Связи (джен)

— И как это прикажете понимать? — холодно спросила МакГонагалл, протягивая Филиппу Кроули полученный с вечерней совой свиток.

Кроули, лишь слегка привставший из кресла при её появлении, не понравился Минерве совершенно. Молодой, холёный, в магловском пиджаке, с показной небрежностью застёгнутом на одну пуговицу, и в таком отчаянно ярком галстуке, что у неё мгновенно зарябило в глазах. В обшитом деревом кабинете, сидя за массивным дубовым столом с магловской ручкой в руках, он казался пришлым кукушонком, по нелепой случайности залетевшим в интерьеры шестнадцатого века из мира глянцевых журналов, хромированных поверхностей и аляповатого пластика.

Прежде чем отправиться на встречу с новоиспечённым замминистра по вопросам образования, Минерва выяснила о Кроули достаточно, чтобы составить первое представление. Карьерист до мозга костей, амбициозен, умён, но слишком торопится оставить свой след в истории — опасное сочетание для политика, задумавшего перекроить систему британского магического образования на современный американский лад. Англичанин по рождению, полукровка, сын магловского дипломата и волшебницы, он вырос в обоих мирах, учился в Ильверморни, закончил школу практически с отличием — семь «Превосходно» по Зайцам⁽¹⁾из девяти — и написал две неплохие научные статьи о прикладной магии. Сторонник прогрессивного развития волшебного сообщества — как было сказано о нём в «Ежедневном пророке», или «ядовитая тентакула», как метко окрестила его Гризельда Марчбэнкс, сразу прозорливо посчитавшая, что с новым министерским чиновником им стоит держать ухо востро. И сейчас, спустя полгода после его появления в Министерстве, МакГонагалл жалела, что с недостаточным вниманием отнеслась к совету своей подруги.

— Это предписание, директор, — мельком взглянув на протянутый Минервой свиток и жестом предлагая ей стул, невозмутимо ответил ей Кроули. — Или, если хотите, это наш с вами маршрутный лист. Тот самый клубок Ариадны, что выведет наше образование из мрака отсталого средневековья к свету современных магических знаний.

— Что это за нелепая пафосная чушь?! — проигнорировав его вполне дружелюбный тон, едко спросила МакГонагалл. Она опустилась в кресло напротив — с прямой спиной и поджатыми губами, всем своим видом демонстрируя сдержанное и холодное неодобрение. Жизнь научила её держать лицо даже в самых скверных ситуациях, и сейчас, когда предстоящая школьная реформа словно Хогвартс-экспресс стремительно несла её к катастрофе, это умение оказалось для Минервы как нельзя кстати. — Ваш клубок бездумных решений, способен завести нас лишь в бахуки⁽²⁾, — ещё более жёстко произнесла она. — Надеюсь, вы поняли, о чём я, Кроули, потому что, боюсь, у этого ёмкого шотландского слова нет достаточно благозвучного перевода на язык Уитмена и Фроста, которым вы, по-видимо, привыкли изъясняться. Вы предлагаете мне в течение учебного года уволить большую часть моих преподавателей? Вы в своём уме? Как, по-вашему мнению, я должна подготовить студентов к сдаче экзаменов на уровень ЖАБА без учителя травологии или заклинаний? Или, может, преподавать зельеварение в Хогвартсе будет школьная медсестра?

— Я не предлагаю вам их просто уволить, — всё так же невозмутимо возразил Кроули. — Я предлагаю вам нанять новых. Давайте, Минерва, взглянем правде в глаза. Большинство ваших преподавателей — люди преклонного возраста, которым давно пора отправиться на заслуженный отдых, а не тратить собственные нервы, пытаясь чему-то научить детей.

— Они не пытаются учить детей, они делают это. И довольно неплохо, — возразила МакГонагалл.

— Полно, директор, я читал подробные отчёты генерального инспектора.

— Амбридж? — на мгновение Минерве почудилось, что она ослышалась. Кроули был человеком пришлым, приехавшим в Англию уже после войны, но он достаточно проработал в Министерстве, чтобы знать, что Амбридж, помимо факта её осуждения и последующего заключения в Азкабан, не была самой авторитетной фигурой в Хогвартсе.

— Да, Амбридж, — подтвердил Кроули. — Давайте абстрагируемся от её неудачных политических взглядов, и сразу станет понятно, что по сути она права. Первая половина вашего преподавательского состава стара, как король Лир, а квалификация второй половины вызывает откровенные сомнения... — Кроули взял со стола свиток и, быстро отыскав взглядом нужные цифры, прочитал: — Профессор Спраут — шестьдесят четыре года, профессор Флитвик — шестьдесят пять, профессор Бабблинг — шестьдесят два, профессор Граббли-Дёрг — семьдесят пять, Хагрид — семьдесят четыре, профессор Слизнорт — сто двадцать четыре года. Мне продолжать?

— Вы забыли упомянуть и моё имя! — сухо произнесла Минерва, чувствуя, как под маской холодной сдержанности, которую она поклялась держать на лице до конца этой неприятной встречи, её начинает охватывать гнев.

— Ну что вы, Минерва, о вас речи не идёт, — заверил он её, растягивая губы в улыбке, делавшей его похожим на политика с предвыборных плакатов, таким же фальшиво любезным и сладко обаятельным. — Вы как директор Хогвартса просто незаменимы, чего я отнюдь не могу сказать о прочих ваших преподавателях. Дамблдор десятилетиями занимался кумовством, нанимая учителей не из-за их квалификации, а преследуя исключительно личные цели: Трелони получила место из-за пророчества о Тёмном лорде, Снейп — потому что Дамблдору нужен был шпион, а Хагрид и вовсе лишь потому, что был предан вашей школе.

— Дамблдор готовился к войне, — сдержанно возразила ему Минерва.

— И победил в ней, — охотно согласился Кроули. — Во многом благодаря не лучшим для школы решениям, наглядно доказав, что был прекрасным стратегом, умевшим предвидеть будущее. Вот только война, директор, давно закончилась. Прошло пять лет, и это достаточно большой срок, чтобы понять, что даже в мирное время Хогвартс не желает меняться. Ваша школа застряла в девятнадцатом веке, и все современные методы волшебного образования, которыми давно уже пользуются в Ильверморни или Махотокоро, в Хогвартсе с надменным презрением предпочитают не замечать. Признайте, Минерва, вашей школе просто необходима свежая кровь — молодые преподаватели, готовые экспериментировать и не боящиеся рисковать. Весь мир уже давно изучает магическое программирование, и лишь в Хогвартсе по-прежнему преподают нумерологию так, словно это простое гадание на числах. В Ильверморни учат скрещивать магические растения и выводить новые виды, а в Хогвартсе всё ещё пересаживают мандрагоры и выдавливают гной бубентуберов. И иногда мне кажется, что вы боитесь высунуть из панциря даже палец, так вас пугает современный мир.

— Не путайте божий дар с яичницей! — теряя терпение, возмутилась Минерва. — В Хогвартсе преподают достаточное количество сложных наук, но если не научить детей основам работы с опасными растениями и уважительному, а подчас и настороженному отношению к магии, то взрослая особь, которую они однажды — ради эксперимента — попытаются с кем-нибудь скрестить, может откусить им не только палец, но и голову.

— Вы пугаете детей неизведанными знаниями, Минерва, и при этом боитесь их сами, а ведь только исследования и смелые эксперименты двигают науку вперёд. Вы должны подталкивать своих студентов к самостоятельному познанию, манить их тайнами, обещая им место в истории и на страницах учебников, пробуждать в них желание оставить после себя след или, в конце концов, хотя бы просто обязаны научить их не бояться рисковать. Взгляните на маглов: несмотря на всё наше волшебство, мы безнадёжно от них отстали, и всё потому, что наш консерватизм и слепое следование традициям закладываются в нас ещё в школе. Большинство наших учебников написаны век назад, а в Ильверморни учебная литература переиздаётся каждый год, ведь, в отличие от Британии, в Америке помнят, что книгопечатание изобретено ещё в пятнадцатом веке, и не боятся им пользоваться. Именно поэтому я считаю, что образовательная реформа нужна нам, как воздух. Даже больше, чем отмена статута о секретности, о котором так много сейчас говорят.

— Мы могли бы ввести в Хогвартсе систему наставничества для молодых преподавателей, — невольно сдавая позиции, сказала Минерва. Глупо было упираться в очевидном, школе и правда нужны были новые учителя. Но Кроули, то ли по своей природе не способный довольствоваться малым, то ли просто не желающий идти на компромисс, лишь отрицательно покачал головой.

— Нет, директор, — произнёс он. — Ваша старая гвардия, ваши наставники мгновенно задавят своим авторитетом молодых учителей, и те и пискнуть не успеют, как их заставят играть по старым правилам. Если не предоставить амбициозной молодёжи свободу, если лишить их возможности чувствовать себя новыми хозяевами Хогвартса — вся наша образовательная реформа со скоростью снитча вылетит в трубу.

— Вы и правда считаете, что стоит уволить пару учителей, и желающие преподавать в Хогвартсе выстроятся к нам в очередь? — спросила Минерва, всё больше сомневаясь в способности Кроули реально оценивать происходящее.

— А почему нет? В отличие от должности профессора защиты от Тёмных искусств, остальные должности у вас не прокляты. К тому же Министерство готово повысить молодым преподавателям зарплату. Я не безумен, Минерва, и не предлагаю уволить всех преподавателей разом. Начнём постепенную ротацию, заменяя одного преподавателя за другим, и к концу года получим вполне состоятельный педагогический состав школы. А начать я предлагаю, — Кроули вновь сверился с бумагами, — с профессора Спраут. На мой взгляд, прекрасный кандидат. Я слышал, у неё есть маленькие внуки, а значит, на пенсии она точно не будет скучать. К тому же травологию как профильный предмет выбирают лишь тринадцать процентов учеников — меньше приходится лишь на долю магловедения и ухода за магическими существами. А значит, статистически это один из самых малозначимых предметов для школы.

— Вы желаете лишить меня сразу и опытного преподавателя травологии, и декана в одном лице и при этом считаете, что я дам на это своё согласие? — не веря собственным ушам, возмутилась Минерва. — Вы знаете, что в Хогвартсе более трёх акров теплиц, до отказа забитых опасными растениями? Вы рассчитываете, что молодой преподаватель справится не только с учебной нагрузкой, но и с деканством, и с работой в теплицах, и при этом уверены, что в промежутках между проверкой домашних работ и выращиванием ингредиентов для уроков зельеварения у него останется свободное время ещё и на эти ваши современные эксперименты с магией? Видимо, вы плохо себе представляете, что такое работа в школе, Кроули, и тем более, что такое работа в Хогвартсе. Это вам не бухгалтерские курсы, где уместно принимать решения, основываясь на статистике. Это магическая школа. Здесь нужно передавать знания и опыт под чутким контролем старших наставников. Если оторваться от традиций и истоков, потерять преемственность и бережное отношение к древним знаниям, если смотреть только вперёд, не оглядываясь назад, если думать только о собственных амбициях и желать недостижимого, можно натворить столько бед, что последствия могут оказаться ужасающими!

— Вы «человек-нет», Минерва. Это не конструктивно, — сказал Кроули, всем своим видом давая понять, что он честно пытался донести до неё свою позицию, видимо, выполняя просьбу совета, и в том, что он в этом так и не преуспел, абсолютно нет его вины. — Я уважаю ваше мнение, директор, — добавил он, — и ваши заслуги перед школой, но всё равно решение о проведении реформ в Хогвартсе будет принято на предстоящем заседании Совета Попечителей, хотите вы этого или нет. Школа требует обновления во всех смыслах этого слова. Так что вам просто стоит принять это и морально подготовиться.

1) H.A.R.E.s (произносится как «зайцы», от англ. Hares) — это обязательные выпускные экзамены самого высокого уровня в школе чародейства и волшебства Ильверморни. Их сдают все семикурсники перед окончанием учёбы. Аналог ЖАБА в Хогвартсе.

Вернуться к тексту

2) «Bahookie» — шотландский сленговый термин, который означает «задница».

Вернуться к тексту

* * *

Глава экзаменационной комиссии Гризельда Марчбэнкс — маленькая и сухонькая — хлопотала в кабинете Минервы, собираясь заваривать чай и расставляя на столе многочисленные чашки, чайнички и молочники. День уже клонился к концу, в Хогвартсе закончились занятия, и в высокие стрельчатые окна директорского кабинета был виден разгорающийся над озером закат.

Настроение у Минервы было прескверное. Она сняла мантию и повесила её на спинку стула, стремясь хоть чем-то занять руки. Сложенное вчетверо предписание, лежавшее в кармане, тяжким грузом давило ей на сердце, предрекая непростой разговор. Она и представить не могла, как скажет Помоне Спраут, что меньше чем через полгода преподавательнице травологии, вероятно, придётся уйти на пенсию. Ещё утром, отправляясь в Министерство магии, Минерва была искренне уверена, что Кроули попытается с ней договориться, что её веса и влияния хватит, чтобы не допустить необдуманных решений и слишком стремительных перемен, но она жестоко ошиблась. Кроули не нуждался ни в её одобрении, ни в её поддержке, а Шеклболт лишь печально разводил руками, говоря, что его собственное влияние на Совет попечителей школы ещё более ограничено, а значит, и разбираться со всем этим ей предстоит одной.

Минерва устала настолько, что уже и сама подумывала, не пора ли на пенсию. Управлять Хогвартсом — тяжкое испытание даже для более молодого директора, а ей недавно исполнилось семьдесят два. Если бы Снейп остался жив, именно он сейчас сидел бы в директорском кресле, и она была бы этому только рада. Минерва вздохнула и отвернулась к окну, чувствуя, что ей отчаянно тяжело в эту минуту сохранять показное спокойствие.

Бог весть откуда взявшиеся в Шотландии чайки с криком пронеслись над озером и унеслись в сторону всё сильнее багровеющего заката.

Если бы только не нужно было всё время держать лицо и подбадривать коллег! Если бы она могла хотя бы на время переложить на чьи-то плечи эту тяжесть! Мерлин, если бы Альбус всё ещё был в силе!

Его портрет, по-прежнему висевший над директорским столом, большую часть времени дремал, и даже когда Минерве требовался его совет или помощь, толку от него было немного. Казалось, за все эти послевоенные годы он постепенно растерял и большую часть своего ума, и деятельный нрав, и желание принимать активное участие в делах Хогвартса. Филиус считал, что тому виной нарушение преемственности — ведь в год окончания войны его место должен был занять портрет Снейпа. Минерва не знала, так ли это на самом деле, или Альбус просто потратил слишком много отпущенных ему сил, помогая Снейпу во время войны, но сейчас даже он перестал быть для неё опорой. А ведь он никогда бы не проморгал Кроули!

— Зря я не послушала тебя в своё время, Гризельда, — провожая взглядом кровавое солнце, вздохнула Минерва. — Кроули и правда ядовитая тентакула.

— Что? Кроули — дочь акулы? — громко воскликнула Марчбэнкс, хватая со стола свою слуховую трубку и торопливо приставляя её к уху.

— Мерлин, Гризельда, — МакГонагалл аж вздрогнула от неожиданности, — пугай своей слуховой трубкой моих студентов, а не меня. Хватит притворяться глухой. Это вовсе не смешно!

— А по-моему, очень даже забавно, — возразила Гризельда с лёгким суховатым смешком, откладывая слуховую трубку в сторону и вновь принимаясь колдовать над чаем. — Помню, как я изображала из себя совершенно глухую в тот год, когда в Хогвартсе распоряжалась Амбридж. Это было незабываемо. Она тогда так мучилась, пытаясь докричаться до меня целую неделю, пока шли экзамены, что под конец совершенно охрипла. Я знаю, это совершенно по-детски, но иногда я просто не могу отказать себе в этой маленькой слабости — притвориться глухой, особенно когда мой собеседник настолько ужасен, что становится жалко тратить на него время. Слишком мало его у меня осталось.

— Брось, Гризельда, — отмахнулась МакГонагалл, — уверена, ты переживёшь нас всех.

Глядя на то, с какой лёгкостью и живостью руки Марчбэнкс, крепко сжимавшие тонкую ивовую палочку, порхают над столом, и правда сложно было поверить, что крошечной женщине, принимавшей когда-то экзамены и у самой Минервы, и у Дамблдора, было более ста тридцати лет.

— Меня не устраивает твоя мрачная меланхолия, — сказала Гризельда, протягивая Минерве чашку чая. — Соберись. Война ещё не проиграна, она только начинается, и не в твоём шотландском характере сдаваться без боя.

— А я и не собираюсь сдаваться, — возразила МакГонагалл. — Но Кроули во многом прав. Хогвартсу действительно нужны перемены, но только не таким способом и не такой ценой.

Гризельда взяла вторую чашку и, аккуратно опустившись с ней в кресло, с сочувствием взглянула на Минерву снизу вверх.

— Битва будет тяжёлой, — признала она. — Я разговаривала с членами Попечительского совета, и те, кто пожелал со мной откровенничать, признались, что они на стороне Кроули. Проклятая тентакула пообещал им место в истории, чуть ли не славу основателей, и эти идиоты купились на его болтовню, мнят теперь себя великими реформаторами. Тебе их не переубедить. Отправляйся в Уорикшир, Минерва, к лорду Арчибальду Гросвенору. Он стар и, в отличие от всех этих молодых выскочек, отлично понимает истинную ценность опыта и осторожности, особенно там, где речь идёт о столь важных решениях. Поговори с ним. Несмотря на то, что он уже несколько лет не принимает особого участия в делах школы, его влияние на прочих членов Попечительского совета всё ещё велико, и если он тебя поддержит, этого влияния хватит, чтобы Совет проголосовал против реформ. Не опускай руки! Если проявить немного хитрости, ты ещё сможешь обыграть Кроули на его же поле.

— Как забавно, — неожиданно прерывая Гризельду, произнёс знакомый язвительный голос, — славу главных интриганов Хогвартса всегда приписывают слизеринцам, хотя в умении манипулировать людьми они и в подмётки не годятся гриффиндорцам. Не правда ли, Альбус?

Минерва помедлила, но так и не подняла глаза. Именно сейчас слышать этот вечно язвительный голос от человека в чёрном сюртуке, изображённом на маленьком портрете, ей не хотелось совершенно. Перепалки с Кроули и предстоящего разговора с коллегами на сегодня ей было более чем достаточно.

— Надо же, — с внезапно проснувшимся любопытством вставая с кресла и подходя к портрету Северуса Снейпа, висевшему по левую руку от портрета Альбуса, сказала Гризельда, — даже став портретом, он остался таким же язвительным, как я его помню. Тощий, умный, амбициозный мерзавец. Помню, как он блестяще сдал мне экзамены по зельям и заклинаниям. Вы по-прежнему с ним не ладите?

— Бывает по-всякому.

— А почему он не занял место Альбуса? Ведь именно он был последним директором Хогвартса.

— Потому что этот портрет ненастоящий, — ответила Минерва, и горечь, неожиданно проступившая в её словах, удивила её саму.

Что это — сожаление? Разочарование? Или бог знает откуда взявшееся чувство вины? Сама не понимая зачем, она неохотно приблизилась к портрету и встала рядом с Гризельдой. Всё в этом портрете было таким, как она его помнила: и эти два десятка маленьких пуговиц на его неизменном сюртуке, и длинная чёрная мантия, и эти уставшие, запавшие от долгих бессонных ночей глаза. И всё-таки это был не Снейп. Копия. Подделка. Жалкая пародия на человека, которого она когда-то знала. Долгими вечерами, глядя на этот маленький портрет, она задумывалась о том, как в сущности несправедливо поступила с Северусом судьба, не оставив ему возможности даже после смерти занять своё законное, кровью и пережитыми ужасами заслуженное почётное место.

— То, что ты видишь перед собой, Гризельда, — это не Северус. Настоящий Северус никогда бы не позволил себе такого высказывания. По крайней мере, не в текущих обстоятельствах. Характер у него и правда был тяжёлый, но он всегда знал, когда стоит придержать язык.

— А я думала, портреты директоров тем и особенны, — удивилась Марчбэнкс, — что не только имеют полное внешнее сходство с человеком, с которого были написаны, но и копируют склад его характера, манеру говорить и даже способность мыслить.

— Портреты, созданные при жизни, — да, — кивнула Минерва, — но лишь потому, что директора держат их в потайной комнате и обучают их тому, что знают сами. Делятся своими мыслями, опытом, знаниями. Это своего рода долгое наставничество. Связь, которая настраивается годами. Но Северусу в единственный год своего директорства некогда было позировать для портрета. Шла война, Северус пытался выжить, спасал детей и... — стоило добавить «вёл бесконечную холодную войну со мной», но произнести этого вслух она почему-то так и не смогла.

— Этот портрет был нарисован уже после его смерти, — продолжила она, — по настоянию Поттера. Сам художник почти не знал Снейпа, так что работать ему пришлось с немногочисленными колдографиями и нашими воспоминаниями. Но наша память недолговечна и, как оказалось, отлично умеет лгать. Этот портрет мало что знает о том, каким Снейп был на самом деле. Язвительность, преданность Слизерину, так и не реализованные амбиции — это и правда вполне узнаваемые черты его характера, но это ещё не весь Северус... — она отвернулась, внезапно вновь знакомо ощутив то острое разочарование, которое часто испытывала, когда смотрела на этот портрет. — Я пробовала отдать его на реставрацию, надеялась, что они смогут что-то исправить, но толку так и не вышло.

— Что ж, — помолчав немного, сказала Гризельда, — давай тогда хотя бы попробуем исправить то, что можно. Ты поедешь в Стратфорд?

— Утром. Я напишу лорду Арчибальду утром, — пообещала Минерва.

— Отлично, и смотри не вздумай поджать хвост!

Утром, как и обещала, МакГонагалл отправила лорду Арчибальду письмо, но ответа так и не получила ни в тот же день, ни на следующий. И потому в субботу с первой зарёй, предварительно заказав из гостиницы порт-ключ, она сама отправилась в Стратфорд-апон-Эйвон. Порт-ключ доставил её на холм за Стратфордом, и остаток пути она прошла пешком — через мост, мимо старых домов с черепичными крышами, маленькими и аккуратными. Город только начинал просыпаться, и над мутноватыми, спокойными водами реки Эйвон всё ещё висел туман.

Гостиница «Лебедь и Котёл», располагавшаяся на берегу, оказалась очень старой: стены её из тёплого серого камня были увиты плющом, а дымоход, давно почерневший от времени, местами порос мхом. И всё же, несмотря на возраст, всё здесь — от свежевыкрашенных ставень до аккуратной вывески — хранило отпечаток заботливой руки, сдержанности и вкуса. Минерва толкнула дубовую дверь и вошла внутрь. В холле пахло старым деревом, воском и сухими травами. Стены были украшены разноцветными фиалами, стоявшими на полках, древними гравюрами с замысловатыми алхимическими схемами и многочисленными портретами алхимиков и зельеваров. Светильники под потолком горели мягким зелёным светом.

Портье — совсем ещё юный, с россыпью милых веснушек на носу — радостно поприветствовал её улыбкой и, тут же смутившись, протянул заранее приготовленный ключ от номера. Юношу звали Перкинс. Ещё три года назад он учился в Хогвартсе на факультете Хаффлпафф и в целом неплохо преуспевал в трансфигурации. Искренне желая помочь, он предложил Минерве донести её саквояж, но та вежливо отказалась.

Убранство её комнаты, расположенной на втором этаже, к её удивлению, тоже было посвящено зельеварению. На стенах, в простых деревянных рамах, висели старые страницы из книг по алхимии; на каминной полке теснились стеклянные колбы причудливых форм; у окна стоял массивный письменный стол, весь в царапинах и тёмных пятнах от зелий — то ли настоящих, то ли весьма искусно созданных магией. В углу примостился высокий стеллаж с книгами в кожаных переплётах и кресло. На стене, напротив камина, обнаружился ещё один портрет зельевара. На потрескавшейся деревянной раме было крупно, староанглийскими буквами, написано: «Гвидо де Монтанора. 1400-1480. Алхимик и зельевар». Заметив новую постоялицу, портрет окинул Минерву коротким невыразительным взглядом и тут же вновь вернулся к книге, которую читал.

Минерва оставила в кресле свой саквояж и, спустившись вниз, решила сразу, не теряя времени, отправиться в поместье лорда Арчибальда. Но Перкинс уговорил её сначала позавтракать на террасе.

— Оттуда открывается прекрасный вид на реку, — пояснил он. — К тому же на террасе висит картина, которая определённо вам понравится.

— Кстати, о картинах, — сказала Минерва, послушно следуя за Перкинсом через холл. — Я удивлена, что здесь их так много, как и всего, что связано с зельеварением.

— Всё дело в местной легенде, — охотно принялся объяснять юноша. — Возможно, вы не слышали, но Стратфорд с незапамятных времён считается Меккой зельеваров, а всё потому, что в расположенном неподалеку саксонском монастыре хранится знаменитая «Книга Авраама-еврея» — та самая, которую в 1357 году обнаружил Николас Фламель. Говорят, книга показала ему невероятные алхимические схемы, объясняющие мироустройство Вселенной, но он так и не сумел их расшифровать. В течение последующих двадцати лет он приезжал сюда снова и снова, не желая сдаваться, пока однажды ночью, в этой самой гостинице, ему не приснился ангел, научивший его правильно читать книгу. Спустя год Фламель сказочно разбогател, а потом поползли слухи о том, что ему удалось получить Философский камень.

С тех пор зельевары со всего света постоянно приезжают сюда, чтобы попытать счастья с книгой. Кому-то она открывается, кому-то нет. Книгу пытались переписывать, сулили монахам огромные деньги, но никто из них так и не преуспел — одни переписчики теряли зрение, других разбивал артрит, а те, что были молоды и здоровы, вместо алхимических схем рисовали всякую белиберду, — Перкинс сделал предостерегающий жест рукой, указывая Минерве на ступеньки, и тут же добавил: — Что же касается картин, то всему виной увлечение первого хозяина гостиницы. Он был художником и рисовал своих знаменитых постояльцев — так эта традиция и зародилась. После его смерти его сын стал заказывать портреты на стороне, а затем и его сын, и теперь в нашем отеле более ста волшебных портретов зельеваров со всего мира. Некоторые из них всё ещё очень деятельные: постоянно обсуждают книгу, интересуются последними достижениями науки, то и дело ходят друг к другу в гости и даже устраивают алхимические симпозиумы. А некоторые портреты, например, как вот этот, почти всегда спят, а то и вовсе спились от отчаяния.

Минерва мельком взглянула на портрет, на который ей указал портье, и заметила зельевара, сидевшего за столом и дремавшего над початой бутылкой виски.

— А вот и ваш столик, — сказал Перкинс, приоткрывая дверь на террасу.

Терраса, на которую её привёл Перкинс, и правда оказалась удивительно уютной. Солнце только начинало подниматься над Эйвоном, и воздух после недавнего дождя казался свежим и влажным. Плетистые розы обвивали перила, а внизу, по гладкой, ещё не прогретой солнцем воде, бесшумно скользили лебеди. Небольшой столик в уголке был накрыт к завтраку — простой фаянсовый чайник, чашка, кувшин с молоком и тарелка с имбирным печеньем. Сердце Минервы невольно дрогнуло, наполняясь теплотой — мало кто знал о её преданной любви к имбирным тритонам.

Уже опускаясь в кресло, она заметила картину. Теперь она знала, почему портье был так уверен, что ей понравится это место. На стене, в небольшой нише, увитой плетистыми розами, висела картина, на которой был изображён Хогвартс. Над изящными линиями акведука знакомо темнела полоса Запретного леса, башни замка устремлялись высоко вверх, а на крышах теплиц играли золотые блики заходящего солнца. Самого хозяина портрета нигде видно не было, но это и не имело значения. Минерва смотрела на замок, который многие годы был ей домом, и думала о том, как много талантливых зельеваров за свою вековую историю выпустила эта школа. И если она поддастся сейчас, если уступит Министерству, позволив сломать традиции — всему этому придёт конец.

* * *

После завтрака, поблагодарив Перкинса за заботу, Минерва наконец направилась в Гросвенор-холл. Старый тюдоровский особняк, расположенный на шестистах акрах земли, был накрыт таким огромным антиаппарационным барьером, что Минерве пришлось почти тридцать минут добираться до него пешком. Однако по прибытии она обнаружила, что зря проделала весь этот длинный путь, потому что лорда Арчибальда в поместье не оказалось.

— Боюсь, хозяин вернётся лишь ближе к полудню, — с выражением крайнего неудовольствия на лице предупредил высокий худой дворецкий, незаметно подталкивая Минерву назад к двери. Однако, выяснив, что перед ним директор Хогвартса, всё-таки не решился её выставить.

— Я подожду, — с истинно шотландским упрямством проигнорировав и его тон, и его недовольное выражение лица, сказала Минерва.

Но лорд Арчибальд не вернулся ни к полудню, ни к обеду. В малой гостиной, где Минерве пришлось ожидать возвращения хозяина, было абсолютно нечем заняться. Комната, наполненная холодным аскетизмом, казалась мрачной и пустой. Здесь не было картин и маленьких милых безделушек, так часто украшавших гостиные, на рояле не стояло цветов, да что там цветов — здесь не нашлось места даже для книг. Пересмотрев все виды, открывающиеся за окном, Минерва наконец отыскала на каминной полке магловский журнал об охоте и с живейшим интересом прочитала его от корки до корки. В обед Минерве пришлось довольствоваться чаем с бисквитами, да и те появились с большим опозданием — лишь когда дворецкий окончательно уверовал, что голод не заставит её сбежать. И только когда солнце спустилось за горизонт, а в малой гостиной зажгли свечи, лорд Арчибальд наконец соизволил вернуться из своей затяжной поездки.

Почему-то МакГонагалл ожидала, что хозяин дома окажется дряхлым стариком с огромным моноклем в подслеповатом глазу или старинной слуховой трубой, которую он вечно забывает прикладывать к уху — этакий диккенсовский Скрудж, всем недовольный и очень ворчливый. Однако по виду лорд Арчибальд был её ровесником. Высокий, всё ещё подтянутый, с седой, аккуратно подстриженной бородой и с карими, ужасно уставшими глазами. Лицо у него было какое-то каменное — то ли ему так неприятен был её визит, то ли он так привык носить забрало, что забывал снимать его даже во время обычной беседы, но во время их короткого разговора Минерве всё время казалось, что он, как и дворецкий, с трудом сдерживается, чтобы не выставить её за дверь.

— Вы зря прождали столько времени, директор, — сказал он, выслушав её объяснения в мрачном молчании. — Достаточно было обсудить это на заседании Попечительского совета. Я говорил с Кроули несколько дней назад и я с ним согласен. Обществу магов действительно не хватает движения. Магический мир застрял в девятнадцатом веке, погряз в закостенелых традициях, боится и не желает двигаться вперёд. И раз уж рыба всегда гниёт с головы, то и проблему надо решать с основ — с магического образования. Именно школа воспитывает детей как личностей и вкладывает им в головы основы магических правил, которыми они будут руководствоваться всю оставшуюся жизнь. Если не менять образование — не изменится ничего.

Минерва устала, спина её ужасно болела, и мысль о том, что держать её нужно прямо несмотря ни на что, не прибавляла ей сил.

— Возможно, это не то, с чем стоит спешить, — попыталась она возразить лорду Арчибальду, но, кажется, сделала этим только хуже.

— Время бесценно. «Morae mortis similis est»⁽¹⁾, — сказал Гросвенор, внезапно с такой силой сжав зубы, что на скулах у него заиграли желваки. — Иногда, директор, эту фразу нужно воспринимать буквально.

На этом их беседа закончилась. Гостеприимство лорда Арчибальда не распространилось даже на камин, не говоря уже об ужине, и до границы аппарационного барьера Минерве вновь пришлось идти пешком, на этот раз практически в полной темноте. Голодная и измученная, она вернулась в гостиницу ближе к десяти и сразу поднялась к себе в номер.

— Ты не должна так легко сдаваться, — попыталась ободрить её Гризельда Марчбэнкс, когда Минерва, связавшись с ней по каминной сети, рассказала ей о своей неудачной встрече с лордом Арчибальдом. — Нужно попытаться снова. Возможно, у Гросвенора был просто плохой день.

— Это бесполезно, — растроенно возразила Минерва. — Он не пустил меня дальше порога. Что толку долбиться в закрытую дверь? За долгие годы бесед с чиновниками я по одной лишь интонации научилась отличать слово «нет» от «может быть», и в это раз слово «нет» прозвучало очень отчётливо. Так что завтра я возвращаюсь в Хогвартс, Гризельда!

Закончив разговор, Минерва отключила камин и тут же устало опустилась в кресло. От мысли, что все её усилия оказались напрасными, ей сделалось нехорошо. В конце концов, устало подумала она, у неё всё ещё есть прекрасный способ избежать увольнения Помоны — уволиться самой. Она на мгновение даже представила это: пустой кабинет, сложенные в коробку вещи и долгожданная тишина, и никаких больше предписаний, Кроули и бесконечной борьбы. Возможно, по возвращении домой именно так она и сделает.

— Неужели вы и правда вот так просто уедете, Минерва? — сказал за её спиной знакомый голос. — И где же ваше знаменитое гриффиндорское упрямство?

Минерва резко обернулась. На портрете, принадлежащем Гвидо де Монтанора, стоял Северус Снейп. Бледный, худой и такой невероятно живой.

— Все эти высокоморальные рассуждения о «прогрессе» — с горьковатой усмешкой произнёс он, — полнейшая чушь. Истинная причина всегда в личном. Вам ли этого не знать, директор.

1) Morae mortis similis est — «Задержка подобна смерти» (латынь).

Вернуться к тексту

Ночью Минерва спала плохо. Короткий разговор с бог весть откуда взявшимся портретом Северуса Снейпа растревожил её даже сильнее неудачного визита в Гросвенор-холл. Не сказав ей больше ни слова, Снейп ушёл так же внезапно, как и появился, и на пустующем портрете Гвидо де Монтанора тёмный прямоугольник комнаты неожиданно показался Минерве опустевшей могилой. Всё в этом портрете виделось ей невероятным — внезапное появление, яркость красок, так не свойственная старым портретам, и такой до боли знакомый иронично-горьковатый тон. Что это, как ни призрачная иллюзия, неуместная фантазия её воображения, раздавленного постигшей её неудачей? Поддержка, столь необходимая ей в трудную минуту и выдуманная её собственным подсознанием? Ведь именно Снейп был директором Хогвартса в самый сложный для школы момент.

Наутро Минерва проснулась с чёткой уверенностью, что всё это — и излишняя живость портрета, и такие узнаваемые мимические черты, совершенно не свойственные картине, висевшей в её кабинете, — ей просто привиделись, и что усталость, отчаяние и чувство одиночества перед лицом неразрешимой проблемы сыграли с ней злую шутку. Зато теперь она точно знала, кому именно принадлежит пустующий портрет на террасе гостиницы, а значит, рано или поздно ей всё же придётся пойти вниз и с ним поговорить.

Однако, спустившись в холл, Минерва решила сначала расспросить о Снейпе портье, но вместо Перкинса за стойкой администратора обнаружился незнакомый ей рыжеволосый молодой человек.

— Портрет профессора Снейпа? — с лёгким удивлением в голосе переспросил он. — Тот, что висит на террасе? Я не уверен, но кажется, он появился здесь лет десять назад. Тогда я ещё здесь не работал. Его написала местная художница — Арни Гросвенор. Знаменитость... была когда-то, — торопливо поправился портье. — Ходят слухи, что она лишилась рассудка. Может, правда, а может, врут, кто его знает. Сам я с ней никогда не встречался, а местные жители в пабе любят порассказывать всякой ерунды.

Известие о болезни Арни Гросвенор и её таланте художницы заставили Минерву взглянуть на вчерашнее замечание Снейпа совершенно под иным углом. Может, и правда причина отказа кроется в личном?

Она поблагодарила портье и вышла на террасу с твёрдым намерением выяснить всё у самого Снейпа. Однако, на этот раз застав его на картине, она неожиданно растерялась. Каково это — спустя столько лет вновь встретить близкого друга, которого не чаял больше увидеть, того, с кем рассталась врагом, и кому не успела сказать так много важных вещей, которые непременно следовало сказать. Было странно смотреть на высокую худощавую фигуру в чёрной мантии, на бледное лицо Северуса с тёмными живыми глазами, на едва заметную усмешку, так раздражающе знакомо кривящую его губы. Где-то там, за спиной Минервы, сидя за уютными столиками, завтракали постояльцы, звякали чашки, шелестели салфетки, а она смотрела на портрет Снейпа и молчала.

— Вчера, говоря о лорде Арчибальде, ты сказал, что дело всегда в личном, — казалось, её губы и язык сами помимо её воли сложили эти слова, и Минерва тут же почувствовала укол резкого, болезненного разочарования. Она не смогла сказать самого главного, того, что хотела на самом деле. Просто струсила. Не сумела. — Ты говорил об Арни Гросвенор? — вместо этого спросила она.

Лицо Снейпа изменилось лишь на мгновение: что-то на нём промелькнуло, нет, не разочарование, нечто совсем иное, но что именно, Минерва так и не поняла.

— Арни Гросвенор — его дочь, — немного помедлив, произнёс Северус достаточно сдержанно, — и она тяжело больна. Арни была художницей, талантливой художницей. Именно она несколько лет назад написала мой портрет. Но просто быть талантливой ей всегда казалось недостаточным. Она грезила о славе великих мастеров, мечтала разгадать их секреты. Чтобы понять, о чём именно я говорю, вам стоит отыскать самые старые портреты, Минерва. Квинт, Маккой, Джигер, сам Фламель — они совсем другие, уникальные. Говорят, что, пытаясь повторить эту технику, Арни создала нечто сродни множеству крестражей — не для физического бессмертия, как сделал это Волдеморт, а для того чтобы вдохнуть в свои творения истинную жизнь. В результате она раздробила собственную душу на десятки мелких осколков, раздав её своим портретам. Поэтому и сошла с ума. Просто потеряла себя.

— А что ты сам думаешь об этом? — спросила Минерва.

Снейп пожал плечами.

— Тех, кто писал великую музыку или великие картины, часто обвиняли в том, что в обмен на свой талант они продали душу дьяволу. Арни и правда была одержима мыслью оставить свой след в истории, стать той, кто возродит утраченное искусство. Совсем иная форма одержимости бессмертием, если подумать, но суть от этого не меняется, не правда ли, директор? Но дело даже не в этом. В чём бы ни была истинная причина сумасшествия Арни Гросвенор, медики Мунго не могут её вылечить. Лорд Арчибальд считает, что применяемые ими методы крайне консервативны. Не понимая сущности болезни, они не желают экспериментировать и пробовать нечто новое, боясь причинить ещё больший вред. Вот вам и ответ Минерва — дело всегда в личном.

Мрачный и лишённый жизни, накрытый огромным антиаппарационным барьером с запертыми каминами, без книг и картин — Гросвенор-холл внезапно предстал перед глазами Минервы совсем в ином свете. Всё в этом месте — и дом, и сам лорд Арчибальд — было подобно каменной стене, холодной, глухой, с навечно запертыми эмоциями. Оно и понятно: место, где живёт сумасшедшая волшебница, вряд ли может быть пронизано счастьем.

«Возможно, это не то, с чем стоит спешить», — вспомнились Минерве собственные слова. Неудивительно, что после них её практически вышвырнули.

Злость и бессилие, которые лорд Арчибальд копил годами, оказались той самой благодатной почвой, на которую идеально легли слова Кроули. На самом деле Арчибальд был зол не на школу, и даже не на неё, поняла Минерва, а на систему, которая год за годом отказывала его дочери в надежде. Мунго, Хогвартс, Министерство — всё это для него сейчас одна и та же консервативная машина, которая не даёт его дочери шанса. Кроули просто предложил ему способ эту машину сломать. Старый консерватор, который при прочих обстоятельствах наверняка был бы на их стороне, поддержал реформу. Не потому, что поверил Кроули. А потому, что увидел в этом единственно важное для него — пусть призрачный, но всё же шанс для дочери.

* * *

Разговор со Снейпом подействовал на Минерву успокаивающе. В чём-то Северус был бесспорно прав: это не по-гриффиндорски — так просто сдаваться. Нужно отыскать иной, лучший путь и достучаться до лорда Арчибальда. Последовав совету Снейпа, Минерва спустилась в винный погреб, где, по словам портье, висел портрет Финеаса Борна, побывавшего в Стратфорде примерно в те же годы, что и Фламель, и провела пятнадцать минут за интереснейшей беседой о зельях, винах и тайнах, окружавших знаменитую «Книгу Авраама-еврея». Вопреки её некоторым скептическим ожиданиям, Финеас действительно сохранил полноту рассудка, а не казался лишь бледной копией некогда великого человека.

Лефиц, Гарни, Лют — она посетила все портреты, о которых смог вспомнить рыжеволосый портье, имени которого она так и не спросила. Северус был прав: яркие, будто написанные только вчера, они напоминали ей портреты директоров Хогвартса. Они по-прежнему мыслили, спорили, интересовались наукой и политикой и ни капли не поглупели, став картинами. Зато более поздние портреты показались ей пустыми и плоскими. Ни сложных разговоров, ни живости ума, только заученные фразы и жесты — не лучше, чем сэр Кэдоган и его пони. Первый хозяин гостиницы, о котором в день приезда ей рассказал Перкинс, и правда обладал невероятным талантом.

Но что не менее удивительно: самые поздние портреты, судя по датам на рамах, что ей удалось отыскать на разных этажах гостиницы, тоже оказались невероятно живыми. Можно было бы просто приписать это выдающемуся таланту молодой художницы, который иногда так ярко повторяется через несколько поколений, если бы не одно «но». Портреты, даже такие особенные, как портреты директоров Хогвартса, знают только то, что вложили в них обучавшие их директора. Порой они способны узнавать новости из газет, слушать чужие разговоры и анализировать полученную информацию, но они не могут знать того, что знает директор, если он им об этом не расскажет.

Северус Снейп говорил с ней сегодня о крестражах. Гарри рассказал ей о них сразу после войны — это была тайна, которую он доверил только ей. Никто в магическом мире, кроме двух его друзей, Слизнорта и Северуса Снейпа, умершего в Визжащей хижине, не знал, что Волан-де-Морт создал крестражи. Но этот портрет знает, несмотря на то, что был нарисован задолго до того, как сам Снейп узнал правду от Дамблдора. Позже Снейп не мог обучить портрет этому знанию, потому что умер. А дальше в своих рассуждениях Минерва вступала на почву, где каждое новое предположение было фантастичнее предыдущего. Либо Снейп всё ещё жив и сам обучил свой портрет после войны (ведь тело Снейпа так и не нашли), либо портрет по неизвестной причине способен на нечто большее, чем могло бы быть заложено в него при помощи таланта и обычной магии.

Как бы ей ни хотелось верить в обратное, она не думала, что Северус выжил, и даже будь это так, едва ли бы он вернулся в Стратфорд спустя столько лет просто для того, чтобы рассказать своему портрету о крестражах.

Нет, между этим портретом и настоящим Северусом Снейпом существовала какая-то иная, немыслимая, мистическая связь, объединявшая их даже на расстоянии. Минерва могла поклясться, что этот портрет знал, как именно они расстались с настоящим Северусом Снейпом, помнил о том, что она поверила в его предательство, о том, как она швыряла в него проклятия, когда он лишь защищался. Знал, помнил и всё ещё не простил — она прочитала это сегодня в его взгляде, когда ей так и не хватило мужества перед ним извиниться.

За все свои семьдесят с лишним лет Минерва никогда не слышала о такой магии. И всё же ей хватило прозорливости понять, что Фламель, ангел, философский камень, талант к живописи, проснувшийся внезапно у первого хозяина гостиницы, и не менее потрясающий дар Арни Гросвенор, а также её внезапное сумасшествие — всё это звенья одной цепи. И все они ведут к книге.

Оставшуюся часть дня Минерва посвятила тому, чтобы узнать как можно больше о книге. Но первые же её шаги принесли лишь разочарование. Никто — ни в городе, ни в гостинице, ни в местной библиотеке — не знал ничего, кроме старой легенды. Никто не слышал, чтобы хоть кому-то из тех, кто приезжал в монастырь в последние годы, таинственная книга открыла нечто важное. Впрочем, возможно, они просто старались держать это в тайне? После обеда Минерва связалась по каминной сети с Флитвиком, но и он не смог отыскать для неё ничего интересного.

— Не думаю, что ты права, Минерва, — сообщил он ей вечером, когда, устав от бесконечных расспросов и поисков, Минерва со стаканом шотландского виски расположилась в своём номере и вновь связалась с Филиусом через камин. — Я прочитал всё, что нашёл об этой книге в Хогвартской библиотеке. Если она кому-то и открывала свои тайны, то всё это было связано исключительно с зельеварением. Выдержки, которые всё же удалось сделать переписчикам, содержат лишь алхимические таблицы, там нет ничего о необычных связях, портретах или чём-то подобном. Думаю, это ложный путь, и он приведёт тебя в никуда.

На этом они и расстались. Куда и как ей двигаться дальше, Минерва не понимала. Может, она и правда выбрала неверный путь? Однако второй стакан виски придал ей решимости испытать удачу во второй раз. Ей нужен был тот, кто видел книгу своими глазами, но вновь говорить со Снейпом в присутствии посторонних она была не готова.

— Мастер Гвидо, — обратилась она к висевшему на стене портрету, — не могли бы вы пригласить сюда Северуса Снейпа?

Гвидо неохотно оторвал взгляд от книги, которую всё время читал, задумался на мгновение и тут же исчез за краем рамы.

Почему-то Минерва была почти уверена, что Снейп не придёт. Но он всё-таки пришёл, сел в высокое кресло Гвидо де Монтанора, сцепил руки перед собой.

— Итак, вы всё ещё здесь, Минерва, — сказал он негромко, с едва заметной усмешкой. — А значит, ваше гриффиндорское упрямство всё-таки возобладало. Почему-то я не удивлён.

— Северус, что ты знаешь об этих портретах? — спросила его Минерва. — Как Арни удалось сделать их такими живыми? В чём секрет? И как ей удалось нарисовать тебя?

— Возможно, никакого секрета нет, — без всякого выражения ответил Снейп. — Возможно, у неё действительно был талант.

— А как же книга?

— Книга — это всего лишь легенда, Минерва. Дамблдор говорил, что никакие ангелы не помогали Фламелю в его работе, а только ум, долгий труд и капля везения.

— И всё же легенда существует столько веков?

— Людям свойственно верить в сказки, — всё тем же тоном ответил Северус.

— Тогда зачем ты сам приезжал сюда?

— Из чистого любопытства.

— И что же ты увидел?

— Набор цифр, слов, схем — бессмысленных и бесполезных.

Он что-то знал, но не хотел говорить. Минерва на секунду прикрыла глаза, со страхом осознавая, что стены сжимают её со всех сторон, ещё немного — и этот каменный мешок её раздавит. Она не может бороться с этим одна.

— Северус, — сказала она, вложив в его имя всё своё отчаяние, — я не знаю, как решить эту загадку. И я не знаю, как спасти Хогвартс!

Снейп поднялся, посмотрел на неё какое-то время со старого, потемневшего от времени полотна, и негромко сказал:

— Вам не стоит пить в одиночестве, директор.

А затем скрылся за рамой портрета, и Минерва решила, что больше не увидит его сегодня, но он появился вновь спустя всего пару минут с початой бутылкой виски и ещё одним стаканом, которые, по-видимому, позаимствовал у дремавшего в коридоре зельевара.

— Несмотря на слова Дамблдора, — сказал он, вновь усаживаясь в кресло и наполняя свой стакан, — и несмотря на то, что сам я так и не смог прочитать книгу, я не верю в такое странное стечение обстоятельств, Минерва. Слишком многое сошлось в одном месте: необычные портреты, одержимость Арни и древняя книга с легендой о небывалых открытиях. Арни всегда была одержима идеей и стремлением к славе. Её волновали средства, но никогда — последствия. Она всегда считала, что Стонион Вуд, первый хозяин гостиницы, получил свой уникальный талант от книги. А значит, она не могла не попробовать. Возможно, я ничего не увидел в книге, потому что не желал там ничего найти. Желания и страсти Арни могло хватить на десятерых. Вам стоит отправиться в монастырь, Минерва, и самой взглянуть на книгу.

Они ещё какое-то время проговорили о Хогвартсе, об учениках, о том, как выглядит Косой переулок после войны, и голос его теперь звучал сдержанно и спокойно, и постепенно Минерва почувствовала, как сковывающее её напряжение рассеивается и отступает, будто не было всех этих лет, будто он снова в её кабинете и рассказывает ей о гриффиндорцах, нарушавших правила.

— Знаешь, — сказала Минерва, — в чём-то, конечно, Кроули действительно прав, большинству моих преподавателей за шестьдесят, я снова не могу найти учителя защиты от Тёмных искусств, а молодые учителя не желают к нам устраиваться, потому что работа в Хогвартсе не кажется им перспективной. Я смертельно устала и мне давно пора на пенсию. И школе нужен молодой энергичный директор, который будет чтить традиции, соблюдать осторожность, но при этом не будет бояться смотреть в будущее.

Почему-то только сказав это, она наконец поняла, что будет даже рада таким переменам.

Бутылка виски почти опустела, и вечер закончился.

Уже собираясь уходить, Снейп на мгновение остановился и, не глядя на неё, негромко спросил:

— Какой он, мой портрет в Хогвартсе?

Минерва молчала слишком долго, и когда ей самой уже начало казаться, что она так и не ответит, тихо сказала:

— Совершенно пустой. Потому что в нём нет ничего от тебя.

Старый саксонский монастырь, чудом переживший реформацию Тюдоров, высился на скалистом уступе к северу от реки Эйвон. Огромный, сложенный из грубого серого песчаника, с массивными контрфорсами, под большим углом упирающимися в землю, и узкими стрельчатыми окнами, он казался основательным, холодным и негостеприимным — и совершенно не походил на Хогвартс. Внутри было сумрачно, прохладно и тихо. Минерву встретил молчаливый монах в тёмной рясе и без лишних слов провёл её по длинному коридору, выложенному каменными плитами, в комнату, где хранилась книга.

«Книга Авраама-еврея» покоилась на каменном аналое — выщербленном, потемневшем от времени и влажности и украшенном архаичными узорами. В переплёте из тёмной кожи она казалась небольшой и совершенно обычной. И всё же Минерва, видевшая на своём веку немало волшебных книг, знала, что первое впечатление часто бывает обманчивым.

Она провела пальцем по корешку и медленно, затаив дыхание, открыла книгу.

Внутри не было текста. Она знала, что книга непростая, что та не захочет с ней говорить, и всё же оказалась не готова к тому, что увидела. Страницы были испещрены символами — короли и королевы в странных одеяниях, драконы, свернутые в кольца, солнце и луна над чашами, абстрактные геометрические фигуры, вписанные друг в друга. Каждый символ был нарисован с пугающей точностью и в то же время не закончен. Им всем словно не хватало чего-то важного, словно кто-то разделил готовые рисунки на части и раскидал их по страницам. И каждый разделённый рисунок чувствовал боль потери, рвал удерживающие его страницы, метался и жаждал соединиться. Какофония издаваемых ими звуков, их боль и страх на мгновение оглушили Минерву. Она испуганно отпрянула и тут же инстинктивно захлопнула книгу.

— Мерлин всемогущий! — выдохнула она, пытаясь отдышаться. — И как я, по-вашему, должна это читать?

Вторая попытка оказалась ненамного удачнее первой. Минерва понимала, что эти странные, корчащиеся на страницах рисунки — это язык. Они словно пытались ей что-то сказать, тянулись к её пальцам, листавшим страницы, и тут же бросались врассыпную, стоило ей самой потянуться к ним рукой. Выстраивались в линии, путались, словно позабыв правильный порядок, и тут же, расталкивая друг друга, начинали выстраиваться вновь.

Никаких алхимических символов здесь не было, никаких знакомых слов, которые она когда-либо знала. Книга говорила с ней, что-то требовала и сердилась, что её не понимают. И в какой-то момент Минерве показалось, что это и не книга вовсе, а какой-то сломанный, давно забывший, как правильно двигаться, механизм.

Она листала и листала книгу, пока глаза её не начали слезиться, а от шума в ушах не стало тошнить. Спустя час, с дрожью в пальцах и ощущением потери, Минерва вновь захлопнула книгу, чувствуя, что проиграла. Если тут и была отгадка того, что случилось с Арни, она её не нашла. И даже если книга пыталась ей это рассказать — она её не услышала.

Уже собираясь уходить, разочарованная и расстроенная, Минерва, сама не понимая зачем, вдруг достала из кармана палочку и остановилась. Ей показалось, что кто-то тронул её за плечо — мягко, ненавязчиво, с заботой и любовью, подтолкнул назад, заставляя вернуться и словно говоря: «У тебя тоже есть свой талант. Подними палочку — и почини».

И Минерва подняла палочку и открыла книгу.

И вдруг поняла самое важное: эта книга не об алхимии. Она многолика и многогранна, и каждый видит в ней что-то своё. Фламель был силён в алхимии — он увидел в книге инструкции и алхимические символы, которые так искал. Арни мечтала узнать, как создавать невероятные живые портреты — и книга наверняка нарисовала ей подсказку. Сама же Минерва пришла для того, чтобы спасти Хогвартс, который любила, школу, которая была ей домом, и для того, чтобы помочь Арни.

И книга показала ей свой собственный путь к спрятанной внутри тайне — рисунки, ждавшие, что их трансфигурируют, соединив наконец в единое целое, придадут им правильную форму и починят сломанный механизм. И она взмахнула палочкой и начала трансфигурировать.

* * *

Утром следующего дня Минерва пригласила Флитвика в «Лебедь и Котёл» и вместе с ним направилась в Гросвенор-холл. Ей потребовалось немало времени, чтобы рассказать лорду Арчибальду всё, что она узнала от книги, и убедить его позволить Флитвику осмотреть Арни.

Связь. Именно связь с её собственными портретами и сделала Арни безумной.

Молодая художница так жаждала прославиться, так хотела вдохнуть в свои портреты жизнь, что книга её услышала. Но книга не умела создавать жизнь из ничего — и тогда она просто соединила Арни с картинами невидимыми нитями. И теперь Минерва знала: портреты выглядят такими живыми, потому что живут за счёт Арни и её магии.

Со временем эта связь иссушила Арни, постепенно разрушив её рассудок, и все попытки лорда Арчибальда поправить её здоровье были обречены на провал. Стоило Арни отправиться в Мунго — и ей сразу делалось хуже. Связь тянула её обратно, заставляла вновь и вновь возвращаться назад, жаждать соединения со своими творениями. Ещё немного — и эта магия выпила бы её до дна.

Вечером, оставив Арни на попечение Флитвика и спешно прибывшего из Мунго целителя, Минерва вернулась в гостиницу.

Солнце уже опустилось за горизонт, и на квадратные каменные плиты террасы легли длинные тени. Снейп стоял на своей картине, сцепив руки за спиной, и смотрел на реку.

Он ждал её. Он знал, что она придёт.

Что бы Снейп ни сказал ей в их прошлую встречу, он догадывался о связи, дающей ему жизнь. И всё же он вновь в каком-то смысле пожертвовал собой, направив её по верному пути.

— Книга показала мне невидимые нити, что связывают портреты и Арни, — сказала Минерва. — И теперь мы знаем, что единственный способ спасти молодую женщину — разорвать эту связь. Услышав об этой связи, лорд Арчибальд хотел сжечь все портреты, но Флитвику удалось его отговорить: кто знает, как подобный резкий магический разрыв мог бы сказаться на здоровье его дочери. Целители советуют ему делать всё постепенно, шаг за шагом отрезая от Арни один портрет за другим. Но, учитывая, что портретов всего двенадцать, это не займёт много времени.

Минерва говорила и ничего не чувствовала. Казалось, всё внутри неё сковано льдом — огромной ледяной глыбой, придавившей её изнутри так, что ни выдохнуть, ни вздохнуть.

Северус выслушал её молча, кивнул и сказал почти не дрогнувшим голосом:

— Как быстро всё закончится?

— Никто не знает, — ответила Минерва и так сильно сжала ладонь в кулак, что под пальцами выступила кровь. — Я сообщу, когда придёт твоя очередь.

И замолчала, не зная, что ещё сказать.

Они оба знали: разрывая эту связь, она словно убивает его во второй раз.

Повисла тяжкая пауза. Минерва отвернулась, понимая, что пора уходить, сделала шаг, потянулась к ручке двери — и ледяная глыба внутри неё лопнула, словно разрывая её изнутри. И она вернулась.

Она говорила и говорила. О том, как ей жаль, что всё так между ними сложилось. Что все эти годы она не могла простить себя за то, что последнее, что осталось между ними, — это сражение в Большом зале. Что она сожалеет о том, что не верила в его преданность, что усомнилась в его честности, что посмела даже подумать, будто он отвернётся от Хогвартса. Она пыталась сказать, что сейчас чувствует себя ужасно, вновь жертвуя им ради спасения чьей-то жизни. Что ненавидит себя за это. И слёзы душили её, не позволяя поднять на Северуса глаза.

— Я не готова потерять тебя ещё раз, Северус. Ты должен попытаться перебраться в свой портрет в Хогвартсе. Это шанс, который может тебя спасти.

Снейп усмехнулся — грустно, но без злобы — и отрицательно покачал головой.

— Это невозможно, Минерва. Тот портрет уже занят. Там живёт другой... Снейп.

— В том портрете — пустышка, всё равно что нарисованный стул. Хогвартс не принимает его, у него нет связи с замком.

Бледное лицо Снейпа болезненно дернулось.

— Даже если у меня получится перебраться в другой портрет, это ничего не изменит, Минерва. Как только связь Арни оборвётся, я потеряю почти все свои особые свойства. Это просто более медленная агония.

— Нет, — решительно возразила Минерва и вдруг поняла, что права. — Если ты попытаешься, Хогвартс сможет тебя защитить. У Хогвартса есть своя особая магия и особая связь, и он сможет сохранить твою сущность, твою душу и твою память. Так же, как он сохраняет портреты других директоров.

— Я никогда не был настоящим директором Хогвартса, — с невольной горечью в голосе ответил Снейп.

— А вот здесь ты ошибаешься, Северус. Ты всегда был настоящим директором. Ведь именно ты защищал школу и её учеников в самые сложные для Хогвартса времена, и я уверена, что замок об этом не забыл.

День уже клонился к концу, и заседание Попечительского совета, продлившееся без малого три часа, наконец завершилось. Минерва устало опустилась в директорское кресло и под насмешливым взглядом Марчбэнкс налила себе выпить.

— Попечительский совет проголосовал против резких перемен, — сказала она, обращаясь к дожидавшемуся её Флитвику. — Помощь лорда Арчибальда была неоценима. Все согласились, что школа должна меняться, но постепенно. Старые специалисты будут учить молодых, и на днях, в рамках новой реформы, в Хогвартс приедет Лонгботтом, назначенный помощником Спраут.

Она довольно улыбнулась и, впервые за много дней наконец выдохнув, отпила щедрую порцию виски.

— Я навещал Арни Гросвенор в Мунго, — сказал Флитвик. — Она поправляется, уже узнаёт отца и снова пытается рисовать. Правда, теперь это не портреты, а только птицы и драконы.

На портрете, висящим на своём обычном месте, по левую руку от портрета Дамблдора, Снейп отложил в сторону журнал «Вестник зельеварения» и потянулся за чашкой чая.

— Главное, чтобы у мисс Гросвенор теперь не появилось новой навязчивой идеи, — с привычной слегка язвительной интонацией в голосе произнёс он. — Например, научиться превращать своих нарисованных птиц в драконов. Потому что ещё одного запасного портрета у меня нет.

Затем он перевёл взгляд на стакан в руках Минервы и с явным неодобрением добавил:

— В вашем возрасте, директор, вместо виски гораздо уместнее было бы выпить чаю с тритонами.

Минерва сделала ещё один глоток виски и мысленно улыбнулась. Почему-то мысль о том, кто именно в день её приезда в «Лебедь и Котёл» позаботился об имбирных печеньях, только сейчас пришла ей в голову.