Связи (джен)

Утром, как и обещала, МакГонагалл отправила лорду Арчибальду письмо, но ответа так и не получила ни в тот же день, ни на следующий. И потому в субботу с первой зарёй, предварительно заказав из гостиницы порт-ключ, она сама отправилась в Стратфорд-апон-Эйвон. Порт-ключ доставил её на холм за Стратфордом, и остаток пути она прошла пешком — через мост, мимо старых домов с черепичными крышами, маленькими и аккуратными. Город только начинал просыпаться, и над мутноватыми, спокойными водами реки Эйвон всё ещё висел туман.

Гостиница «Лебедь и Котёл», располагавшаяся на берегу, оказалась очень старой: стены её из тёплого серого камня были увиты плющом, а дымоход, давно почерневший от времени, местами порос мхом. И всё же, несмотря на возраст, всё здесь — от свежевыкрашенных ставень до аккуратной вывески — хранило отпечаток заботливой руки, сдержанности и вкуса. Минерва толкнула дубовую дверь и вошла внутрь. В холле пахло старым деревом, воском и сухими травами. Стены были украшены разноцветными фиалами, стоявшими на полках, древними гравюрами с замысловатыми алхимическими схемами и многочисленными портретами алхимиков и зельеваров. Светильники под потолком горели мягким зелёным светом.

Портье — совсем ещё юный, с россыпью милых веснушек на носу — радостно поприветствовал её улыбкой и, тут же смутившись, протянул заранее приготовленный ключ от номера. Юношу звали Перкинс. Ещё три года назад он учился в Хогвартсе на факультете Хаффлпафф и в целом неплохо преуспевал в трансфигурации. Искренне желая помочь, он предложил Минерве донести её саквояж, но та вежливо отказалась.

Убранство её комнаты, расположенной на втором этаже, к её удивлению, тоже было посвящено зельеварению. На стенах, в простых деревянных рамах, висели старые страницы из книг по алхимии; на каминной полке теснились стеклянные колбы причудливых форм; у окна стоял массивный письменный стол, весь в царапинах и тёмных пятнах от зелий — то ли настоящих, то ли весьма искусно созданных магией. В углу примостился высокий стеллаж с книгами в кожаных переплётах и кресло. На стене, напротив камина, обнаружился ещё один портрет зельевара. На потрескавшейся деревянной раме было крупно, староанглийскими буквами, написано: «Гвидо де Монтанора. 1400-1480. Алхимик и зельевар». Заметив новую постоялицу, портрет окинул Минерву коротким невыразительным взглядом и тут же вновь вернулся к книге, которую читал.

Минерва оставила в кресле свой саквояж и, спустившись вниз, решила сразу, не теряя времени, отправиться в поместье лорда Арчибальда. Но Перкинс уговорил её сначала позавтракать на террасе.

— Оттуда открывается прекрасный вид на реку, — пояснил он. — К тому же на террасе висит картина, которая определённо вам понравится.

— Кстати, о картинах, — сказала Минерва, послушно следуя за Перкинсом через холл. — Я удивлена, что здесь их так много, как и всего, что связано с зельеварением.

— Всё дело в местной легенде, — охотно принялся объяснять юноша. — Возможно, вы не слышали, но Стратфорд с незапамятных времён считается Меккой зельеваров, а всё потому, что в расположенном неподалеку саксонском монастыре хранится знаменитая «Книга Авраама-еврея» — та самая, которую в 1357 году обнаружил Николас Фламель. Говорят, книга показала ему невероятные алхимические схемы, объясняющие мироустройство Вселенной, но он так и не сумел их расшифровать. В течение последующих двадцати лет он приезжал сюда снова и снова, не желая сдаваться, пока однажды ночью, в этой самой гостинице, ему не приснился ангел, научивший его правильно читать книгу. Спустя год Фламель сказочно разбогател, а потом поползли слухи о том, что ему удалось получить Философский камень.

С тех пор зельевары со всего света постоянно приезжают сюда, чтобы попытать счастья с книгой. Кому-то она открывается, кому-то нет. Книгу пытались переписывать, сулили монахам огромные деньги, но никто из них так и не преуспел — одни переписчики теряли зрение, других разбивал артрит, а те, что были молоды и здоровы, вместо алхимических схем рисовали всякую белиберду, — Перкинс сделал предостерегающий жест рукой, указывая Минерве на ступеньки, и тут же добавил: — Что же касается картин, то всему виной увлечение первого хозяина гостиницы. Он был художником и рисовал своих знаменитых постояльцев — так эта традиция и зародилась. После его смерти его сын стал заказывать портреты на стороне, а затем и его сын, и теперь в нашем отеле более ста волшебных портретов зельеваров со всего мира. Некоторые из них всё ещё очень деятельные: постоянно обсуждают книгу, интересуются последними достижениями науки, то и дело ходят друг к другу в гости и даже устраивают алхимические симпозиумы. А некоторые портреты, например, как вот этот, почти всегда спят, а то и вовсе спились от отчаяния.

Минерва мельком взглянула на портрет, на который ей указал портье, и заметила зельевара, сидевшего за столом и дремавшего над початой бутылкой виски.

— А вот и ваш столик, — сказал Перкинс, приоткрывая дверь на террасу.

Терраса, на которую её привёл Перкинс, и правда оказалась удивительно уютной. Солнце только начинало подниматься над Эйвоном, и воздух после недавнего дождя казался свежим и влажным. Плетистые розы обвивали перила, а внизу, по гладкой, ещё не прогретой солнцем воде, бесшумно скользили лебеди. Небольшой столик в уголке был накрыт к завтраку — простой фаянсовый чайник, чашка, кувшин с молоком и тарелка с имбирным печеньем. Сердце Минервы невольно дрогнуло, наполняясь теплотой — мало кто знал о её преданной любви к имбирным тритонам.

Уже опускаясь в кресло, она заметила картину. Теперь она знала, почему портье был так уверен, что ей понравится это место. На стене, в небольшой нише, увитой плетистыми розами, висела картина, на которой был изображён Хогвартс. Над изящными линиями акведука знакомо темнела полоса Запретного леса, башни замка устремлялись высоко вверх, а на крышах теплиц играли золотые блики заходящего солнца. Самого хозяина портрета нигде видно не было, но это и не имело значения. Минерва смотрела на замок, который многие годы был ей домом, и думала о том, как много талантливых зельеваров за свою вековую историю выпустила эта школа. И если она поддастся сейчас, если уступит Министерству, позволив сломать традиции — всему этому придёт конец.

* * *

После завтрака, поблагодарив Перкинса за заботу, Минерва наконец направилась в Гросвенор-холл. Старый тюдоровский особняк, расположенный на шестистах акрах земли, был накрыт таким огромным антиаппарационным барьером, что Минерве пришлось почти тридцать минут добираться до него пешком. Однако по прибытии она обнаружила, что зря проделала весь этот длинный путь, потому что лорда Арчибальда в поместье не оказалось.

— Боюсь, хозяин вернётся лишь ближе к полудню, — с выражением крайнего неудовольствия на лице предупредил высокий худой дворецкий, незаметно подталкивая Минерву назад к двери. Однако, выяснив, что перед ним директор Хогвартса, всё-таки не решился её выставить.

— Я подожду, — с истинно шотландским упрямством проигнорировав и его тон, и его недовольное выражение лица, сказала Минерва.

Но лорд Арчибальд не вернулся ни к полудню, ни к обеду. В малой гостиной, где Минерве пришлось ожидать возвращения хозяина, было абсолютно нечем заняться. Комната, наполненная холодным аскетизмом, казалась мрачной и пустой. Здесь не было картин и маленьких милых безделушек, так часто украшавших гостиные, на рояле не стояло цветов, да что там цветов — здесь не нашлось места даже для книг. Пересмотрев все виды, открывающиеся за окном, Минерва наконец отыскала на каминной полке магловский журнал об охоте и с живейшим интересом прочитала его от корки до корки. В обед Минерве пришлось довольствоваться чаем с бисквитами, да и те появились с большим опозданием — лишь когда дворецкий окончательно уверовал, что голод не заставит её сбежать. И только когда солнце спустилось за горизонт, а в малой гостиной зажгли свечи, лорд Арчибальд наконец соизволил вернуться из своей затяжной поездки.

Почему-то МакГонагалл ожидала, что хозяин дома окажется дряхлым стариком с огромным моноклем в подслеповатом глазу или старинной слуховой трубой, которую он вечно забывает прикладывать к уху — этакий диккенсовский Скрудж, всем недовольный и очень ворчливый. Однако по виду лорд Арчибальд был её ровесником. Высокий, всё ещё подтянутый, с седой, аккуратно подстриженной бородой и с карими, ужасно уставшими глазами. Лицо у него было какое-то каменное — то ли ему так неприятен был её визит, то ли он так привык носить забрало, что забывал снимать его даже во время обычной беседы, но во время их короткого разговора Минерве всё время казалось, что он, как и дворецкий, с трудом сдерживается, чтобы не выставить её за дверь.

— Вы зря прождали столько времени, директор, — сказал он, выслушав её объяснения в мрачном молчании. — Достаточно было обсудить это на заседании Попечительского совета. Я говорил с Кроули несколько дней назад и я с ним согласен. Обществу магов действительно не хватает движения. Магический мир застрял в девятнадцатом веке, погряз в закостенелых традициях, боится и не желает двигаться вперёд. И раз уж рыба всегда гниёт с головы, то и проблему надо решать с основ — с магического образования. Именно школа воспитывает детей как личностей и вкладывает им в головы основы магических правил, которыми они будут руководствоваться всю оставшуюся жизнь. Если не менять образование — не изменится ничего.

Минерва устала, спина её ужасно болела, и мысль о том, что держать её нужно прямо несмотря ни на что, не прибавляла ей сил.

— Возможно, это не то, с чем стоит спешить, — попыталась она возразить лорду Арчибальду, но, кажется, сделала этим только хуже.

— Время бесценно. «Morae mortis similis est»⁽¹⁾, — сказал Гросвенор, внезапно с такой силой сжав зубы, что на скулах у него заиграли желваки. — Иногда, директор, эту фразу нужно воспринимать буквально.

На этом их беседа закончилась. Гостеприимство лорда Арчибальда не распространилось даже на камин, не говоря уже об ужине, и до границы аппарационного барьера Минерве вновь пришлось идти пешком, на этот раз практически в полной темноте. Голодная и измученная, она вернулась в гостиницу ближе к десяти и сразу поднялась к себе в номер.

— Ты не должна так легко сдаваться, — попыталась ободрить её Гризельда Марчбэнкс, когда Минерва, связавшись с ней по каминной сети, рассказала ей о своей неудачной встрече с лордом Арчибальдом. — Нужно попытаться снова. Возможно, у Гросвенора был просто плохой день.

— Это бесполезно, — растроенно возразила Минерва. — Он не пустил меня дальше порога. Что толку долбиться в закрытую дверь? За долгие годы бесед с чиновниками я по одной лишь интонации научилась отличать слово «нет» от «может быть», и в это раз слово «нет» прозвучало очень отчётливо. Так что завтра я возвращаюсь в Хогвартс, Гризельда!

Закончив разговор, Минерва отключила камин и тут же устало опустилась в кресло. От мысли, что все её усилия оказались напрасными, ей сделалось нехорошо. В конце концов, устало подумала она, у неё всё ещё есть прекрасный способ избежать увольнения Помоны — уволиться самой. Она на мгновение даже представила это: пустой кабинет, сложенные в коробку вещи и долгожданная тишина, и никаких больше предписаний, Кроули и бесконечной борьбы. Возможно, по возвращении домой именно так она и сделает.

— Неужели вы и правда вот так просто уедете, Минерва? — сказал за её спиной знакомый голос. — И где же ваше знаменитое гриффиндорское упрямство?

Минерва резко обернулась. На портрете, принадлежащем Гвидо де Монтанора, стоял Северус Снейп. Бледный, худой и такой невероятно живой.

— Все эти высокоморальные рассуждения о «прогрессе» — с горьковатой усмешкой произнёс он, — полнейшая чушь. Истинная причина всегда в личном. Вам ли этого не знать, директор.

1) Morae mortis similis est — «Задержка подобна смерти» (латынь).

Вернуться к тексту