Город на границе (гет)

Несколько долгих минут никто не двигался и не произносил ни слова. Только потрескивали дрова в печи да глухо ухал ветер за ставнями. Клайв медленно разжал пальцы, отпуская плечи незнакомца, — руки затекли от напряжения, с которым он держал его все это время, и он неловко потряс кистью, разгоняя кровь.

Мари вымыла руки в тазу с остатками карболового раствора и устало провела тыльной стороной ладони по лбу, размазывая капельку пота у виска. Только сейчас, когда самое страшное осталось позади, стало заметно, как дрожат ее пальцы — не от страха, а от долгого, выматывающего напряжения, что держало все тело собранным, как струна, последний час.

— Спасибо, джентльмены. Без вас двоих я бы с этим не справилась, —

тихо произнесла она, вытирая руки чистым полотенцем.

— Да будет Вам, док, — отозвался Джек, впервые за вечер убрав ладонь с рукояти Кольта и потерев занемевшую шею.

Раненого укрыли прямо на широком деревянном столе, подстелив снизу сухую байку и бережно закутав сверху в два тяжелых шерстяных одеяла. Печь в углу раскочегарили сильнее — от раскаленного чугуна шло спасительное, сухое тепло, разгонявшее морозный дух, всё же проникавший сквозь щели деревянных ставень.

​ Около двух часов ночи незнакомец зашевелился. ​Его дыхание, до этого почти неощутимое, стало частым и рваным. Голова бессильно дернулась на валике, а пальцы с запекшейся грязью под ногтями судорожно сжались, будто всё ещё пытались удержать поводья или выскользающую рукоять оружия. Мари мгновенно оказалась рядом. Взяв с подноса керосиновую лампу, она чуть прикрутила фитиль, чтобы резкий свет не обжег глаза больного, и приложила пальцы к его запястью.

​—Он смотрит,— тихо бросил Клайв, сделав шаг от окна.

Незнакомец действительно приоткрыл веки. Взгляд его, мутный, расфокусированный и затянутый дымкой лихорадки, хаотично метался по бревенчатому потолку, останавливаясь то на резных стропилах, то на тёмном силуэте Мари. В его глазах не было осознания — только дикий, животный страх человека, который всё ещё бежит от погони сквозь ледяную степь.

​ — Эй, парень... — осторожно начал Джек, подступив ближе и нависнув над столом. — Ты меня слышишь? Кто тебя так?..

​Из ссохнувшихся, растрескавшихся губ незнакомца вырвалось лишь тяжелое, сиплое клекотание. Он попытался податься вперед, но Мари ладонью мягко, но уверенно прижала его за здоровое плечо обратно к столу:

​— Не дергайтесь. Вы в лазарете Бордертауна. Рана зашита, пуля извлечена.

​Парень едва слышно простонал,сглотнул и выдохнул сквозь зубы пару рваных, бессвязных звуков — то ли своё имя, то ли чужое,а возможно, обрывок ругательства, которое потонуло в новом порыве ветра, ударившего в крышу лазарета. Взгляд его закатился, веки снова тяжелели, и он бессильно обмяк на подушках, окончательно погружаясь в глубокое, тяжелое небытие. Мари осторожно смочила ему губы влажным уголкам холщовой салфетки.

​ — Это естественно, — тихо произнесла она, обращаясь к мужчинам и поправляя одеяло у подбородка раненого. — Эфир отходит, начинается естественная реакция на травму и переохлаждение. До утра он вряд ли скажет хоть одно связное слово. Если вообще доживет до рассвета.

​ — Доживет, — сухо отозвался Креддок, переводя взгляд с бледного лица незнакомца на кожаный тубус, так и лежавший на краю соседнего столика.

Убедившись, что дыхание раненого стало ровным, Мари устало вздохнула и сняла окровавленный фартук. Затянувшийся вечер и тяжелая операция совсем лишили ее сил. Идти к себе домой сквозь беснующийся за окном буран действительно не имело смысла, да и будь на улице хоть ясная, звёздная тишина, Мари все равно не оставила бы раненого одного в эту ночь.

​Она налила себе из пузатого чайника чашку горячего травяного отвара, достала из шкафчика небольшую галету и ушла за плотную тканевую ширму в углу кабинета, где стояла небольшая кушетка для отдыха.

​— Если его состояние изменится, сразу зовите меня, — тихо попросила она, задергивая занавесь. — До утра ему нужен полный покой и тепло.

​ — Отдыхайте, Мари. Мы здесь, — мягко отозвался Клайв.

​Когда шаги Мари затихли и за ширмой воцарилась тишина, в основном кабинете лазарета осталось лишь мерное пощелкивание дров в печи и глухой, тоскливый гул метели, бьющей в занесенные снегом ставни.

​Креддок неспешно подошел к аптекарскому столику. Его взгляд зацепился за кожаный тубус, сброшенный с плеча раненого перед операцией. Пропитанная морозом кожа успела оттаять в тепле печи, а глухая сургучовая печать на кожаном ремешке тускло поблескивала в свете керосиновой лампы. Джек протянул руку и взял тубус. Тяжелый, сработанный из добротной воловьей кожи, он ощущался неожиданно весомым. Маршал приподнял его к свету, рассматривая оттиск печати.

​ — Креддок, — спокойный, но предостерегающий голос Клайва прорезал тишину. Капрал стоял у окна, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за действиями американца.

— Лазарет находится на канадской территории. И по закону Её Величества мы не имеем права вскрывать личные вещи человека без официального ордера или его личного согласия.

​Джек едва заметно усмехнулся, не выпуская тубус из рук:

​ — Я помню географию, Беннетт. И знаю, что твоя половина улицы заканчивается ровно за той дверью. Но давай смотреть на вещи трезво: парень приполз к нам скорее всего с той стороны границы, со свежей пулей в спине.

​ Он повернул тубус, показывая Клайву затертые края и характерный штамп:

​— За простыми бродягами не устраивают охоту в буран. За время нашей работы здесь мы с тобой видовали всякое, Клайв. И если в этом тубусе лежит то, из-за чего в наш город сейчас могут прийти проблемы, я предпочитаю знать об этом заранее, а не когда к нам в дверь начнут палить из винтовок.

​Клайв молчал несколько секунд.Как канадский полицейский, он был обязан соблюдать каждую букву инструкции. Но как опытный законник, прослуживший на пограничье не один год, Беннетт прекрасно понимал рациональность слов Джека. Пограничные городки не прощали беспечности. Здесь, на стыке двух территорий, закон существовал скорее на бумаге, чем в реальности — граница была слишком удобной лазейкой для тех, кто бежал от суда по одну сторону и полагал, что с другой стороны его никто искать не станет. Крутые нравом старатели, беглые преступники, охотники за чужой удачей — Бордертаун и соседние городки повидали всякий сброд, и куда чаще, чем хотелось бы, правым оказывался не тот, кто прав по закону, а тот, кто оказывался быстрее и хитрее противника.

​ — Если там личные бумаги или деньги — мы запечатаем его обратно, — добавил Джек уже мягче, встретившись взглядом с Беннеттом.

​ Клайв медленно перевел взгляд на ширму, за которой отдыхала Мари, затем на раненого на столе, и наконец коротко, едва заметно кивнул:

​— Хорошо. Но открываем аккуратно.

​ Джек кивнул и достал из кармана складной ножик и кончиком лезвия поддел сургучовую печать. Лезвие блеснуло в свете лампы, когда он аккуратно, без резких движений, поддел им застывший сургуч — Джек работал медленно, почти бережно, будто боялся повредить то, что находилось внутри.

Печать треснула не сразу — сначала глухо хрустнула, надломившись по краю, а затем с сухим, отчетливым щелчком разломилась пополам, и половинки со стуком упали на стол. Джек аккуратно вытянул из тубуса тугой свиток плотной, пожелтевшей от сырости бумаги, перетянутый бечевой.

Клайв невольно подался ближе, вытягивая шею, чтобы лучше видеть. В печи громко треснуло полено, рассыпав сноп искр — оба мужчины на миг вздрогнули, будто звук донесся откуда-то извне, а не из угла комнаты, где горел огонь.

Развернув свиток на краю стола прямо под желтым кругом керосиновой лампы, Креддок бегло пробежал глазами по строчкам. Спустя пару секунд его пальцы сжались на краях документа чуть сильнее, а брови сошлись к переносице.

​Клайв наклонился ещё ниже, вчитываясь в каллиграфический почерк, официальные печати горного ведомства территории Монтана и чертеж-схему, отчерченную тушью внизу листа.

​— Чёрт меня дери... — тихо, почти шёпотом выдавил Джек. — Так эти слухи из предгорий... это была не брехня пьяных старателей в салуне?

​ — Заявка на участок... — Клайв тоже нахмурился, разглядывая координаты и сургучевый штамп регистратора. — Оригинал сертификата. Без подписи финального владельца. Кто первым доставит эту бумагу в земельное бюро округа и впишет свое имя, тот и станет хозяином земли.

​— И не просто земли, Беннетт, — Джек ткнул прокуренным ногтем в приписку в углу карты. — Здесь жила. Богатейшая серебряная жила. Парень несет в этом тубусе целое состояние. Тысяч на сто пятьдесят, если не больше...

​ Мужчины переглянулись. В тишине лазарета, разбавляемой лишь гулом печи и бредившим шепотом раненого, висела тяжелая, осязаемая угроза.

​Джек медленно сворачивал бумагу обратно, но его взгляд стал жестким и собранным, как перед боем:

​— За сотню долларов в этих краях перережут глотку и не поморщатся, а тут — серебряная жила ценой в состояние. — Он покрутил тубус в руках, разглядывая потертый штамп. — Вопрос вот в чём, Беннетт: этот парень — законный владелец заявки, или просто курьер, которому доверили довезти бумагу до бюро? А может, и вовсе выкрал ее у кого-то, кто теперь идет по его следу с оружием.

​Клайв медленно опустился на табурет, не сводя взгляда со свитка в руках Джека.

​— В любом случае, — тихо произнёс он, — тот, кто в него стрелял, знал, что везет этот человек. И либо он уже потерял эту бумагу навсегда, либо придет за ней снова.

​ Джек ничего не ответил. Он лишь молча убрал свиток обратно в тубус и бросил тяжелый взгляд на ширму, за которой спала Мари, а затем — на дверь, за которой все еще выла метель.

Буран отрежет город от всего мира — это было ясно и так. Но что, если те, кто шел по следу раненого, уже не оказались внутри этого белого кольца вместе с ним, прежде чем оно сомкнулось? Метель могла быть не только стеной, отгородившей Бордертаун от опасности. Она с таким же успехом могла запереть эту опасность внутри — вместе с ними.