А все из-за зайца! (джен)

Обед по времени был назначен с таким расчетом, чтобы незаметно перетечь в ужин. Все уже собрались в офицерской гостиной, позже всех, как полагается, появился самый важный гость, столичный генерал в сопровождении полковника Вольфена. Кроме дежурных, которые, бедолаги, сейчас в дежурке глотали слюнки и насчёт вкусной еды, и насчёт общения и столичных новостей, оставался только полковник Горовиц. Ну и не успели про это даже заговорить, что, мол, запаздывает, как открывается дверь и входит Ленна.

И выглядела она, надо сказать — упасть и три дня не встать. Волосы убраны в прическу с шиньоном, мундирное платье цвета неба, и на груди — Стальная звезда, знак «Дюжина воздушных побед» и орден Святого Андриса с мечами и бантом. А это орден не боевой, придворный, одними полетами его не заслужишь.

И да, все было именно так, как я ожидал. Я имел полное удовольствие наблюдать, как на лице генерала поэтапно проступает осознание, что:

1) Это женщина

2) Это женщина из самого высшего света

3) Это та самая женщина, которая была зачислена в авиацию по личному распоряжению регента и прославилась в небе Семимесячной войны как один из лучших летунов по обе стороны фронта!

Но вот что значит светский человек. У него все это осознание очень быстро проскочило — и он тут же подскочил к Ленне, осыпал ее всяческими комплиментами, предложил руку и повел к столу, как и подобает на званом обеде. И Ленна — мило улыбнулась в ответ, руку приняла и поплыла к столу.

Так-то в обычное время все мы носили обычную форму, гимнастёрка защитного цвета и так далее, все наверняка знают по иллюстрациям. Но сейчас были в парадной. Мундирное платье сверху выглядит как обычный мундир, с эполетами и галунами, только сшитый по женской фигуре, а внизу вместо галифе — широкая юбка в пол. Изначально его вообще не существовало, Ленна его разрабатывала лично, и на тот момент авиационное мундирное платье во всей армии было в единственном экземпляре. А побед, кстати, за всю войну у нее было шестнадцать. Два знака успел заслужить только один экипаж, и это в морской авиации, где считаются и потопленные катера.

Все расселись за столом, обычно мы садились, где как кому хочется, но в этот раз торжественно, по чинам, и начался обед. Званые обеды так замечательно описываются в классической литературе, я, при всем желании, так не умею. Правда в классической литературе из этого почти непременно выйдет дуэль, или отравление, или ещё какой скандал, иначе бы для чего и описывать было. У нас уж чего-чего, а дуэлей точно не было, это я вам заранее обещаю.

В общем, вино у нас было местное, здесь же кругом виноградники, мы вином прямо на месте и закупались, не дожидаясь, пока оно дойдет до столичных лавок, подорожав по пути в несколько раз, для тех, кто любит крепче и слаще — местная же сливовая наливка, дичь тоже местная, и на десерт — штрудель с местной же дикой малиной, которую накануне нарочно собирали в горах. Полковник Вольфен ещё достал из своих запасов несколько бутылок бережно хранимого шампанского, как он уверял, последние. И постепенно все разговорились и развеселились, обстановка стала дружески-непринужденной, и наконец Фен-Ламар сходил к себе за гитарой. О, приближалось время для озорных куплетов, в которых, по мере чувства юмора и таланта, кому уж сколько отпустила природа, но все насмешничали над всеми, от булочницы из соседнего города до монарших особ, и конечно же, друг над другом! На это не принято было обижаться, напротив, чем острее, тем веселее, и адресат от всей души смеялся вместе со всеми. Щадили единственно дам... Впрочем, полковник Горовиц, с ее собственного полного одобрения, входил не в категорию дам, а в категорию «друг друга». Сегодня, ввиду присутствия посторонних и важных гостей, насчёт монарших особ зубоскалить, пожалуй, не стоило, но всё-таки на немножко веселья можно было рассчитывать.

Но это все бывало дальше по ходу импровизированного концерта, начиналось все, конечно же, с романсов про любовь. Фен-Ламар уже устроился на своем любимом месте и тронул струны гитары.

Хронологически это было как раз то время, когда подают ликёры, кофе и табак, а дамы переходят в другую гостиную. Графиня Горовиц, естественно, никуда уходить не собиралась, и напомнила, что дымить и петь одновременно не получится, так что кто собирается дымить, пусть размещаются у окна, погода хорошая и можно распахнуть его полностью.

Капитан наконец запел, романс совсем новый, даже ещё не отпечатанный на машинке:

Не могу на тебя наглядеться,

Ах, как сердце стеснилось в груди!

В тихий садик заветную дверцу

Отвори, не томи, приходи!

Звёзды ярко сияют над нами,

Холодок побежал от реки...

Ах, дозволь мне коснуться губами

Хоть на миг твоей нежной руки!

Не могу на тебя наглядеться...

Забежала за тучи луна.

И во тьме красотой твоей — сердце

И душа — твоей лаской полна.

Романс имел у публики успех, и все запросили продолжения. После ещё пары песен гитара перешла к другому офицеру, и дальше по кругу, каждому, кто хотел. Майор, сопровождавший генерала, тоже попросил инструмент и сыграл вальс «Незабудки» и «Песенку на качелях без слов». Песни под гитару прекрасно идут со сливянкой, да и табачный дым, что бы там ни говорил мой полковник, этому делу не особо мешает. Инструмент перешёл к подполковнику Карцу, командиру второй, и он, тщательно расправляя на колене салфетку и регулируя расположение табуретки под ногу, предупредил:

— Это перевод. Я, как сумел, постарался передать не только смысл, но и стиль, но все-таки с кроханского переводить сложно, у наших языков принципиально разных структуры. Так что заранее прошу вашего снисхождения.

Ой, как поутру,

На заре ранним-рано

Выходили девушки

На речку купаться.

Как на небе

Восток заалеет,

Как на небе

Солнышко золотится,

Заплетают девушки

Свои золотые косы,

Так вплетают в волосы

К празднику алые ленты.

Плещутся девушки,

Плещутся да резвятся,

Все девицы —

Точно цветы луговые,

Одна между ними Милица -

Будто белая лилия.

Ой, плещутся девицы,

Над собою лиха не чуют,

А лихо не за горами.

Ой, беда-горе! В кустах

Злой крошняк затаился.

В черной шапке, собака,

Ружье в серебре,

Сабля в золоте,

Да аркан в руках.

Ой, беда-лихо!

Злодей себе думает:

Как споймаю красавицу,

Захочу — продам на торгу,

Полну шапку золота

Отсыплют мне в Аджи-Кале.

Захочу — себе заберу,

Есть у меня две жены -

Будет третьею, нелюбимою,

Будет мне кудель прясть

Да масло сбивать,

Женам моим угождать.

Захочу — тут потешусь,

Сорву с косы ленту алую.

Ой, бегите, девушки!

Бегите-спасайтеся!

Девушки разбежались -

За Милицею злодей гонится.

Ой, беги, Милица!

Бежит Милица

Резвей горной серны,

За ней черный конь скачет

Быстрей черна коршуна.

Ой, бежит Милица,

В лес забежала,

У кривой если стала -

Дальше нейдет.

За кривой елью —

Уж лес не лес,

За кривой елью той -

Место гиблое .

В это место кто ступил -

Назад не воротится.

Страшно девушке черного леса,

Ещё страшней -

Крошняка в черной шапке

Да злой неволи.

Слезы горькие брызнули

Да на кривую ель,

Молвила Милица:

«Земля-матушка,

Не выдай меня,

Не выдай,

Батюшка-камень,

Укройте,

Родные горы!»

Молвила — да и в лес побежала.

За ней крошняк на коне,

Через ель кривую

Да в темный лес.

Только прыгнул конь -

Оступился,

Захромал, никак дальше нейдет.

Бежит вперёд девушка -

Точно птица летит,

Бежит за ней ворог -

На каждом шагу запинается,

Что ни камень,

Каждый под ноги,

Что ни ветка —

То поперек пути.

Хотел злодей аркан бросить -

Не достал аркан,

Далеко уже девица.

Разгорелся гневом, собака,

Думает:

«Не получу шапки золота,

Над девицей не потешусь -

Но и ей надо мной не тешиться!»

Вскинул он ружье -

Не стреляет ружье,

Вскинул в другой раз -

Осечку дало,

Вскинул в третий -

Пуля не вылетела,

Самого отдачею

С ног повалило.

Потянулись тут из земли корешки,

Потянулись сверху зелёные веточки,

Всего заплели-запутали,

Тут разбойнику и конец пришел.

Поделом собаке!

Отдохнула Милица,

Домой пошла.

Три дня по лесу шла —

Света не видела,

На третий день

Вышла из лесу

Да людей встретила.

Видят люди: да это ж Милица,

Что три года назад в полон увели!

Все подружки ее

Откручинились да утешились,

Замуж вышли давно.

Отец с матерью

По дочке отплакали,

Раздарили подружкам приданое.

А тут сама Милица!

То-то радости!

В дом вернулась жива-цела,

В косе у нее лента алая!

Ой, радость великая!

Славьте Троицу

В сей день и вовеки.

— Браво! — генерал первый зааплодировал. Для него это явно было новое впечатление. — Это же прямо «Мешок горских песен»!

— Это честь для меня, ваше превосходительство, — Карц учтиво склонил голову. И отпил глоток, причем не воды — баллада была уж очень длинная. — Де Ленон гений. Я читал его сборник, причем и в переводе Стея, он, как по мне, самый лучший, и в переводе профессора Прежича, и даже в оригинале на гальском. Он гений, тут не может быть других мнений, и таким сравнением можно только гордиться. Но всё-таки я вынужден отказаться от вашего комплимента. «Мешок» — это сколь угодно гениальная, но всё-таки стилизация. А это подлинная кроханская баллада, я записал ее в Нижней Подрице, это если подняться над зелёным склоном — сверху видно, это достаточно большая деревня.

— К тому же основанная на подлинном происшествии, — заметил со своего места Фен-Ламар. — Это случилось лет двести назад, правда, не в этих краях.

— Капитан, капитан, снова вы за свою любимую тему! — засмеялся Верт. — Право слово, фольклор — это важно, так пишет профессор Прежич, а кто я такой, чтобы спорить с профессором, но все-таки это не более чем фольклор.

Фен-Ламар, однако, ответил без тени улыбки:

— Если фольклор приходится учитывать, когда прокладывают маршруты патрулирования — это уже нечто большее, чем просто фольклор. И я хочу понимать, с чем мы имеем дело — хотя бы для того, чтобы понимать, как именно с ним это дело иметь.

— А лично я хочу иметь возможность контролировать все пространство, которое нас поставили контролировать, — запальчиво возразил Верт. — И лично я не понимаю, зачем нужна такая осторожность. Не злить местных — это ещё куда ни шло, это я ещё могу понять. Но чтобы всерьёз...

— Господа, господа, помилуйте! — со смехом воскликнул генерал, воздевая руки. В одной руке у него была рюмка, а в другой чайная ложечка. — Право, я чувствую себя тем ослом из басни, который не понимал, о чем говорят лошади.

— Давайте я объясню, — предложила Ленна. Она подсела поближе и, не глядя, протянула свою чашку, чтобы ей налили кофе. — Дело в том, что в здешних горах бытует предание о так называемом гиблом месте.