолок Большого зала был густо усыпан звёздами. В камине вовсю полыхал огонь, однако его тепла не хватало, чтобы разогнать прохладу весенней ночи. Ханна зябко закуталась поглубже в безразмерный махровый халат и спрятала ладони в рукава. Весна в горах приходит неохотно, и стоит солнцу скрыться за вершинами, всё тепло и золото покидает склоны вместе с его лучами. Остаётся только промозглая каменная мгла.

Большой зал заполнялся учениками и принесёнными ими звуками — шарканьем подошв, скрежетом скамей, гомоном встревоженных голосов. Эхо подхватывало всё это, долго катало под потолком и возвращало обратно ровным бессодержательным гулом, немного напоминающим рокот прибоя.

Ханна рассеянно переводила взгляд с одного созвездия на другое, пытаясь ухватить в памяти ускользающий сон.

Ей снилась мама. Они вдвоём ехали верхом вдоль восточного побережья к Хамберу, туда, откуда за широкой гладью залива открывался вид на маяк. Волны накатывали на берег и снова уходили, лошади шли по самой кромке воды, а за ними на песке оставались глубокие следы, которые быстро наполнялись водой и вскоре совсем стирались прибоем. Во сне Ханне было одиннадцать. Она только получила письмо из Хогвартса и болтала без умолку, размахивая руками и едва удерживаясь в седле. Мама улыбалась. Ханна не видела улыбки — мама ехала рядом, чуть впереди, ветер отбрасывал назад её волосы и уносил слова, — но откуда-то точно знала, что та улыбается.

Ханна не помнила, так ли всё было на самом деле. Может быть, они ездили к маяку совсем в другой день. Возможно, когда пришло письмо, лошадей у них уже не было. Кажется, на самом деле мама посоветовала не слишком распространяться о письме при бабушке, когда они вернутся домой. Кажется, Ханна тогда послушалась, но не придала этому большого значения. Ханна вообще многому не придавала значения, пока не стало слишком поздно. Кажется, мама действительно говорила это с улыбкой. Но выражения её лица Ханна вспомнить не могла.

Она вспомнила их последнюю прогулку к морю. Это была августовская ночь, такая же ясная, как эта. С моря дул влажный, по-осеннему холодный ветер. Они устроились на дощатом настиле у самой воды с большим термосом и корзиной для пикника. Лежали рядом, закинув руки за головы, и рассматривали небо. Мама любила астрономию. Она рассказывала Ханне о звёздах. Но и в этом воспоминании не было её лица. Только голос — глубокий, спокойный и тёплый.

Что ей стоило повернуть тогда голову вправо? Она до сих пор отчётливо помнила яркую полосу Млечного Пути, Летний Треугольник прямо над головой, низко зависший над косой ковш Большой Медведицы и огромный Большой Квадрат Пегаса, величественно поднимающийся из-за моря — далёкие и холодные звёзды, которые год за годом неизменно появлялись на небе в одних и тех же местах. А на то единственное мимолётное и тёплое, что было важно запомнить этой ночью, она не смотрела. Мама лежала совсем рядом, их локти соприкасались. Но Ханна смотрела вверх.

Мама снилась Ханне почти каждую ночь. И каждую ночь она не видела её лица. Она помнила отдельные черты — цвет глаз, линию носа, ямочки на щеках — но собрать их в цельную картину не получалось. Стоило попытаться соединить эти черты между собой, как они начинали искажаться, причудливо перемешиваться, пока наконец перед глазами не вставало то, во что превратилось это лицо в реальности. То, каким Ханна увидела его в самый последний раз. Лицо, которое оставили маме Пожиратели смерти. Если это случалось во сне, она просыпалась с криком. Наяву она просто старалась остановиться прежде, чем картинка сложится окончательно.

Резкое движение справа заставило Ханну вздрогнуть. Эрни поднялся из-за стола и заговорил громким, торжественным голосом, который совсем не подходил к равнодушному звёздному небу над головой.

— А если мы хотим остаться и принять участие в битве? — спросил он.

Большой зал утонул в аплодисментах. Громче всего грохотало со стороны Гриффиндорского стола, прямо над которым неподвижно зависла Полярная звезда. Ханна поёжилась и вгляделась в возбуждённые лица. Они не понимают. Совсем ничего не понимают. Они гордятся — гордятся Эрни, гордятся собой, потому что тоже, как и он, хотят принять участие в битве, гордятся своей храбростью, потому что боятся, но всё равно решили не отступать и встретиться со своим страхом лицом к лицу. Но они ещё не знают, чего боятся. Взгляд Ханны на мгновение остановился на Невилле. Он сидел чуть поодаль от остальных с решительным видом, брови упрямо сдвинуты над переносицей, и смотрел прямо перед собой. Она отвела глаза. Нет, ему, как и остальным, только предстоит узнать, что у этого нет лица. Ханне стало так пронзительно жаль их — всех тех, для кого всё только начиналось, кто не заглядывал ещё в эту пропасть и собирался сделать это сейчас добровольно, не зная, на что идёт, и не зная, что извлечённый оттуда ужас останется с ними до конца. Над правым плечом профессора МакГонагалл сверкнула и предательски задрожала Вега. Скорее всего, совсем недолго. Особенно по меркам звёзд. Ханна яростно сморгнула и отвернулась от потолка.

Встречались и другие лица. Профессор МакГонагалл объявила об эвакуации, и они — сонные, перепуганные — собирались бежать. И тоже ровным счётом ничего не понимали. Бежать некуда. Это ничего не меняет. Безликий ужас будет преследовать их по пятам, разрушая всё, к чему они прикасались и чем дорожили, оставляя за собой лишь боль и пепел — и так до того момента, когда они споткнутся, упадут и больше не найдут в себе сил подняться на ноги.

Ханна бежала. А потом бежала снова. И бежала опять. Из Хогвартса, из дома, из страны, с континента — и что это дало? В памяти остались только рваные лоскуты. Сизый сладковатый дым, поднимающийся в бескрайнее ноябрьское небо Линкольншира от пепелища, которое некогда было магловской деревней. В которой некогда жила её бабушка. Бессчётное количество неотличимых друг от друга тесных комнатушек в Берлине, Дрездене и ещё, наверное, десятке других городов, названия которых она не успевала запоминать — с одинаковыми полосатыми обоями, крохотными ванными комнатами и соседями, глядящими себе под ноги при встрече. Отсыревший трюм корабля, которому так и не суждено было добраться до Бостонского порта. В конце концов она всё равно очутилась здесь, и всё повторяется снова. Ханна устала. Она смертельно устала.

Эрни опустился на скамью и толкнул её локтем. Точно. Старосты должны организовать эвакуацию на своих факультетах. Ханна вынула руки из рукавов. Значок старосты остался наверху, она вспомнила об этом только сейчас. Не на халат же его было цеплять, в самом деле. Какая бессмыслица. Как раз под стать всему вокруг. Если она запомнила правильно, стоит ей обернуться к Эрни — и прямо за ним она найдёт на небе яркий, золотисто-оранжевый Арктур. Смотреть не хотелось. И разговаривать с Эрни не хотелось. Хотелось уснуть обратно и слушать во сне мамин голос.

И тут гулкое эхо Большого зала вспорол другой — резкий, как первый порыв штормового ветра, и хлёсткий, как волна, разбивающаяся об утёс. Ханна инстинктивно дёрнулась, поджала ноги под себя и застыла на скамье, обхватив руками колени.

Маленькая магловская библиотека:

9.1. Янссон, Туве;

9.2. Ремарк, Эрих Мария;

9.3. Мураками, Харуки.