Лето нам всё простит (джен)

За окном было... Писатели часто начинают свои произведения с описания обстановки. И это хороший подход, потому что в литературе герой непосредственно связан с природой. Он скорее даже зависим от неё или она отзывается на его эмоции. В реальности человек тоже бывает зависим от среды. Но решись Вера описать произошедший с бабушкой диалог, она бы не смогла вспомнить даже о том, какое стояло время года. Она была сосредоточена только на собственном внутреннем мире и ситуации, которую держать под контролем категорически не могла.

— Она сбивает все вещи на моём столе. Конь, а не кошка, — ворчала Нина Ивановна, поправляя плотную скатерть и возвращая на место тонометр. — Шерсть эта повсюду. А я должна дышать ей. Только от одной избавилась, ты другую приволокла. Откуда такая любовь?

— Я всегда их любила, — сдержанно отозвалась Вера, прижимая к себе кошку.

— Назло мне их тащишь, — не успокаивалась бабушка.

Вера неосознанно крепче сжала пушистое тело, отозвавшееся недовольным мяуканьем. Она любила бабушку, но временами та была невыносима. Зачем бабушка обижает её? Неужели Вера недостаточно хороша для неё? Недостаточно послушна? А может, дело не в ней?

Папа как-то рассказывал Вере про манипуляции: перечислял основные. Среди них она запомнила только «деспота» и «жертву». Первый жесток и агрессивен, пытается всеми управлять и делает всё, чтобы окружающие его люди чувствовали себя жертвами. Второй же играет на жалости и выставляет себя пострадавшей, униженной стороной. Вера тогда сразу подумала о бабушке и не смогла точно сказать, каким манипулятором она была.

Нина Ивановна в равной степени жаловалась своим сёстрам на тяжёлую жизнь и рычала на домашних. Ссоры и крики были неотъемлемой частью жизни их семьи. И если мама с папой ругались и мирились, забыв об обидах, бабушка лелеяла их в своей душе. Она будто питалась негативом и не могла существовать, не прикрикнув на кого-нибудь. Для Нины Ивановны существовало только два мнения: её и неправильное. Доказать ошибочность её мыслей было решительно невозможно. Она сразу обижалась и уходила от разговора, отказываясь даже подумать о том, что может быть неправа.

Справедливая Вера мучилась от такого положения дел, но молчала. Молчание — золото. Так всегда говорила мама. А маму надо слушать. Это буквально вбивала в голову бабушка. С ней нельзя было спорить. И даже опасно.

Вера поняла это, когда у них гостил Ромка. Он часто приходил после школы, пока тётя Лика работала, и в подробностях, с авторскими замечаниями, корча смешные рожицы, рассказывал о прошедшем дне. Даже поход в столовую в его пересказе звучал как былина о похождениях великого богатыря. Рома показывал ей, как писать буквы, чтобы они походили на те, которыми тётя Инга подписывала открытки. Вера ни одним подаркам не радовалась так, как картонкам со смешными акварельными животными, придуманными и изображёнными самой Ингой, и короткими, но милыми поздравлениями, выведенными на обратной стороне. Буквы её ровные, как на подбор, царственные, с затейливыми крючками вызывали у Веры настоящий восторг. Она бы очень хотела, чтобы тётя Инга научила её писать так же красиво, но та появлялась только по праздникам и не задерживалась дольше, чем на пару часов. А потом в квартире перестал появляться и Рома.

Смех. Звон. Оглушающая тишина. Вера не знала, что от тишины могут так сильно болеть уши. Она оцепенела на мгновение, показавшееся вечностью. Безмолвие било её по голове, пока Вера смотрела широко распахнутыми глазами на вазу, валявшуюся у нее под ногами. Точнее то, что от неё осталось. Хрусталь и вправду оказался довольно хрупким материалом. Крошечных осколков его, разлетевшихся по всей комнате, было не сосчитать. Вечерние лучи, словно котята, играючи трогали их своими лапками, создавая причудливые отсветы. Вера думала о том, как это красиво, потому что мозг отказывался думать о том, что будет, когда на шум прибежит бабушка. Страх повязал её по рукам и ногам, казалось, даже дыхание перекрыл. Не было ни слез, ни сожаления, только странное глухое чувство нависшей опасности.

— Вера! Вера, ты не поранилась!?

Это отмер Ромка. Подскочил к ней, схватил за руки, осматривая на наличие порезов, после обхватил ладонями лицо, обеспокоенно всматриваясь ей в глаза. А она бестолково таращилась в ответ, слушая удары собственного сердца, отсчитывавшие, словно таймер, время до их казни. Валялся на полу помятый бумажный самолётик, ставший причиной внезапной смены интерьера. Зачем она только поддалась эмоциям и взялась играть в него прямо в квартире. Вера не винила Рому, смастерившего самолётик и затеявшего игру, потому что он не заставлял её играть с ним. Мама учила, что за свои действия надо отвечать, но Вера боялась услышать приговор, который вынесет судья.

— Вера, что с тобой? — Встряхнул её за плечи Ромка, не дождавшись реакции. — Ответь мне, пожалуйста, — потребовал он, выглядя непривычно испуганно, что несколько отрезвило, только ответить Вера не успела.

— Паршивцы! — Взревела застывшая в дверях бабушка, схватившись за сердце. — Вы что натворили?

Высокая, сухопарая, словно ветка иссохшего дерева, Нина Ивановна устрашающе высилась над ними грозовой тучей. Коротко остриженные и выкрашенные в темный вишневый волосы растрепались, явив миру полностью седые корни. Как она ни молодилась, годы безжалостно брали свое. Взгляд ореховых глаз исподлобья, доставшийся всем её дочерям, пронизывал до костей. Теплый оттенок отдавал жутким холодом, встречаться с которым совершенно не хотелось.

Вера стояла ни жива ни мертва, затаив дыхание. Слёзы уже щипали глаза, как случалось всякий раз, когда бабушка кричала. Мама с папой редко повышали голос, и зачастую только для того, чтобы их было лучше слышно, а не на эмоциях. Тетя Лика тоже кричала и Ромку отчитывала так громко, что стекла звенели. Тетя Инга шутила, что эта черта ей от бабушки досталась, но Лика, как бы злобно ни кричала, никогда не вызывала у нее такого первородного ужаса, как бабушка.

— Курица криволапая! — выплюнула она, стрельнув в неё взглядом. — Вся в отца!

Вера вся сжалась, как лист бумаги, желая стать как можно меньше. Она закусила губу и опустила глаза в пол, скрывая выступившую на глазах влагу. Так и хотелось крикнуть, что нет никого аккуратнее её папы, у которого на чертежах линии тонкие, как паутинки, и ровные, точно не человек делал, но за такой выпад бабушка запросто могла дать ей хорошую оплеуху, и тогда не избежать вечером скандала. И мама опять будет плакать, прячась ночью на балконе за огромными холстами тети Инги, от которых бабушке не удалось избавиться. Каждый год она порывалась выкинуть их, проводя по весне обязательную ревизию балкона, но дедушка всякий раз проявлял неожиданную твердость характера, какую часто Вера наблюдала у мамы, и удивительной красоты и живости пейзажи оставались нетронутыми. Он бы вернул их на стены, где те висели ещё до её рождения, снятые по непонятной причине, но Вера предполагала, что такого бабушка точно не допустит.

— Цветной хрусталь! Семейная реликвия. Ещё от прабабки моей, — искренне сокрушалась Нина Ивановна над осколками, и Вере было безумно совестно и жаль.

— Прости, — выдавила она, осмелившись поднять на бабушку блестящие глаза.

Сожаление скребло внутри своими лапками, тело ощущалось непривычно, словно не принадлежало ей. Горели от стыда щёки.

— Ты хоть знаешь, паршивка, что бы со мной бабка сделала, вытвори я такое, — прорычала Нина Ивановна. — Эта ваза дороже тебя!

— Прости, — вновь пискнула Вера. — Она раньше в шкафу стояла, я не заметила её, — оправдание жалкое, но существенное.

— Ты ещё смеешь препираться.

Вера зажмурилась одновременно с тем, как замахнулась тяжёлая рука. Прозвучал отвратительный хлопок, но позорной пощёчины не последовало, и она позволила себе приоткрыть один глаз. Перед взором оказалась спина Ромки, принявшего удар на себя. Он даже не вздрогнул и едва поморщился, когда из задетого носа стекла струйка крови.

— Бабушка, это я разбил вазу, — звонкий от волнения голос ударил по ушам больнее тишины, и Вера вцепилась ему в руку, собираясь прервать сей несправедливый акт благородства.

«Неправда!» — попыталась вскрикнуть она, но из горла вырвался лишь невнятный хрип.

— Идиот! — рассвирепела бабушка. — Лика, непутёвая девка, совсем тебя распустила!

— Это случайность! Всего лишь ваза! Она не может быть дороже внуков, — бесстрашно выпалил Рома, подписав себе смертный приговор.

— Выродок вроде тебя ничего не стоит.

— А я слышал, что бабушки внуков любят больше детей? — возразил он, явно вторя матери и тете Инге, не раз говорившим такое Нине Ивановне.

— Ты ещё смеешь меня попрекать, ублюдок малолетний!

Вера невольно отшатнулась, плюхнувшись попой на ковёр, когда бабушка с неожиданной для её телосложения силой и резвостью схватила Рому за шкирку и опрокинула животом на кровать. Рядом упала сдёрнутая с него футболка.

— Мать не научила, как со старшими разговаривать, значит, научу я.

Ремень. Обычный кожаный ремень не то её отца, не то деда, может, вообще от маминой сумочки. Он висел на ручке шкафа, сколько Вера себя помнила, и никогда не привлекал её внимания. Но свист, с которым он рассек воздух, и последовавший за ним вскрик брата навсегда отпечатались у неё в голове, нередко преследуя в кошмарах. Подружки её боялись темноты и монстров под кроватью, а она своей бабушки, которая, озверев, могла вломиться в комнату наперевес с ремнём.

Кожаная полоска оставляла за собой отвратительные красные следы, становившиеся всё ярче, а крики Ромки всё громче. Вера, не обращая внимания на осколки, впившиеся в ладони, забилась в угол у комода, не смея отвести глаз. Слёзы прочертили дорожки на щеках. Её трясло в тихой истерике.

«Хватит! Прекрати! Это я! Это была я!» — стоял в голове собственный крик, который отказывался издавать отнявшийся язык.

Вера взглянула на бабушку и дёрнулась назад, приложившись затылком о стену. Нины Ивановны не было. Костлявый монстр с её лицом страшно скалил зубы и с садистским удовольствием наносил удар за ударом. Монстру нравились страдания. Он наслаждался ими.

Рома уже не кричал, только мычал, прикусив собственный кулак. Вера смотрела на его искривленное болью лицо, зажмуренные глаза, светлые пряди отросшей чёлки, прилипшие к потному лбу, и эфемерные когтистые лапы рвали её душу. Живое, мягкое, безвинное нутро прочертили глубокие рваные борозды, из них сочилась алая кровь. Его ранили физически, она получала увечья душевные. Ошмётки, словно от мясного куска, разорванного безумным хищником, летели во все стороны, оставляя у неё в груди зияющую дыру. Душу вырвали, выбросили, растоптали. Жалкий отросток остался на его месте.

Рома не сдержал вскрика от очередного удара, и когти пронзили её сердце, выбив из груди весь воздух. Она захлебнулась слезами, словно нырнула под воду, забыв задержать дыхание, а после резко вынырнула. Кислород хлынул в лёгкие, отчаянный крик, сидевший в ней, вышел наружу. Вера истошно закричала, не слыша саму себя, точно её резали на живую, и бросилась наперерез бабушке, закрыв Ромку. Кончик ремня успел ужалить по руке, оставив красный след, но за душевными терзаниями она даже не заметила этого.

— Хватит! — в истерике закричала она, вскочив перед Ниной Ивановной. — Прекрати!

— Что здесь... — Федор Алексеевич не договорил, влетев в комнату прямо в пальто. — Господи помилуй, что случилось?

— Дедушка, это я, — зарыдала Вера, буквально повиснув на нём. — Это я виновата-а-а!

— Заткнись, глупая, — глухо осадил Рома и, зашипев от боли, уронил голову на кровать.

Федор Алексеевич, инстинктивно взяв на руки и прижав к груди что-то безостановочно бормотавшую внучку, ещё долгую минуту молчал, не то лишившись дара речи, не то осознавая произошедшее. Отличавшийся добродушным и спокойным, как у удава, нравом, в это мгновение в нём проснулся волк, защитник стаи. Вера, спрятавшая лицо у него на груди, отчётливо почувствовала вибрацию грудной клетки, когда дедушка гортанно прорычал:

— Ты что натворила!? Совсем ополоумела, Нинка!

Он вырвал у нее из руки ремень, швырнув куда-то в коридор.

— Он разбил семейную реликвию, — рявкнула на мужа Нина Ивановна, ничуть не смутившись.

— Да черт бы с этой вазой. Зачем ребенка калечить?

— Затем, что он уже сейчас показывает свое неуважение, дерзит. А что дальше? Ты мне в свое время не разрешал хорошенько всыпать дочерям, и посмотри теперь, кем они выросли!

— Твой поганый характер ни один ремень не исправит. Узнай я о нём до свадьбы, никогда бы не женился.

Следующее, что помнила Вера, как сидела, утрамбовавшись в узкое пространство, образованное пухлой ручкой дивана, не позволявшей придвинуть его вплотную к стене, и утирала забинтованными руками безостановочно лившиеся из глаз слёзы. Ромка, лежавший на этом самом диване, безуспешно пытался дотянуться до неё. Она сохраняла пугающее безмолвие, ставшее самым громким криком её жестоко умерщвленной души. Вера чувствовала, что должна извиниться перед Ромой, перед тётей Ликой, чей крик сотрясал стены квартиры, но не могла выдавить из себя и звука. Её душили стыд и страх. Из-за её оплошности у брата спина напоминала закатное небо: розовое с ярко-красными вкраплениями; непривычно злой папа, буквально пышущий яростью, заливал перекисью сбитые о стену костяшки руки, которую ударил, явно представляя лицо тёщи; пил «Корвалол» дедушка, пока бабушка невозмутимо сметала в совок осколки побитых ими в ссоре тарелок; тётя Лика, давясь словами и уже срываясь на хрип, кричала на младшую сестру, замершую перед ней. Вера одной своей глупостью рассорила всю семью.

— Рада! Одумайся, — бесновалась Лика, чей пучок терял шпильки и залаченные для выступления русые волосы, сосульками падавшие на лицо, — посмотри, что она творит с детьми! Ты считаешь, это нормально? А в следующий раз маменька всыплет твоей Верочке. Тоже молчать будешь?

Ореховые глаза Рады, до этого сверлившие точку на лбу сестры, опасно блеснули, встретившись с такими же горящими Лики. Она шагнула к ней, цепко схватив за рубашку на груди, и потянула к себе, подрагивая от переполнившей её ярости. Излишняя эмоциональность была неотъемлемой чертой всего семейства Лебедь, которую одни выплескивали по поводу и без, а другие копили в себе, пока элементарно не лопались, как шарики, перекачанные воздухом. Раду мутило от одной мысли о том, что мама посмеет ударить Веру. Её нежного и хрупкого мышонка, вынужденного жить под постоянным гнётом, потому что сама Рада не могла и слова против сказать собственной матери. В ней говорило не уважение или страх, а тупая покорность, выдрессированная Ниной Ивановной. Она невольно подумала об Инге. Рука автоматически разжалась, и её окутало привычное бессилие. Раде не хватит смелости и сил, чтобы взбунтоваться подобно старшим сестрам. Она верная собачка мамы, которая подарила ей жизнь, достойное воспитание и любовь. Рада подаёт голос только по команде.

— Я заберу дочь и подам на развод! — прогремел из ванной Максим.

— И куда ты пойдешь, шавка бездомная, — насмешливо отозвалась Нина Ивановна, прерванная оглушительным грохотом, с которым кулак Федора Алексеевича ударился о поверхность стола. — В одну из своих недоделанных халуп?

— Замолчи, карга старая!

— Как ты меня назвал?

— Мама! Ещё хоть слово, и я точно тресну тебя этим же ремнем! — взревела Лика.

— Лика, — осадила Рада не потому, что была несогласна, а от чудовищной усталости.

— Не тебе меня затыкать! Дура, да ты же кукла безвольная. Я не пойму, тебе нравится быть её послушной собакой? Приятно слушать оскорбления, постоянные недовольства и упрёки. Пожалей мужа. Мне бы твоего Максима. Это же как надо любить, чтобы выносить это всё!

Рада не отреагировала должным образом ни на одну реплику. Просто стояла и смотрела, как бесится её сестра, умудряясь при этом одним взглядом передать и свое искреннее сожаление, и душевную боль, тоже терзавшую её, и непоколебимую решительность, в чем бы она ни была. Лике было не сломить ее молчаливого настроя. А потом она и вовсе неожиданно подалась к сестре, порывисто прижала к себе, чмокнув в макушку. В действиях её читалось отчаянье, но Лика ничего больше не сказала. Схватила Ромку за руку и хлопнула дверью.

Вера так и не смогла раскрыть ей правды, что медленно съедала её. Она вообще ближайшую неделю молчала, прибавив родителям седых волос. Рома больше не появлялся у них, а Вера больше не искала с ним встреч, уверенная, что не сможет навредить, если будет некому.

— Вера, чтобы, когда я вернулась, в доме не было никаких кошек! — приказала Нина Ивановна, накинув на плечо сумочку. — Иначе я выброшу её прямо из окна.

— Да, бабушка, — покорно кивнула она, уверенная в том, что пощады ждать не придется.

Хлопнула входная дверь, мяукнула Мурка, как успела окрестить кошку Вера. Она подобрала ее на улице всего пару дней назад и уже успела привязаться, чтобы так просто вернуть обратно. Близких друзей, которых можно попросить приютить животное, у нее не имелось. Бесновавшиеся мысли бились о черепную коробку, как птицы о стекло, и падали замертво, не давая родиться какому-либо здравому плану действий. Паника ворочалась глубоко внутри, недовольно бурлила, но тоже не способствовала разрешению ситуации.

— Если я спрячу тебя на балконе, ты сможешь вести себя тихо? — поинтересовалась она у Мурки, ожидаемо не получив ответа.

Пятнистая, словно палитра, белая в основе своей кошка смотрела на неё удивительно умными для животного желтыми глазами, жутко напоминая своего предшественника, который, к сожалению, даже именем обзавестись не успел.

Вера притащила беззубый и блохастый комок в самый разгар зимы, отказавшись оставлять тот умирать на морозе. Бабушка выказала недовольство, явно забыв, что упорство в их семье передавалось на генетическом уровне. Вера не спорила. Не кричала, подобно тете Лике, но и не позволяла бабушке помыкать собой, как мама. Ей понравилась позиция тети Инги, приехавшей на праздники и в одном из разговоров обронившей: «Быть хорошей не значит удобной. Иногда надо настоять, чтобы добиться правды, а иногда уступить». Она не могла позволить умереть беззащитному котенку. Это была ее правда, ради которой пришлось настоять. Нина Ивановна же отступила, что Вера преждевременно записала в список своих маленьких побед. Стоило кончиться каникулам, а ей оставить свой пост, как бабушка выволокла коробку с котёнком на улицу. По возвращении из школы Вера обнаружила только чёрное бездыханное тельце, придушенное, очевидно, дворовой собакой.

Она молчала следующие несколько месяцев. Скорбела.

Телефон в комнате пиликнул, сообщая о пришедшем уведомлении, и Вера автоматически проверила сообщения. Тётя Инга опубликовала фото на остановке с покосившейся табличкой «Берёзовая», и одна из мыслей проворно вылетела во внезапно открывшуюся форточку. Она не думала о том, насколько ее поступок разумный или правильный. Её целью было спасти Мурку. В маленький чемоданчик, оставшийся ещё со времён занятий тёти Лики танцами, который Вера отыскала в старом серванте, полетели нижнее бельё, футболки, шорты, пара тёплых кофт, пакет кошачьего корма, купленный на сдачу с обедов, любимая игрушка и мелочёвка вроде расчёски и зубной щётки. В её рюкзачке поместилась покладистая Мурка, телефон с наушниками и зарядкой во внутреннем кармане, бутылкой воды в боковом и несколькими бутербродами в кармане внешнем. На столе Вера оставила записку, которую старательно выводила целый час: «Я уехала в деревню, не волнуйтесь».

На спине жёлтый рюкзачок, откуда выглядывала кошка, в руке чемоданчик, на голове белая панамка. Вот и весь багаж, с которым Вера успешно села в автобус, помчавший её в «Берёзовую».