Языковой барьер (гет)

На следующее утро Герман Сергеевич за столом выглядел ещё более хмурым и замкнутым, чем обычно. Сон про Валькирию оставил глубокий след, и мужчина по своей старой привычке поспешил спрятаться за привычной бронёй из правил и менторского тона.

Как только Ира поставила перед ним тарелку с завтраком, он демонстративно отодвинул её на самый край, водрузив в центр стола чистый лист бумаги.

— Селезнёва, — его голос после бессонной ночи звучал сухо и глухо. — Твой вчерашний перформанс с «ту ти ту ту» показал, что твой английский находится где-то на уровне наскальной живописи. Раз уж ты живёшь в моём до́ме, я не потерплю этого лингвистического позора.

Ира внутренне подобралась, готовая к очередному раунду придирок.— С сегодняшнего дня в твои обязанности добавляется интеллектуальная нагрузка, — чеканя каждое слово, произнёс Замескин. — Вот список. Ровно тридцать новых слов на сегодня. К вечеру ты должна не просто знать их перевод, а без запинки использовать в контексте.

Он протянул ей листок, исписанный его жёстким, размашистым почерком. Ира бегло глянула на колонку слов: большинство из них были связаны с кулинарией, тканями и бытовой техникой. Видимо, «немец» решил подойти к её обучению с чисто практической стороны.

— И это ещё не всё, — Герман поднялся из-за стола, поправляя воротник рубашки. — Специфика твоего восприятия такова, что сухие правила в тебя не лезут. Будем заходить с другой стороны. На моём ноутбуке в гостиной открыта папка с аудиофайлами. Там британский рок и старая классика. Днём включаешь на полную мощность и слушаешь. Пытайся разобрать слова на слух. Вечером устрою аудиодиктант. Вопросы есть?

— А если я не успею убраться из-за ваших песен? — с лёгким вызовом спросила Ира, хотя внутри у неё шевельнулось странное чувство. Он ведь мог просто игнорировать её, но почему-то решил учить.

— Плохой тайм-менеджмент — это твои проблемы, Селезнёва, — отрезал Герман Сергеевич, на секунду явив миру свою эталонную «козью морду». — Начинай выполнять.

Когда за ним захлопнулась входная дверь, Ира осталась одна на просторной кухне. Она включила ноутбук в гостиной, как он и велел. Из колонок полился красивый, хрипловатый голос вокалиста какой-то старой британской группы под аккомпанемент акустической гитары. Текст песни был меланхоличным, но на удивление понятным.

Девушка взяла в руки швабру и, подпевая первому куплету, принялась за уборку, краем глаза косясь на листок с тридцатью словами. Впервые за долгое время английский язык не вызывал у неё желания забиться в угол.

На улице стояло удушающе жаркое, маревое питерское лето. Город буквально плавился под палящим солнцем, асфальт дымился, а воздух был таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом. От этой безумной жары дурели даже птицы — они растерянно бродили по раскалённой проезжей части, потеряв всякие ориентиры.

Ира шла из супермаркета, натянув наушники. В ушах на полную мощность надрывно гремела Evanescence — «Bring Me to Life». Девушка ритмично шагала, мысленно прокручивая в голове те самые тридцать новых английских слов, когда сквозь тяжёлые гитарные риффы и вокал Эми Ли до её слуха донёсся оглушительный, пронзительный визг тормозов.

Она резко вскинула голову. Прямо посреди дороги отечественная легковушка по касательной зацепила крупную морскую чайку, выкатившуюся наперерез потоку машин. Птица отлетела на разделительную полосу, беспомощно забив крылом по раскалённому асфальту.

Детдомовское прошлое не оставило Ире времени на раздумья. В её мире, если ты не поможешь слабому, его просто раздавят. Пакеты с продуктами с глухим стуком повалились на тротуар, из порвавшегося пластика покатились круглые, ярко-рыжие апельсины.

Абсолютно наплевав на правила дорожного движения, Ира рванула прямо на проезжую часть.Ей бешено сигналили, водители крутили пальцами у виска, трёхэтажный мат нёсся из всех открытых окон, но она не слышала ничего. Девушка упала на колени перед раненой птицей, бережно, но крепко перехватила её крылья полотенцем и прижала к себе. Чайка отчаянно щёлкала мощным клювом, но Ира уже лихорадочно вбивала в поисковик телефона: «ветеринарная клиника орнитолог специалист по птицам».

Ближайшая нашлась на другом конце города. Не думая о деньгах и времени, Ира бросилась к автобусной остановке. Плеер в телефоне продолжал крутить трек по кругу, пожирая проценты зарядки. Пока она тряслась в душном автобусе, пока сидела в бесконечной, изматывающей очереди среди испуганных шиншилл и лающих шпицев, экран её смартфона моргнул напоследок и окончательно погас. Телефон разрядился.

* * *

Герман Сергеевич вернулся домой ровно в 17:00. В квартире царила звенящая, душная пустота. Никакого запаха ужина, никакого звука швабры, а на ноутбуке в гостиной сиротливо замер на паузе плеер. Замескин нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается глухое раздражение пополам с непонятной тревогой. Селезнёва не пришла вовремя. Не позвонила.

Он вышел на улицу, решив пройтись до ближайшего магазина, куда обычно отправлял её за покупками.

На подходе к перекрёстку его взгляд замер. На сером раскалённом асфальте у обочины лежал разорванный пластик, а вокруг живописно раскатились пыльные, подсохшие на солнце апельсины. Сегодня утром Ира жевала один такой прямо на кухне. Герман ещё недовольно буркнул, что сейчас абсолютно не сезон для цитрусовых, а она лишь задорно отмахнулась: «А я их всегда люблю, Герман Сергеевич. Они солнце напоминают».

Эта вещь принадлежала ей.

В ту же секунду в голове Германа будто взорвалась граната. Пространство вокруг поплыло, а перед глазами страшным, рваным монтажом пронеслись картины из прошлого. Скорая. Носилки. Не уследил. Не сберег. Снова.

Голову пронзила невыносимая, ослепляющая боль, а в спину, чуть ниже лопаток, ударил такой мощный, железный спазм от старого осколочного перелома, что мужчина покачнулся, вынужденный опереться рукой о холодную стену павильона. Дыхание перехватило.

— Мужчина, вам плохо? — сиплый голос продавщицы мороженого из ларька выдернул его из пучины паники. Женщина сочувственно смотрела на его бледное, осунувшееся лицо. — Да жара сегодня страшная... Вот тут полчаса назад девчонка одна тоже, видать, перегрелась. Дурная какая-то! Бросила сумки, под колёса прыгнула, чтоб птицу гадкую спасти. Схватила эту чайку в охапку и упылила на автобусе. Живая-живая, не переживайте, уехала куда-то.

Сердце Германа сделало бешеный кувырок и наконец встало на место. Живая.

Стиснув зубы от неутихающей боли, Герман вытащил из кармана мобильный. Пальцы едва слушались, когда он вбивал в поиск круглосуточные ветклиники Питера, где принимают дежурные орнитологи. Таких мест в городе нашлось всего два.

Через сорок минут его чёрная машина с визгом затормозила у крыльца ветеринарной лечебницы на окраине. Герман Сергеевич, тяжело припадая на левую ногу из-за спазма, толкнул стеклянную дверь и вошёл в прохладный холл.

* * *

Дверь кабинета орнитолога тихо скрипнула, и Ира наконец вышла в прохладный холл. Она бережно, как самое хрупкое сокровище, прижимала к груди крупную чайку. Птица с наложенной на крыло белоснежной лангеткой уже немного успокоилась и только испуганно крутила головой.Ира сделала всего два шага по кафельному полу и замерла, едва не выронив своего пернатого пациента.

Прямо перед ней, тяжело привалившись плечом к стене, стоял Герман Сергеевич. На его бледном, осунувшемся лице ходили желваки, а взор зелёных глаз был настолько давящим и свинцовым, словно на Ирину разом обрушился весь академический англо-английский словарь. От его привычной выправки не осталось и следа — мужчина едва заметно морщился, сдерживая дикий спазм в пояснице.

— What the hell, Selezneva?! — на безупречном, яростном английском буквально гаркнул Герман, заставив вздрогнуть всех немногочисленных посетителей.Но сдерживать эмоции на чужом языке у него уже не было сил. Он тут же сорвался, резко переходя на хриплый, злой русский:— Где твой телефон?

Ира невольно сделала шаг назад, сильнее прижимая к себе чайку. Внутри привычно шевельнулся детский страх перед наказанием, но, взглянув в его лицо, она вдруг осеклась. Из-под маски сурового «Инквизитора» на неё смотрел человек, которого только что протащило через персональный ад. Его руки, сжимающие ключи от машины, мелко дрожали.

— Он... он разрядился, Герман Сергеевич, — тихо, почти оправдываясь, ответила девушка. — Я не заметила, пока в автобусе ехала. Чайку машиной задело, понимаете? Если бы я её там оставила, её бы раскатали...

Замескин закрыл глаза и сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять бешеный стук сердца и укротить боль в позвоночнике. Живая. Перед ним стояла глупая, чумазая, живая Селезнёва с перебинтованной птицей. Сцена из кошмара, преследовавшая его последние четыре года, наконец-то рассеялась.

Мужчина медленно открыл глаза. Его взгляд немного смягчился, хотя «козья морда» всё ещё держалась на честном слове.

— Тридцать слов, Селезнёва, — глухо произнёс он, делая шаг к выходу и кивком головы приказывая ей следовать за ним. — Ты должна мне тридцать слов, идеальный аудиодиктант и килограмм апельсинов взамен тех, что сейчас сохнут на асфальте у магазина. Иди к машине. И не вздумай испачкать мне салон своим чудищем.

— Девушка, постойте! — из кабинета ветеринара выбежал молодой санитар в зелёном хирургическом костюме.

В руках он бережно нёс большую, явно видавшую виды пластиковую кошачью переноску. У неё была сломана одна защёлка на дверце и глубоко поцарапан бок, но со своей задачей она бы точно справилась.

— Возьмите, — санитар протянул Ире этот пластиковый домик. — Нам её всё равно списали, а вам же неудобно птицу на весу нести. Да и где она жить у вас будет, пока крыло заживает? Ей сейчас покой нужен, чтобы лангетку не сбила.

Ира благодарно улыбнулась, аккуратно усадила притихшую чайку внутрь и защёлкнула уцелевший замок. Конструкция оказалась тяжелой. Девушка подхватила её обеими руками, чувствуя, как пластиковая ручка врезается в ладони.

Герман Сергеевич, уже дошедший до выхода из клиники, остановился и обернулся. Его «козья морда» при виде огромной, грязной кошачьей клетки в руках бывшей студентки на секунду выдала целую гамму эмоций — от глубокого эстетического шока до тотального смирения со своей тяжёлой судьбой.

Он молча вернулся назад, бесцеремонно забрал тяжёлую переноску из ладоней Иры одной рукой, хоть спину тут же пронзило острой, горячей иглой боли, и сухо бросил:

— Шевелись, Селезнёва. Автобус до нашего района уже уехал, а у меня нет никакого желания ночевать в этой ветеринарной глуши.

Они вышли на улицу, где удушающая дневная жара наконец-то начала уступать место вечерней прохладе. У Иры внутри всё ещё дрожало от пережитого страха и недавнего яростного крика Германа, но когда она увидела, как бережно, стараясь лишний раз не трясти, «Инквизитор» несёт потрёпанную пластиковую коробку с чайкой, на душе у неё впервые за весь день стало по-настоящему спокойно.