А все из-за зайца! (джен)

А все началось из-за зайца. Выстроились мы на летном поле каждый у своей машины, стоим во фрунт, генерал проходится так вразвалочку, смотрит, а тут на поле и вылезает этот заяц...

Нет, не так надо. Началось с того, что к нам на нашу авиабазу, в горах у границы, ну, это вы понимаете где, чего лишнего рассказывать. Так вот, приехал к нам с инспекцией генерал-лейтенант из столицы. Да не только с инспекцией, как потом оказалось. Наши, кто ездил вниз на станцию встречать гостей, рассказывали, что приехало уйма народу в разных чинах, целый вагон, отмеченный армейской звездой, и ещё один товарный вагон, открытая платформа, на которой приехал генеральский автомобиль и ещё что-то, укрытое брезентом. И вот это было самое загадочное. Поручик Верт говорил, по конфигурации на аэроплан не похоже. Что же тогда? Танк? Но какие танки в наших горах. В недавнюю войну... Сейчас та война значится в учебниках как Семимесячная, глупейшее название, как по мне, впрочем, какая война, такое и название. Но тогда, когда ее поминали, а поминать приходилось часто, говорили просто "в недавнюю", или "в последнюю". Так вот, в ту войну в этом прекрасно убедились: от танков в горах проку меньше чем ноль. Один застрявший такой так с тех пор и стоял, через гусеницы жёлтый дрок прорастал. Местные крестьяне понемногу растаскивали его на металл, мальчишки играть лазали. Никто их оттуда не гонял, боекомплекта там уже нет, горючего нет, ничего опасного — так чего и гонять-то. В общем, дураком надо быть, чтобы сюда танк пригнать. Но что же? Какое-то орудие, зенитка нового типа? И, надо отметить, среди тех, кто этот груз сопровождал, танкистов не было, артиллеристов не было, а вот нашего роду-племени, с крылышками на погонах — как раз были. Загадка, три ночи не спать!

Но этот весь народ и этот груз к нам наверх не поехали, остались на станции, к нам — только генерал на своем авто и с ним два штабных офицера.

И вот, приехали они, мы накануне, все как лошади в мыле, всё мыли-чистили-драили, везде порядок навели, даже дверь в каптерку покрасили, траву вокруг летного поля подстригли, кур в курятнике заперли, везде образцовый порядок. Генерал со свитой ходит, смотрит, кивает, вроде придраться не к чему. Всё своим порядком. Наконец, выстроили личный состав на летном поле поэкипажно, каждый экипаж со своей машиной. По одну сторону Первая эскадрилья, по другую Вторая. Командир Первой эскадрильи полковник Горовиц, аэроплан бортовой номер эн-сорок три, и я, механик. И как раз, как только генерал подошёл к нам, тут на поле и выскочил заяц. Сидит, как ни в чем ни бывало, только по сторонам поглядывает, глазки блестят, и носом вот эдак дёргает, ну, как они это делают, забавно так, что этот разрез, который у них от носа вниз идёт, вот этак расходится в стороны. И я краем глаза вижу: у Ленны на губах промелькнула улыбка. Может, и кто ещё улыбался, может, и я сам не удержался, этого я не скажу, не видел и не чувствовал, но у Ленны — это точно. Мелькнула и исчезла, как тень. И не только я это заметил. Генерал тоже успел. И так раздражённо:

— Это ещё что такое?

Ленна ему:

— Заяц, ваше превосходительство!

Он:

— Какой ещё заяц?

Ленна:

— Полагаю, русак, ваше превосходство.

Я прямо воочию видел, как у него на языке вертится: "и чего лыбитесь?". Генерал списки личного состава уже смотрел, с этого инспекция обычно и начинается, и, конечно, уже знал, что на N-43 экипаж: летун — полковник Горовиц, механик — подпоручик Стрельчик. А стрелка у нас тогда не было. Стрелок-то по фамилии был Киттенбах, но он сейчас лежал в госпитале со сломанной ногой, и ещё непонятно было, вернётся ли — или все, отставка вчистую. Не подумайте, что ранение при исполнении или что-нибудь в таком духе — это он так на танцы в деревню сходил. Как бы то ни было, вот сейчас экипаж наш был — Горовиц и Стрельчик, да ещё развели зайцев и лыбятся. Я прямо видел, как у него во рту это слово ворочается, рвется наружу. Но — извините, не прежние времена. В прежние времена и таких имён с такими чинами бы не было. А во времена нынешние брякни генерал такое полковнику, да в присутствии других офицеров и нижних чинов — такой скандал поднимется, что только держись, до суда чести дойдет, а то ещё как бы не до дуэли. Так что генерал удержался, высказался все же прилично:

— И что в этом такого смешного?

Ленна очень мило объясняет ему:

— Видите ли, ваше превосходство, зайцу любопытно посмотреть, он ведь в жизни полного генерала не видел, у нас тут ведь больше полковника никогда не бывало.

А надо сказать, генерал этот был, скажем так, из тех мужчин, которые за обедом досиживают до десерта. Но ведь это действительно так называется, от генерал-лейтенанта и выше — "полный генерал", не по Табели о рангах, конечно... Кстати, на нашем языке это вполне официальное название, в переводе Табели о рангах на веньярский язык "генерал-лейтенант" так и переведено как "полный генерал". По-штайнийски не так, это чисто просторечное название, но ничего пренебрежительного в нем, наоборот — уважительное. Так что придраться не к чему. И я не я буду, если тут наши все до единого хоть немножко не улыбнулись. Кроме разве что поручика Верта, но это у него от природы лицо такое, что хоть смеётся, хоть плачет — все одинаково. Врать не буду, самолично не видел, но вот уверен, как лиса в петухе: хоть самую чуточку, хоть мысленно — да улыбнулись.

Генерал начал было краснеть, потом обратно белеть, потом... потом как рявкнет:

— Убрать эту чёртову тварь с базы к чертовой теще, и чтоб больше его тут не видели!

И что мой полковник?

— Есть убрать к чертовой теще!

Идет, берет зайца на руки, тот дался спокойно, я уж испугался было, что придется ловить и посмешище выйдет, думал, сам тогда ловить побегу, наложат взыскание — так наложат, а мне в таком дурацком виде выставиться не позор, я ж даже не дворянин. Но ничего, не пришлось, заяц дался спокойно, он уж почти ручной был, я думал, вдруг испугается, но ничего. И так и унесли его, и на этом первая глава про зайца закончилась.

Вечером давали торжественный обед в честь высокого гостя, и я, признаться, с удовольствием предвкушал, какое лицо будет у генерала, когда Ленна войдёт в гостиную. Генерал ведь явно не опознал, с кем беседовал. Хотя, честно сказать, я до сих пор не понимаю, как можно было дослужиться до генерала, причем в столице, не в дальнем каком гарнизоне — и не знать, кто такой полковник Горовиц. Но вот как-то умудрился не знать, или, может, одно с другим не связал. Ну, вот уж будет для него сюрприз, когда осознает! Я даже немножко про себя позлорадствовал. Ну уж извините — не люблю я людей, которым не нравится наш заяц и мой командир.

И тут я несколько в затруднении. Прежде чем рассказывать дальше, надо многое вам разъяснить, и вот не знаю, рассказать ли вам сначала про зайца или про то, как у нас там все было в то время устроено. Пожалуй все же второе. Начну с авиабазы, а там, возможно, и про зайца станет понятнее.

Что ж, чтоб вы понимали ситуацию, начать надо с того, что армия, которая воевала в Великую войну, армия, которая воевала в Семимесячную войну, и армия, которая, хвала Троице, не воюет сейчас в наше время — это три разные армии. Великая война повыбила не только личный состав — вместе с офицерами и солдатами старой закалки ушли в прошлое и многие давние традиции. Сейчас любят с сожалением вспоминать традиции блестящего старого офицерства, и я не скажу, что там совсем не о чем пожалеть, но вот как вам, к примеру, такая "милая" традиция соревноваться, кто больше зубов за раз выбьет собственному денщику? Грубость, рукоприкладство, самодурство, жестокие телесные наказания, вообще сам подход, что нижние чины за людей не считались, а из самих солдат процентов девяносто даже читать не умели и толком не понимали, кто вообще с кем воюет.... Вот это все после Великой войны не то чтобы совсем ушло окончательно, но сильно пошло на спад, и это уже считалось за пережитки. Ещё бы так же ушло в прошлое, что ходу не давали выходцам из малых народов, которые вообще-то в империи по численности в несколько раз превосходили господствующую нацию. Да и потом, когда империя развалилась, нас осталось почти половина всего населения. Но нет, такие вещи в умах очень прочно держатся. Хотя тут тоже были некоторые подвижки, вот — я живое тому подтверждение. В имперские времена ни веньярам, ни кроханцам, про крошняков уж и говорить нечего, ни рушнийцам, ни кому ещё выше фельдфебеля было никак не подняться. Единичные случаи были, когда невероятным трудом и случаем удавалось выбиться в младшие офицеры — но на этом всё, дальше закрыт путь, и хоть тресни. Потом, когда Вильнар I, ну, вы все читали учебник истории, уравнял в права всех подданных вновь созданного королевства, стало попроще. Но все равно, хоть и негласно, но продвигать предпочитали штайнийцы штайнийцев, это во всех сферах, не только в армии. Да и скажем честно, даже безо всякого фаворитизма-непотизма и прочих измов, собственным честным трудом и талантом, все равно делать карьеру штайнийцу сподручнее. Это поколения два, а лучше три должно смениться, чтобы выровнялось исходное неравенство. Но ладно, сейчас я про традиции, а не про национальный вопрос.

Авиация тогда была самым молодым из всех родов войск, она родилась уже после Великой войны и первый боевой опыт получила в Семимесячной. Так что старых традиций там не было по определению, традиции сами при нас рождались. "Братья неба", как нас окрестили газетчики, были элитой из элит. Что там какие-нибудь кавалергарды, что там даже лейб-гвардия! Нет, по статусу лейб-гвардия считалась выше, но вот по престижу! К нам ведь не попадешь ни за рост и стать, ни за титулы и родство. Когда аэроплан в штопор идёт, ничто из этого не поможет, или когда сел на брюхо в чистом поле, шасси — в щепу, а до складов с запчастями больше миль, чем на карте в планшете умещается, вот и думай, чем и как ремонтировать, чтоб поднять птичку в воздух. Достаточно сказать, что в ту пору эскадрильями командовали подполковники и полковники. А летали исключительно офицеры. У нас на базе офицеров было больше, чем нижних чинов. А рядовых было всего несколько человек, офицерские денщики, повар да кое-кто из обслуги. А денщики полагались только начальнику базы и командирам эскадрилий. Это тоже была одна из традиций, да все равно не уместились бы еще казармы для такой уймы дополнительного народу.

Мы ведь размещались в крохотной горной долине, "на грошике", как у нас говорилось, которую почти целиком, от скального склона до зелёного склона, занимало летное поле с размеченными полосами, а всё остальное теснилось вокруг, как получится. Нет, все необходимое там у нас было, и летняя кухня, как принято в здешних местах, и зимняя кухня, и даже курятник и конюшня на одну лошадь, добродушную и флегматичную Флосси, местной породы, которая терпеливо возила пустые бочки вверх и вниз по горе и полные бочки вверх и вниз по горе, а все остальное время если не дремала, то общипывала травку, кустики, листья салата, на минутку оставленные без внимания на летней кухне, букет цветов в белом кувшине, который должен был украсить офицерскую гостиную во время праздничного обеда, недописанную любовную поэму капитана Фен-Ламара... впрочем, Флосси и героическую могла зажевать, она не питала предубеждения ни к каким жанрам.

А поэмы мы там писали, кстати сказать. Ну, кто умел и хотел, разумеется. Лично я в этом деле разбираюсь как улитка в подшипниках. Но Фен-Ламар, например, и Род Киттенбах, у них даже было в своем роде соперничество. Однажды мы с несколькими молодыми офицерами расстарались, и после очередного подвоза провианта соорудили настоящий лавровый венок... из лаврушки на проволочке. То-то было веселья! Правда, в следующие пару месяцев гуляш мы ели совершенно невкусный. А венок после общих жарких дебатов вручили Фен-Ламару. Нам, холостым вчерашним курсантам (ну, некоторые позавчерашние), стихи про любовь были гораздо больше по вкусу. Про славу Отечества мы в академии вдосталь наслушались. Правда, прозой и гораздо худшей, чем Родовы строфы.

Но это я к тому, что свободного времени у нас там оставалось достаточно. Не в избытке, чтоб "чем бы заняться, чтоб не иссохнуть со скуки", когда у тебя на руках куча сложной техники, вопрос "чем бы заняться" даже встать не может, он даже сесть не может, лежит горизонтально и делает вид, что вообще никогда не стоял. Но в перерывах между патрулями, дежурствами по аэродрому, плановыми и внеплановыми техосмотрами, занятиями по строевой подготовке и прочими воинскими упражнениями, в общем, всем тем, из чего состоит служба на авиабазе на границе с демилитаризованной зоной, у нас находилось и время для собственных дел и развлечений. Кто-то писал, для такого дела полковник Волфен, наш начальник авиабазы, даже выписал из города вторую печатающую машинку, кто-то ходил на охоту в горы. Правда, собаки у нас почему-то не приживались. Ни охотничьи, ни сторожевые, никакие. Как раз незадолго до первого появления зайца у поручика Верта пропал его великолепный пегий сеттер. Убежал и больше не прибежал. Его даже с воздуха искали, что вообще-то было скорее жестом отчаяния. Ну невозможно в лесу с высоты птичьего полета разглядеть пегого пса, их для того и выводили такого окраса. Фен-Ламар был уверен, что собака попала в гиблое место и там и сгинула. Но сам хозяин, который ужасно убивался, хоть по его лицу этого и не скажешь, но прямо сам не свой был, возмущенно сказал, что все это суеверия и местный фольклор, и стыдно человеку с университетским дипломом верить в такие глупости, да ещё других убеждать. Сам Верт полагал, что бедного пса сожрал какой-нибудь хищник. Эти горы некогда кишели и медведями, и волками, и орлами с размахом крыльев в три метра, что подтверждается не только фольклором, но и множеством местных топонимов. Местные крестьяне уверяли, что и сейчас, хоть и сильно повывелись, но все еще есть, но, впрочем, слова словами, а крупных хищников тут не видели уже лет сто, если не больше. Кажется, самыми крупными в наше время были рыси. Способна рысь или обычного размера орёл сожрать достаточно большую собаку, да и стант ли ее вообще жрать? А Трое их знают. Но пёс так и не нашелся, увы.

Ещё из традиций было, что у нас никогда не стриглись так коротко, как в пехоте и иных наземных войсках, у нас про это даже говорили "удачу состричь". А вот брились, наоборот, начисто, ни бород, ни усов, разве что бакенбарды, и то чисто символические. Всегда носили в карманах одну-две галеты — "никогда не знаешь, где тебя собьют и как оттуда тебе выбираться". Во время войны это было предусмотрительностью, а теперь стало просто на удачу. Перед вылетом, прямо перед тем, как дать команду "от винта", летун, стрелок и механик обменивались определенными фразами, у каждого экипажа своими. Никакого практического смысла, никакой связи с заданием, чисто ритуал на удачу. У нас, например, я говорил своим: "Флайте кошатни!". Это по-веньярски "Летите, котики". А Ленна и Ром в ответ хором: "Тофельмосей!". Это гибрид, или, поэтически выражаясь, химера из штайнийского и веньярского, такого слова нет ни в каком языке, но вообще это подразумевается летучая мышь. Приключилась в самом начале нашей совместной службы одна смешная нелепица, так-то и рассказывать не о чем, но так вот в итоге и повелось. Это чтобы вы понимали, как такие вещи рождаются.

Кстати, вы, наверное, думаете, как так я называю командира эскадрильи просто по имени. А это тоже была одна из традиций, возникшая ещё до меня: что члены одного экипажа обращаются друг к другу на ты и по имени, да ещё и не по-полному, если полное длинное. Правда, "тыкать" Ленне я так и не решился. С Ромом-то без вопросов, а вот командир... Всё-таки уж очень большая разница и по чинам, и по знатности, и по возрасту, и по всему. В нашем веньярском языке есть разные местоимения для разных соотношений между людьми, а в штайнийском просто и грубо — ты и вы, вот и все. А мне, несмотря на годы в Академии воздухоплавания, и ещё раньше, в гимназии, все ещё это было непривычно, ну вот язык не поворачивается, и все тут. Так что наши в конце концов решили, что у каждого есть право на свою чудинку, лишь бы летать не мешала, и оставили меня с этим в покое. В конце концов, кто из нас без чудинки?

Так вот, про общую нашей базы чудинку с усами. Случилось это ещё по зиме, как раз в самом ее конце. Фен-Ламар как раз вырулил на полосу, а тут вдруг, откуда ни возьмись — заяц. И откуда он выскочил, никто его до того и не видел, а тут раз — и на самой полосе. Фен-Ламару бы заглушить мотор сразу, но вообще летуны очень не любят так поступать, это уж очень хлопотно, возвращать машину на исходную позицию и все начинать сначала, да и топлива много жрет. Так вот, аэроплан продолжает разгоняться, а заяц там сидит, его все шугают, кто во что горазд, он наконец испугался, но вместо того, чтобы уйти с полосы — заметался туда-сюда, все орут, машут, но на полосу выйти никто не не решается, это запрещено по технике безопасности, когда движущийся аэроплан на полосе, в общем, шум, гвалт, суета, как у черта на свадьбе, и Фен-Ламар уже, делать нечего, по тормозам, а сами понимаете про инерцию, он рулит влево, машина сьехала с полосы, а там рыхлый снег, одно колесо увязло, ее разворачивает и набок — и крылом прямо в снежную стену. Там в горах зимой ведь снегопады такие, что можно вечером в доме заснуть, а утром не выйти — дверь завалило. Мы постоянно чистили снег с ноября где-то по март, в первую очередь взлетные полосы, снег старались вывезти, сколько могли, но его не очень вывезешь из горной долины, когда склоны сами в снегу. Так что к концу зимы по бокам от летного поля собирались целые стены утрамбованного снега высотой в человеческий рост. Что частично меняло воздушные потоки, кстати сказать.

Так вот, Фен-Ламар вкатил в эту стену, стойки крыла, разумеется, вдребезги, винт погнулся и ещё кое-что по мелочи. Сами они со стрелком, по счастью, не пострадали, отделались синяками. Ну и из снега их выкапывать пришлось, это понятно. А заяц что? А ничего. Исчез, как будто и не было.

Все тогда очень злились, конечно, особенно полковник Волфен. Ну и наш полковник не меньше. Потому что звено уже в воздухе, Фен-Ламар взлетал последним из трёх. Возвращать их и поднимать другое — сложно и долго, вылетали они в патрулирование, а это полет долгий, с дополнительным баком горючего. К тому же одна полоса пока не рабочая. Подняли спешным порядком одну машину из дежурного звена, значит, дежурное тогда надо менять. А патрулировало в этот день звено из второй эскадрильи, а дежурило из нашей первой, такой уж был порядок. Звенья разрознивать — так очень не любили делать, и не делали почти никогда, кроме самых из ряда вон выходящих случаев. Этот случай был не так чтобы прямо нечто невероятное, но зимой горючее приходилось очень сильно беречь, подвоз зимой по горам — дело сложное. Поэтому вот так получилось, а два экипажа отправили отдыхать, а на дежурство вне очереди заступило звено из второй. Что поломало все графики, пришлось их потом пересматривать и заново утверждать.

Так что на зайца поначалу сердились, точней даже, что на него сердиться, животное оно животное и есть, не сердились, а раздражалась. А он, как нарочно, к нам с той поры повадился. И чего ему у нас так приглянулось? Нет, так-то понятно, в лесу в эту пору голодно, а у нас на кухне всякие овощные очистки-обрезки, сено для лошади, корм для курей... Но заяц, как ни странно, больше крутится у летного поля, чем возле служб. Такое впечатление, что ему очень нравились аэропланы. Чем-то прямо завораживали, как человека. Он и дальше продолжал приходить, когда уже развеснелось и появилась подходящая в пищу травка. Забавный такой, задняя половина тела уже облезла, гладкая такая рыжеватая шерстка, а передняя — ещё в зимней серой с прожелтью, объемная такая, но тоже уже клочьями вылезает. Как будто он в дырявом шерстяном свитере.

Сначала зайца гоняли, потом перестали, потом даже подкармливать иногда начали. Из рук он пока угощение не брал, но положишь ему на землю кусок морковки, или капустную кочерыжку, он внимательно так обнюхает, дёргая носом, очень внимательно — и вежливо скушает на месте, с собой никогда не уносит. И все уже привыкли, что перед вылетом надо посмотреть насчёт зайца. Даже в печатную "Памятку летуну", которая висела на стене с незапамятных времён, начальник базы собственноручно вписал красными чернилами пункт с литерой "а": "Убедись, что на ВПП нет зайца". Впрочем, заяц тоже не дурак был, скоро сообразил, что к чему. И теперь как только услышит звук мотора — с поля уходил сразу, сядет в сторонке, уши торчком, и любуется. А как-то раз было такое, возвращается наше первое звено с патрулирования, уже показались вдали, и звук начал проявляться, но ещё слабо. И тут вдруг заяц наш уши насторожил, носом задергал, как будто к чему-то прислушивается, и такой у него беспокойный сделался вид, и даже на месте не сидит, сядет-встанет. И тут уже и мы слышим: один из машинных голосов странный, чихающий. Да это ж моя сорок трёшка! Странно идёт, вихляется. Из штатских вот как пить дать кто-нибудь бы обязательно пошутил про пьяного пилота. Но мы молчим, мы-то уже поняли, что что-то случилось. Она в итоге села благополучно, хоть и коряво, мой полковник да не посадит. Ну и потом оказалось, что были нелады с бензопроводом, комар в него залетел, ух как умудрился — черт его знает, но в итоге топливо поступало неравномерно.

После этого случая у зайца появилось даже собственное имя: Максимец. Не в честь государя, Троица упаси, ничего такого не думайте. А потому что кто-то тогда сказал, что это максимально наш заяц.

Ну и вот, к чему мы пришли: заяц в курятнике под замком, впереди офицерский обед, и ждал я от этого обеда маленького реванша.