Город на границе (гет)

На границе Альберты и Монтаны зима никогда не спрашивала разрешения. Она не подкрадывалась мягко, не давала времени привыкнуть — она обрушивалась сразу, тяжелым свинцовым щитом, затягивая небо от горизонта до горизонта.

Здесь, в краю чинука, небо могло за одну ночь смениться с ледяного на оттепельное и снова на ледяное — и потому жители готовились не столько к холоду, сколько к его коварству.

К полудню воздух над Бордертауном налился такой плотной, звенящей стужей, что каждый вдох обжигал легкие, оставляя на губах сухой привкус соли и хвои. Солнце, еще утром висевшее над горами бледным медяком, окончательно потонуло в мутной серой дымке. Ветер, пришедший с канадских вершин, пока еще не ревел — он лишь пробовал силы, с тихим, сухим шелестом гоняя по деревянным настилам улочек первые жесткие крупицы снега.

Но жители Бордертауна знали этот звук. В таких краях глупость и небрежность зимой стоили жизни, поэтому паники не было — была привычная, отточенная годами работа.

Городок готовился встретить буран. Вдоль главной улицы гулко и ритмично стучали топоры и молотки. Лавочники и хозяин салуна забивали окница тяжелыми дубовыми брусками, оставляя лишь узкие щели. Между домами, амбарами и колодцами уже тянулись веревки — из года в год кто-нибудь забывал их натянуть, и потом всем городом искали беднягу, что заплутал в десяти шагах от собственного крыльца.

Владельцы животных спешно заводили лошадей в крытые конюшни, набивая кормушки свежим сухим сеном и занавешивая дверные проемы плотной мешковиной — от лютого сквозняка у коней легко загорались легкие. Запах дегтя, мокрой шерсти и свежих сосновых стружек смешивался с горьковатым дымом, который валил почти из каждой печной трубы.

Мужчины охапками тащили к домам дрова, провизию и бочонки с водой — лед на реке кололи и свозили загодя, зная, что через день-другой к воде будет не подступиться. Конопатили дверные щели старыми одеялами и паклей. В салуне уже выставляли на стойку виски не для веселья, а про запас — от обморожения и просто чтобы скоротать долгие дни взаперти.

Каждый понимал: когда буран накроет степь по-настоящему, вытянутая перед лицом рука станет невидимой в белом месиве. На ближайшие четыре дня, а то и больше Бордертаун превратится в крошечный остров, отрезанный от всего остального мира. Ни карета, ни всадник, ни телеграфный курьер не пройдут сквозь эту снежную стену.

Впрочем, для тех, кто привык жить на самом краю цивилизации, в этом не было ничего нового. Настоящая жизнь просто замирала и уходила вглубь — ближе к раскаленным чугунным печкам, керосиновым лампам и горячему чаю.

* * *

В лазарете было по-особому тепло.Маленькая приграничная клиника, располагавшаяся на съезде с главной улицы, дышала порядком и чистым, сухим покоем. Запах метели сюда не проникал — здесь пахло сушеной чабрецовой травой, выстиранным льняным полотном, дубовой корой и легким, резковатым оттенком карболки. В углу ровно и сыто трещали сосновые поленья в печи, отбрасывая теплые оранжевые блики на выскобленный добела бревенчатый пол и аккуратные ряды стеклянных флаконов на аптекарских полках.

​Мари стояла у длинного деревянного стола, перебирая запасы бинтов и проверяя настойки. На ней было строгое темное платье с аккуратным крахмальным воротничком — практичное, не сковывающее движений. Она двигалась без суеты, привычными, точными движениями врача, готового к любой неожиданности.

​Капрал Клайв Беннетт как раз заканчивал проверять тяжелый засов на задней двери. Он аккуратно поправил безупречно отутюженный алый мундир, снял кожаные перчатки и повернулся к Мари:

​— Ну вот, и ставни, и дверь я проверил, задвижки держат крепко. Думать о том, что ветер сорвёт ставни, Вам точно не придется.

​— Спасибо, Клайв, — Мари подарила ему теплую, признательную улыбку, не отрываясь от раскладывания инструментов. — Без Вас я бы до вечера повозилась с этим затвором.

​В этот момент тяжелая парадная дверь клиники отворилась, впустив вместе с клубом ледяного пара и летящей снежной крупой Джека Креддока. Американский маршал вошел, на ходу сбивая снег со своей потертой кожаной куртки и сдвигая шляпу на затылок.

​— Ну и собачий же холод, — буркнул Креддок, затворяя за собой тяжелый засов и шагая прямо к раскаленной

печке. Он стащил перчатки с рук и протянул к огню огрубевшие от поводьев ладони. — На улице видимость уже шагов на десять. Накроет нас, Беннетт, дня на четыре, а то и на все пять. Бордертаун теперь сам по себе.

​— Это Северо-Западные территории, Джек, здесь удивляться нечему, — спокойно отозвался Клайв, подходя ближе. — Город готов, дрова есть, люди укрылись. Главное, чтобы никто не застрял в дороге.

​Джек гулко хмыкнул, переведя взгляд на Мари:

​ — В такую погоду только дурак или мертвец окажется на улице по доброй воле... Доктор Дюмон, Вы бы посмотрели в окно. До Вашего дома хоть и пара кварталов, но сугробы уже по колено. Если думаете идти — идите сейчас, а то потом только на ощупь.

​ Клайв тут же подхватил мысль Джека, сделав шаг ближе к Мари:

​— Джек прав, Мари. Если Вы планируете ночевать дома, я могу проводить Вас прямо сейчас. С каждой минутой ветер становится только злее.

​ Мари отложила стеклянную притертую пробку и посмотрела на мужчин. В её взгляде скользнула спокойная уверенность человека, который давно научился принимать решения самостоятельно и рассчитывать на себя.

​ — Никуда я не пойду, джентльмены, — мягко, но решительно ответила она. — У меня за ширмой есть отличная кушетка, печь растоплена, а чайник как раз закипает. В такой буран горожане обязательно будут травмироваться — кто-то обморозит пальцы, кто-то ошпарится кипятком, пока конопатит щели. Врач должен быть на месте.

​Джек внимательно посмотрел на нее, и в его обычно циничном и суровом взгляде скользнуло нечто похожее на молчаливое одобрение. Он поправил заслонку у печи, словно между прочим заметив:

​ — Ну, дело Ваше. За дрова не переживайте, я вчера сложил у вашей задней двери такой поленник, что хватит пережить хоть ледниковый период. Но шаль на плечи все-таки накиньте, Мари. От канадских окон дует, как из склепа.

​Мари встретила его взгляд с лёгкой, понимающей улыбкой:

​— Накину, Джек. Спасибо. Посидите у огня, если хотите. В такую ночь хорошая компания никому не помешает.

Джек снял шляпу, отряхнул с полей последние снежинки и опустился на табурет у печи, вытянув ноги к огню.

​ — Хорошая компания — это одно, — протянул он, глядя на пляшущее пламя. — А вот если к утру задует с гор чинук — тогда молитесь, чтобы к Вашей клинике вообще было можно подойти.

​ Мари подняла бровь, не отрываясь от флаконов:

​ — Чинук?

​— Индейцы зовут его "пожирателем снега", — Джек усмехнулся, но без насмешки, скорее с уважением бывалого человека. — Налетит теплом с гор — и за одну ночь сугробы, что по грудь коню, превращаются в талую жижу. А потом снова мороз, и всё это встаёт коркой льда толщиной в палец. Я такое видел — лошади ноги ломали на ровном месте.

— То есть буран может смениться оттепелью прямо посреди метели? — уточнил Клайв, хмурясь.

​— Может, и не раз за неделю, — кивнул Джек. — В этих краях, Беннетт, никогда не знаешь, что тебя убьёт быстрее — холод или то тепло, что придёт следом.

​Мари на мгновение замерла, глядя в окно, за которым уже ничего не было видно, кроме белого мельтешения.

​— Тогда будем надеяться, что до утра он останется просто ветром, — тихо сказала она и снова взялась за бинты.

* * *

Вечер незаметно перетек в глубокую ночь. За окнами клиники буран разыгрался в полную силу: занесенные снегом ставни глухо трещали под порывами ветра, а с гор доносился долгий, тоскливый гул, похожий на вой дикого зверя. ​Но внутри лазарета сохранялось то редкое, хрупкое чувство безопасности, которое бывает только в крепком доме посреди разбушевавшейся стихии.

​

​В основном кабинете горьковато и уютно пахло заваренным чаем с сушеными яблоками и чабрецом. На столе в пузатом керосиновом ночнике тихо пощёлкивал фитилек, отбрасывая длинные тени на бревенчатые стены.

​ Джек, откинув голову на бревенчатую стену, прикрыл глаза. Его шляпа лежала на соседнем табурете, а сам он, казалось, задремал — только чуткие, привыкшие к опасности пальцы всё так же покоились неподалеку от рукояти револьвера. Клайв сидел напротив, у самого края стола, неспешно допивая чай. Он о чем-то вполголоса беседовал с Мари — спокойно, без спешки, обмениваясь короткими фразами о городских новостях и надвигающейся снежной буре.

​ К полуночи разговор угас сам собой. Напряжение длинного дня, тепло от раскаленной печи и мерный гул метели за стеной действовали усыпляюще. Мари устало оперлась ладонями о край аптекарского стола, чуть прижмурилась и тихо вздохнула.

Переход через буран к себе домой сейчас действительно казался безумием. Она подошла к угловой кушетке, накинула на плечи тёмную вязаную шаль и уже собиралась погасить одну из ламп, чтобы прилечь и отдохнуть хотя бы пару часов.

​И в этот момент над лазаретом пронесся новый, особенно мощный порыв ветра. А сразу за ним, пробиваясь сквозь воющий гул стихии, в нижнюю часть тяжелой дубовой двери ударило что-то тяжелое.

​Глухой, отчаянный, спотыкающийся толчок. Не вежливый стук позднего гостя. А короткий, тяжелый удар — словно кто-то снаружи просто рухнул на деревянный порог, успев напоследок ткнуться кулаком в доски.

​Завеса полудремы в кабинете слетела мгновенно. Джек открыл глаза еще до того, как звук затих — его рука привычно и беззвучно легла на рукоять "Кольта". Клайв мгновенно поднялся с места, бесшумно отставив кружку и заслонив собой Мари, его взгляд в секунду стал собранным и холодным.

В дверь ударили снова — слабее, с отчаянным, замирающим скрежетом.Мари замерла у лампы, не успев опустить стеклянный колпак. В наступившей тишине лазарета слышно было только, как за окном ревет ветер, а за дверью, прямо на пороге, кто-то медленно сползает по заснеженным доскам...

Глухой, спотыкающийся толчок в нижнюю часть двери повторился — еще слабее, чем в первый раз. Завеса полудремы в кабинете слетела мгновенно. Сработал въевшийся в кровь рефлекс опытных законников: Джек Креддок бесшумно поднялся с табурета, и рукоять тяжелого Кольта привычно и мгновенно оказалась в его ладони. Он шагнул к парадной двери, но встал не прямо перед ней, а чуть сбоку, укрывшись за массивным бревенчатым косяком и подняв дуло револьвера.

Клайв действовал синхронно. Вполшага отступив назад, канадский полицейский плечом заслонил Мари, уводя ее вглубь кабинета за спину, а сам левой рукой осторожно отжал тяжелый железный засов.

Дверь отворили не настежь, а лишь слегка приоткрыли по диагонали — ровно настолько, чтобы контролировать проем и не подставить себя под возможный выстрел из ночной тьмы. В лазарет мгновенно ворвались клубы ледяного пара и вой ветра.

На заснеженном крыльце никого не было. Джек, не опуская револьвера, шагнул через порог наружу, в бушующую снежную пелену.Пригнувшись, он быстро повел стволом влево, затем вправо, окидывая взглядом занесенное снегом крыльцо и темноту за ним — если стрелявший шел следом, он мог залечь и там, в двух шагах, невидимый за стеной метели. Позади него, чуть высунувшись из-за косяка, застыл Клайв — тоже настороже, вглядываясь поверх плеча Креддока в белую мглу улицы. Ничего. Только вой ветра и слепящая снежная крупа.

Джек, не опуская револьвер, шагнул ниже, к самому краю настила. На деревянных досках прямо у порога, уткнувшись лицом в сугроб, лежал человек. Он сполз по доскам, оставшись сидеть на коленях, и едва дышал. Пальцы в рваных суконных рукавицах всё еще мертвой хваткой сжимали краешек дверного косяка.

Джек выпрямился и коротко глянул на Клайва. Тот ответил таким же взглядом — без единого слова оба поняли одно и то же: фонарь над дверью клиники был единственным светлым пятном на всю занесенную снегом улицу, единственным маяком в этой белой круговерти. Человек не набрел на клинику случайно — он шел именно на этот свет, из последних сил, зная, куда идет.

— Живой... Но едва держится, — коротко бросил Креддок.

Оценив позу и бессознательное состояние незнакомца, мужчины не стали резко дергать его. Они синхронно опустились на одно колено и аккуратно, без лишней встряски, перевернули его на спину, бережно поддерживая голову и замерзшие плечи — тело задубело от мороза, и резкое движение могло причинить лишнюю боль.

— Заносите! Быстро и осторожно! — чёткий, чеканный голос Мари прорезал вой метели. В её тоне не было и тени испуга — только профессиональная собранность. — Клайв, заприте засов!

Мужчины подхватили незнакомца под руки и ноги, действуя слаженно и бережно. Парень был тяжелым, словно налитым свинцом, его суконное пальто покрылось коркой льда, а от одежды тянуло холодом и конским потом. Засов загремел, отсекая стихию, и незнакомца аккуратно уложили на широкий операционный стол в центре кабинета. Мари уже натягивала чистый фартук, моментально завязывая тесёмки на спине.

— Джек, на верхней полке слева — таз и карболка. Налей горячей воды из чайника и разведи раствор. Клайв, ножницы на моем столике.

Мужчины знали порядок в её клинике не хуже самой хозяйки. Джек в секунду достал нужную склянку с полки, а Клайв подал массивные медицинские ножницы.

Мари точными движениями распорола заскорузлое от мороза пальто, затем жилет и пропитанную темными пятнами фланелевую рубашку. ​Под верхней одеждой, в перехват через грудь и левое плечо, оказался узкий кожаный ремень. На нем плотно висел плоский тубус из темной, затертой кожи, стянутый ремешком и запечатанный глухой сургучовой печатью. Ремень мешал добраться до рваных краев ткани.

​ — Клайв, снимите с него это, — бросила Мари, не отрываясь от осмотра.

​ Беннетт быстро расстегнул пряжку и отложил тяжелый кожаный тубус на край соседнего аптекарского стола, рядом с окровавленными ножницами.

Все трое на мгновение склонились над столом почти одновременно — Мари ближе всех, вглядываясь профессиональным взглядом, Клайв чуть сбоку, все еще придерживая плечи незнакомца, и Джек, нависший с другой стороны, щурясь в неровном свете лампы. На правом боку незнакомца, чуть ниже ребер, тёмным рваным пятном выделялась запекшаяся кровь...

— Огнестрел, — сухо констатировала Мари, слегка надавливая пальцами вокруг раны. Парень на столе едва слышно застонал, не открывая глаз. — Пуля прошла под углом, слева направо. Похоже, застряла между ребрами.

Джек склонился ниже, профессиональным взглядом маршала въедаясь в рваные края ткани:

— Стреляли сзади и наискось. Похоже, он уворачивался или уходил от погони в седле. И сделано это было недавно — от силы пару часов назад. Дольше с такой дыркой и на таком морозе не живут.

—Но как он добрался? — Клайв нахмурился. — Пешком сквозь начавшийся буран с пробитым боком? Это невозможно.

— Лошадь, — хмуро отозвался Креддок. — Скорее всего, загнал коня или подстрелили на въезде. Конь пал где-то у крайних построек, а он полз последние ярды на свет фонаря.

​— Вопросы потом, джентльмены, — отрезала Мари. Она подошла к деревянному шкафчику, где в идеальном порядке, обернутые в чистые холщовые салфетки, лежали обработанные хирургические инструменты. Взяв тонкий зонд и скальпель, она на секунду прокалила их лезвия над пламенем спиртовки — быстрый, доведенный до автоматизма жест стерилизации.

​ Она на мгновение прижала пальцы к запястью незнакомца, считая удары.

​— Пульс частит и еле нащупывается. Кровь потерял много, да еще и застыл насквозь, — бросила она отрывисто, не отрывая взгляда от раны. — Джек, темный флакон с верхней полки и тряпицу чистую. Быстро.

​Креддок безошибочно нашел на полке нужную склянку — притертую пробку, резкий сладковатый запах эфира ощутился, едва Мари откупорила флакон.

​— Немного, на тряпицу, — скомандовала она. — Больше не нужно, сердце и так на пределе. Клайв, держите его голову ровно, если начнет метаться от паров — сразу отставляем.

​ Мари поднесла смоченную тряпицу к лицу парня на несколько коротких вдохов — ровно настолько, чтобы притупить боль, не загоняя и без того слабое тело в глубокий наркоз. Тело незнакомца обмякло чуть заметнее, дыхание выровнялось, хоть и оставалось частым и поверхностным.

​ — Клайв, держите его за плечи и намертво фиксируйте руки, — велела Мари. — Эфир снимет остроту, но не всю боль. Если очнется и дёрнется от инстинкта — инструмент уйдет в печень.

Джек отступил к двери, занимая позицию у засова, так, чтобы одним взглядом видеть и дверь, и стол, и ладонь легла на рукоять «Кольта» — не сжимая её до конца, просто держа наготове.

​ В лазарете началась та суровая, тяжелая работа, где не было места ошибке. ​Мари действовала быстро и методично. Керосиновая лампа отбрасывала яркий оранжевый круг на стол. В воздухе резкий запах карболки и эфира смешался с густым, тяжелым запахом свежей крови. Мари осторожно ввела зонд в рану, нащупывая направление раневого канала. Парень на столе судорожно выгнулся, выдав глухой стон сквозь полузабытье, но Клайв удержал его, не дав сдвинуться.

​ — Задело мышцу, но пуля прошла мимо ребра, — пробормотала Мари, более себе, чем мужчинам. Пальцы её двигались уверенно, но лоб уже покрылся испариной от напряжения. — Глубже, чем думала. Держится за что-то — то ли за кость зацепилась, то ли развернулась.

​Она сменила зонд на щипцы, снова прокалив их над огнем — быстрый жест, вбитый в привычку сотнями таких же ночей.

​— Джек, воду горячую, — произнесла Мари, не отрывая взгляда от раны.

Креддок бросил быстрый взгляд на дверь и темноту за окном. Разглядеть за метелью что-либо дальше пары шагов было невозможно, а расслышать хоть что-то за ревом ветра — и подавно: если бы кто-то подходил к крыльцу прямо сейчас, скрипа шагов Джек все равно бы не различил. Это тревожило больше, чем полная тишина. Он на пару шагов отступил от засова к печи, не выпуская дверь из виду ни на секунду, плеснул кипятка в таз движением быстрым и отработанным, будто не в первый раз оказывался в этой роли, и тут же вернулся обратно к двери, снова положив ладонь на рукоять Кольта.

Секунды тянулись тяжело, вязко, как смола. Парень на столе застонал громче, тело напряглось под руками Клайва, и на мгновение показалось, что эфир перестал держать.

—Еще немного, — выдохнула Мари, углубляя щипцы на волос осторожнее. — Не дергайтесь, слышите меня? Почти вышла...

Кончики щипцов скользнули глубже, и Мари на миг замерла — пуля будто уходила от инструмента, смещаясь при каждом касании.

— Не уходи ты, — процедила она сквозь зубы, почти не разжимая губ, обращаясь то ли к пуле, то ли к самой себе.

Клайв крепче сжал плечи парня, вжимая его в стол всем весом, чувствуя, как под ладонями подрагивают напряженные мышцы.Дыхание незнакомца стало прерывистым, сквозь полуприкрытые веки блеснула узкая полоска белка — тело боролось с эфиром, выныривая из забытья на грани боли.

— Держите крепче, он приходит в себя, — быстро бросила Мари, не поднимая глаз. Лоб её блестел от испарины, прядь волос выбилась из-под чепца и прилипла к виску, но руки оставались твердыми, будто отдельными от всего остального. —Еще чуть-чуть... вот она...

Металл скрипнул о металл где-то в глубине раны. Мари замерла, чуть повернула запястье — и с сухим, звонким стуком в лоток упал деформированный кусочек свинца.Несколько долгих ударов сердца в комнате никто не двигался. Только потрескивали дрова в печи да завывал за стенами ветер.

— Вышла, — выдохнула она наконец, и впервые за все это время в её голосе прорвалась усталость. Она отступила на шаг от стола, глядя на лоток так, будто не до конца верила, что все закончилось. — Повязку с карболовой кислотой.

Клайв ослабил хватку, осторожно проверяя, не дернется ли парень снова, но тело на столе обмякло — то ли от облегчения, то ли от того, что силы для борьбы просто кончились.

— Он выживет? — тихо спросил Клайв, все еще не отпуская плеч незнакомца.

Мари не ответила сразу. Она принялась накладывать повязку, движения её были такими же точными, как в начале, хотя усталость уже читалась в каждом жесте.

— Пуля вышла чисто, заражения пока не вижу, — сказала она наконец, не отрываясь от дела. — Но он потерял слишком много крови, и мороз сделал свое. Ближайшие часы покажут больше, чем я сейчас могу сказать.

Она затянула последний узел повязки и наконец подняла взгляд на обоих мужчин:

—Посмотрим, как он перенесёт эту ночь

Несколько долгих минут никто не двигался и не произносил ни слова. Только потрескивали дрова в печи да глухо ухал ветер за ставнями. Клайв медленно разжал пальцы, отпуская плечи незнакомца, — руки затекли от напряжения, с которым он держал его все это время, и он неловко потряс кистью, разгоняя кровь.

Мари вымыла руки в тазу с остатками карболового раствора и устало провела тыльной стороной ладони по лбу, размазывая капельку пота у виска. Только сейчас, когда самое страшное осталось позади, стало заметно, как дрожат ее пальцы — не от страха, а от долгого, выматывающего напряжения, что держало все тело собранным, как струна, последний час.

— Спасибо, джентльмены. Без вас двоих я бы с этим не справилась, —

тихо произнесла она, вытирая руки чистым полотенцем.

— Да будет Вам, док, — отозвался Джек, впервые за вечер убрав ладонь с рукояти Кольта и потерев занемевшую шею.

Раненого укрыли прямо на широком деревянном столе, подстелив снизу сухую байку и бережно закутав сверху в два тяжелых шерстяных одеяла. Печь в углу раскочегарили сильнее — от раскаленного чугуна шло спасительное, сухое тепло, разгонявшее морозный дух, всё же проникавший сквозь щели деревянных ставень.

​ Около двух часов ночи незнакомец зашевелился. ​Его дыхание, до этого почти неощутимое, стало частым и рваным. Голова бессильно дернулась на валике, а пальцы с запекшейся грязью под ногтями судорожно сжались, будто всё ещё пытались удержать поводья или выскользающую рукоять оружия. Мари мгновенно оказалась рядом. Взяв с подноса керосиновую лампу, она чуть прикрутила фитиль, чтобы резкий свет не обжег глаза больного, и приложила пальцы к его запястью.

​—Он смотрит,— тихо бросил Клайв, сделав шаг от окна.

Незнакомец действительно приоткрыл веки. Взгляд его, мутный, расфокусированный и затянутый дымкой лихорадки, хаотично метался по бревенчатому потолку, останавливаясь то на резных стропилах, то на тёмном силуэте Мари. В его глазах не было осознания — только дикий, животный страх человека, который всё ещё бежит от погони сквозь ледяную степь.

​ — Эй, парень... — осторожно начал Джек, подступив ближе и нависнув над столом. — Ты меня слышишь? Кто тебя так?..

​Из ссохнувшихся, растрескавшихся губ незнакомца вырвалось лишь тяжелое, сиплое клекотание. Он попытался податься вперед, но Мари ладонью мягко, но уверенно прижала его за здоровое плечо обратно к столу:

​— Не дергайтесь. Вы в лазарете Бордертауна. Рана зашита, пуля извлечена.

​Парень едва слышно простонал,сглотнул и выдохнул сквозь зубы пару рваных, бессвязных звуков — то ли своё имя, то ли чужое,а возможно, обрывок ругательства, которое потонуло в новом порыве ветра, ударившего в крышу лазарета. Взгляд его закатился, веки снова тяжелели, и он бессильно обмяк на подушках, окончательно погружаясь в глубокое, тяжелое небытие. Мари осторожно смочила ему губы влажным уголкам холщовой салфетки.

​ — Это естественно, — тихо произнесла она, обращаясь к мужчинам и поправляя одеяло у подбородка раненого. — Эфир отходит, начинается естественная реакция на травму и переохлаждение. До утра он вряд ли скажет хоть одно связное слово. Если вообще доживет до рассвета.

​ — Доживет, — сухо отозвался Креддок, переводя взгляд с бледного лица незнакомца на кожаный тубус, так и лежавший на краю соседнего столика.

Убедившись, что дыхание раненого стало ровным, Мари устало вздохнула и сняла окровавленный фартук. Затянувшийся вечер и тяжелая операция совсем лишили ее сил. Идти к себе домой сквозь беснующийся за окном буран действительно не имело смысла, да и будь на улице хоть ясная, звёздная тишина, Мари все равно не оставила бы раненого одного в эту ночь.

​Она налила себе из пузатого чайника чашку горячего травяного отвара, достала из шкафчика небольшую галету и ушла за плотную тканевую ширму в углу кабинета, где стояла небольшая кушетка для отдыха.

​— Если его состояние изменится, сразу зовите меня, — тихо попросила она, задергивая занавесь. — До утра ему нужен полный покой и тепло.

​ — Отдыхайте, Мари. Мы здесь, — мягко отозвался Клайв.

​Когда шаги Мари затихли и за ширмой воцарилась тишина, в основном кабинете лазарета осталось лишь мерное пощелкивание дров в печи и глухой, тоскливый гул метели, бьющей в занесенные снегом ставни.

​Креддок неспешно подошел к аптекарскому столику. Его взгляд зацепился за кожаный тубус, сброшенный с плеча раненого перед операцией. Пропитанная морозом кожа успела оттаять в тепле печи, а глухая сургучовая печать на кожаном ремешке тускло поблескивала в свете керосиновой лампы. Джек протянул руку и взял тубус. Тяжелый, сработанный из добротной воловьей кожи, он ощущался неожиданно весомым. Маршал приподнял его к свету, рассматривая оттиск печати.

​ — Креддок, — спокойный, но предостерегающий голос Клайва прорезал тишину. Капрал стоял у окна, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за действиями американца.

— Лазарет находится на канадской территории. И по закону Её Величества мы не имеем права вскрывать личные вещи человека без официального ордера или его личного согласия.

​Джек едва заметно усмехнулся, не выпуская тубус из рук:

​ — Я помню географию, Беннетт. И знаю, что твоя половина улицы заканчивается ровно за той дверью. Но давай смотреть на вещи трезво: парень приполз к нам скорее всего с той стороны границы, со свежей пулей в спине.

​ Он повернул тубус, показывая Клайву затертые края и характерный штамп:

​— За простыми бродягами не устраивают охоту в буран. За время нашей работы здесь мы с тобой видовали всякое, Клайв. И если в этом тубусе лежит то, из-за чего в наш город сейчас могут прийти проблемы, я предпочитаю знать об этом заранее, а не когда к нам в дверь начнут палить из винтовок.

​Клайв молчал несколько секунд.Как канадский полицейский, он был обязан соблюдать каждую букву инструкции. Но как опытный законник, прослуживший на пограничье не один год, Беннетт прекрасно понимал рациональность слов Джека. Пограничные городки не прощали беспечности. Здесь, на стыке двух территорий, закон существовал скорее на бумаге, чем в реальности — граница была слишком удобной лазейкой для тех, кто бежал от суда по одну сторону и полагал, что с другой стороны его никто искать не станет. Крутые нравом старатели, беглые преступники, охотники за чужой удачей — Бордертаун и соседние городки повидали всякий сброд, и куда чаще, чем хотелось бы, правым оказывался не тот, кто прав по закону, а тот, кто оказывался быстрее и хитрее противника.

​ — Если там личные бумаги или деньги — мы запечатаем его обратно, — добавил Джек уже мягче, встретившись взглядом с Беннеттом.

​ Клайв медленно перевел взгляд на ширму, за которой отдыхала Мари, затем на раненого на столе, и наконец коротко, едва заметно кивнул:

​— Хорошо. Но открываем аккуратно.

​ Джек кивнул и достал из кармана складной ножик и кончиком лезвия поддел сургучовую печать. Лезвие блеснуло в свете лампы, когда он аккуратно, без резких движений, поддел им застывший сургуч — Джек работал медленно, почти бережно, будто боялся повредить то, что находилось внутри.

Печать треснула не сразу — сначала глухо хрустнула, надломившись по краю, а затем с сухим, отчетливым щелчком разломилась пополам, и половинки со стуком упали на стол. Джек аккуратно вытянул из тубуса тугой свиток плотной, пожелтевшей от сырости бумаги, перетянутый бечевой.

Клайв невольно подался ближе, вытягивая шею, чтобы лучше видеть. В печи громко треснуло полено, рассыпав сноп искр — оба мужчины на миг вздрогнули, будто звук донесся откуда-то извне, а не из угла комнаты, где горел огонь.

Развернув свиток на краю стола прямо под желтым кругом керосиновой лампы, Креддок бегло пробежал глазами по строчкам. Спустя пару секунд его пальцы сжались на краях документа чуть сильнее, а брови сошлись к переносице.

​Клайв наклонился ещё ниже, вчитываясь в каллиграфический почерк, официальные печати горного ведомства территории Монтана и чертеж-схему, отчерченную тушью внизу листа.

​— Чёрт меня дери... — тихо, почти шёпотом выдавил Джек. — Так эти слухи из предгорий... это была не брехня пьяных старателей в салуне?

​ — Заявка на участок... — Клайв тоже нахмурился, разглядывая координаты и сургучевый штамп регистратора. — Оригинал сертификата. Без подписи финального владельца. Кто первым доставит эту бумагу в земельное бюро округа и впишет свое имя, тот и станет хозяином земли.

​— И не просто земли, Беннетт, — Джек ткнул прокуренным ногтем в приписку в углу карты. — Здесь жила. Богатейшая серебряная жила. Парень несет в этом тубусе целое состояние. Тысяч на сто пятьдесят, если не больше...

​ Мужчины переглянулись. В тишине лазарета, разбавляемой лишь гулом печи и бредившим шепотом раненого, висела тяжелая, осязаемая угроза.

​Джек медленно сворачивал бумагу обратно, но его взгляд стал жестким и собранным, как перед боем:

​— За сотню долларов в этих краях перережут глотку и не поморщатся, а тут — серебряная жила ценой в состояние. — Он покрутил тубус в руках, разглядывая потертый штамп. — Вопрос вот в чём, Беннетт: этот парень — законный владелец заявки, или просто курьер, которому доверили довезти бумагу до бюро? А может, и вовсе выкрал ее у кого-то, кто теперь идет по его следу с оружием.

​Клайв медленно опустился на табурет, не сводя взгляда со свитка в руках Джека.

​— В любом случае, — тихо произнёс он, — тот, кто в него стрелял, знал, что везет этот человек. И либо он уже потерял эту бумагу навсегда, либо придет за ней снова.

​ Джек ничего не ответил. Он лишь молча убрал свиток обратно в тубус и бросил тяжелый взгляд на ширму, за которой спала Мари, а затем — на дверь, за которой все еще выла метель.

Буран отрежет город от всего мира — это было ясно и так. Но что, если те, кто шел по следу раненого, уже не оказались внутри этого белого кольца вместе с ним, прежде чем оно сомкнулось? Метель могла быть не только стеной, отгородившей Бордертаун от опасности. Она с таким же успехом могла запереть эту опасность внутри — вместе с ними.

В лазарете установилась та тяжелая, вязкая тишина, которая бывает только в эпицентре свирепого ночного бурана. Печь в углу гудела ровно и глухо, отбрасывая на бревенчатые стены красноватые отсветы. В воздухе стойко держался густой замес из запахов карболки и эфира.

Мари вышла из-за ширмы всего однажды за этот час — тихо, неслышно, в накинутой на плечи шали. Она подошла к столу, приложила пальцы к запястью незнакомца, считая частивший пульс, и проверила, не проступила ли кровь сквозь повязку.

— Дышит ровнее, — тихо сказала она, встречаясь взглядом с мужчинами. — Лихорадки нет. До утра он вряд ли придет в себя. Если что-то изменится — заметите сразу, я оставила лампу поближе к нему. Разбудите меня, если понадобится.

— Идите отдохните, Мари, — тихо сказал Клайв. — Мы с Джеком здесь, никуда не денемся.

Мари благодарно кивнула и вернулась за ширму. Мужчины какое-то время сидели молча, прислушиваясь лишь к потрескиванию дров в печи да редким порывам ветра за стенами.

Шляпа маршала так и осталась лежать на краю аптекарского столика, рядом с кожаным тубусом, а сам Креддок с привычной собранностью пересчитывал патроны — сухие, короткие щелчки металла прорезали гул печи. Клайв сидел напротив, на низком табурете у бокового окна, чуть приоткрыв ставню — ровно настолько, чтобы видеть узкую полосу двора. На коленях у него лежал короткий винчестер-карабин. Капрал методично отжимал затвор, проверяя подачу патронов.

— Двенадцать в магазине, и два десятка в кармане, — негромко произнес Беннетт, не отрывая взгляда от окна.

Джек убрал револьвер обратно в кобуру, не застегивая хлястик:

— Если те, кто пустил парню пулю в бок, дошли за ним до города, патронов нам может и не хватить, — мрачно отозвался Джек. — Нам нужны ещё стволы и люди, Беннетт. — Он помолчал, что-то обдумывая. — Может, стоит сейчас попробовать добраться до салуна? Поднять пару проверенных парней, поставить дозор у лазарета.

Клайв медленно повернул голову.

— Выйдешь за порог — через десять ярдов не увидишь своего сапога. А если те, кто идет по следу этого парня, уже в городе и следят за лазаретом — они только и ждут, чтобы кто-то из нас высунулся наружу. Подстрелят тебя в сугробе как мишень, а мне тогда придется в одиночку прикрывать и Мари, и раненого.

Джек тяжело вздохнул, оперевшись плечом о косяк.

— Мысль здравая. Разделяться сейчас — глупость.

— Или они еще не в городе, — добавил Клайв, не сводя глаз с темноты за стеклом, — или уже здесь и просто ждут, пока утихнет метель. Так или иначе, до рассвета мы все равно ничего не узнаем и никуда не дойдем. Остается только стеречь эту дверь.

Мужчины замолчали. Напряжение в комнате не спадало — но это была не паника, а суровая, выверенная готовность двух людей, для которых пограничье давно стало домом с одним неписаным законом: побеждает тот, у кого крепче нервы и суше порох.

— Отдохни, — тихо сказал Клайв, чуть приподнимая винтовку. — Я постою у окна.

— Не сплю я в такие ночи, Беннетт, — так же тихо отозвался Джек.

Но все же присел на край стола, привалился спиной к бревенчатой стене и прикрыл глаза — не по-настоящему, а вполглаза, как умеют только те, кто провел на границе не один десяток таких ночей. Рука его так и осталась лежать на рукояти Кольта.

Клайв коротко покосился на него, ничего не сказав. За годы совместной службы оба давно научились понимать друг друга без лишних слов — и в этом молчании было больше доверия, чем в любом разговоре.

Они делили опасность этой ночи на двоих — тихо, без лишних слов, вслушиваясь в каждый шорох за стенами. А за окнами дикий вой ветра постепенно переходил в редкое, тоскливое подвывание, и на востоке небо едва заметно наливалось тяжелым, свинцовым светом.

* * *

В салуне "Снежный пик" на американской стороне Бордертауна стоял густой, тяжелый угар. Сюда, спасаясь от свирепого бурана, набилась добрая половина местной перекати-поля: промерзшие старатели, лесорубы, извозчики и заезжие перекупщики скота. В воздухе висел сизый дым от дешевого табака, пахло пролитым виски, мокрой шерстью и жареной солениной.

В дальнем, самом темном углу за дубовым столиком сидели двое. В тяжелых волчьих тулупах и засаленных шляпах, надвинутых на самые глаза, они не привлекали к себе лишнего внимания. Третий из их компании вошел в салун минут на двадцать позже и намеренно отсел к стойке бармена, изображая одинокого, хмурого прохожего, греющего руки о кружку с подгоревшим кофе.

Спустя четверть часа, когда владелец салуна в очередной раз проходил мимо, протирая стакан, третий окликнул его — просто, буднично, ничем не выдавая интереса:

— Слышь, приятель... Ищу тут одного — с виду молодой, высокий, темное пальто, шел через город аккурат перед тем, как завьюжило. Не заходил случаем? Друг мой, задолжал мне, вот, переживаю, не околел ли где в этой метели.

Хозяин пожал плечами, не отрываясь от стакана:

— Народу вчера набилось — не сосчитать. Молодых полно было. А что, потерялся твой дружок?

— Да как сказать... — третий невесело усмехнулся, отхлебнув кофе. — Он выпить любит, думал, сюда заглянет, да так и не появился.

Хозяин заведения обвел взглядом помещение

— Вон, видишь сколько народу. Не приметил такого, врать не буду. — Он смахнул тряпкой пролитую каплю виски со стойки. — Если заходил, я и не заметил бы, народищу — не протолкнуться.

— Ясно... — третий немного помолчал, будто раздумывая, затем бросил на стойку монету и поднялся — с виду просто утомленный постоялец, который допил свое и отправился досыпать.

Он неспешно вышел на улицу, свернул за угол салуна и только там, оказавшись вне чужих глаз, зашагал быстрее — туда, где его уже ждали двое, под нависающим козырьком крыши, где хоть немного стихал ветер. Все трое сбились плотнее, привалившись спинами к промерзшим бревнам, — здесь, в этом закутке, метель почти не доставала, и слова можно было различить, не срываясь на крик.

— Никто его не видел, — тихо сказал третий, обхватив себя руками от холода. — Расспросил бармена аккуратно, как о старом дружке. Народу вчера набилось битком, никто ничего толком не упомнит.

— Конь его сдох у самой окраины, — так же тихо отозвался мужчина со шрамом.— Я сам смотрел утром — уже занесло по холку, но седло видать. Значит, дальше он пошел пешком. А с дыркой в боку да в такую метель далеко на своих двоих не уйдешь.

— Значит, в городе, — уверенно кивнул второй. — Вопрос только — где отлеживается.

— А если сдох где-то между сараями? — засомневался третий. — Замело — и хрен сыщешь до самой весны.

— Не сдох, — отрезал человек со шрамом. — Такие, как он, крепкие, живучие. И соображает он, что почем — если совсем плохо стало, куда потащится?

— К законникам? — предположил третий. — Сдаться?

Его собеседник качнул головой:

— С его-то прошлым? Да и с тубусом за пазухой в придачу — нет, не пойдет. Заявится к шерифу или к канадскому полицаю — а те первым делом спросят, что за сверток такой ценный он с собой таскает, да откуда у беглого при розыскном листе документ на серебряную жилу. Он не дурак, сам к законникам не сунется.

— Тогда где-то отсиделся бы, переждал, — пожал плечами второй. — Была бы у него нора, забился бы в нее и не высовывался

—Верно, была бы нора — да, отсиделся бы, — согласился человек со шрамом. — Но у него в боку дырка, а не царапина. Хочешь жить — крутиться некогда, надо, чтобы кровь остановили. А это только в одном месте в городе умеют.

— В лазарете, — тихо закончил второй.

— Я мимо проходил под утро, когда снег уже утихать начал — огонек в окне так и горел, всю ночь, ровный такой, не мигал.

Все трое переглянулись, и в этом коротком взгляде читалось одно и то же — молчаливое, твердое согласие.

— В лазарете, — повторил мужчина со шрамом уже тише, будто ставя точку. — Больше ему деваться было некуда.

Небо на востоке уже наливалось скупым, серым светом занимающегося утра, но метель, хоть и слабее прежнего, все еще мела по опустевшим улицам.

К девяти утра метель наконец выдохлась. За окнами установилась та звенящая, прозрачная тишина, которая всегда приходит на смену бурану. Мороз сковывал воздух, а свежий, глубокий снег укрыл улицы Бордертауна пушистыми сугробами, но ветер утих, и сквозь свинцовые тучи на востоке пробился слабый рассветный свет.

— Затихло вроде, — заметил Клайв, выглянув в приоткрытую ставню. — Но радоваться рано. В этих краях затишье может продержаться час, а может — весь день до вечера. Потом снова задует, и еще неизвестно, с какой силой.

Джек кивнул, не отрывая взгляда от окна, но не успел ответить — со стороны стола донесся слабый, судорожный вздох. Мари, перебиравшая на аптекарском столике склянки с настойками, тут же обернулась: раненый зашевелился. Лицо его, все еще пугающе бледное, почти восковое от потери крови, чуть тронул слабый, едва заметный проблеск румянца на скулах. Он медленно приоткрыл веки. Взгляд его, хоть и оставался затянутым мутной пеленой боли, на этот раз зафиксировался на Джеке, сидевшем на краю соседнего стола. Парень судорожно сглотнул, сохнувшие, потрескавшиеся губы едва разомкнулись:

— Тубус... — едва слышно, одним хриплым шелестом выдохнул он. — Бумаги... где они...

—Здесь, — спокойно ответил Джек. — Лежат целые. Ты в лазарете Бордертауна.

Раненый попробовал двинуться, будто силясь приподняться на локте, — но тело не послушалось, и он со сдавленным стоном бессильно осел обратно на подушку. Несколько секунд он просто хватал ртом воздух, собирая остатки сил, а затем, тяжело, с трудом подбирая слова, все же заговорил:

— Напали... на заимке... — слова давались ему с трудом, между фразами он делал долгие, мучительные паузы, ловя ртом воздух. — Грэма... убили... Я схватил тубус... На коня... Стреляли возле подъезда к городу...

— Кто напал? Сколько их? — быстро спросил Джек, наклонившись ближе.

— Трое... Наёмники... — еле слышно прошептал раненый, судорожно сжав пальцы на краю одеяла.

Грудь его тяжело и судорожно поднялась, глаза закатились он весь разом обмяк, снова проваливаясь в глубокое, беспамятное забытье.

В лазарете на пару секунд повисла тяжелая, звенящая тишина. Только гудела печь да потрескивали дрова.

Джек выпрямился, медленно выдохнул и переглянулся с Клайвом.

— Напали на заимке, — тихо повторил Креддок, потирая подбородок. — Значит, он с напарником зимовал там.

— А что вообще зимой на заимке делать? — нахмурился Клайв. — Не проще было в город на холода перебраться, переждать?

— Проще, да не всегда возможно, — Джек качнул головой. — Оставишь участок пустым на всю зиму — по весне можешь и не застать его своим. Народ на приисках так и живет: сидят на месте, лишь бы никто чужой заявку не перехватил, пока снег не сойдет. Обычное дело для этих гор.

— Целую зиму безвылазно? — с сомнением уточнил Клайв. — Ни провизии докупить, ни весточку послать?

— Отчего же, — Джек пожал плечами. — За провизией и припасами наведываются в город, если погода позволяет. Не безвылазно сидят — но заимку без присмотра надолго не бросают. Так что вполне может быть правдой — двое зимовали вместе, а тут и нагрянули.

Клайв покосился на неподвижное тело под одеялом.

— Складно звучит. Но выводы делать рано.

— Само собой, — согласился Джек. — Очнется — сам все расскажет.

—А если он сам и убил напарника? — вдруг сказал Клайв, прищурившись. — Заявка ценная. Прикончил, забрал тубус, чтобы зарегистрировать вме на себя?

Джек пришурился, взвешивая слова капрала:

— Могло быть и так. Только тогда зачем ему было гнать коня в такую погоду? Сидел бы себе тихо где-нибудь, переждал буран, а после спокойно направился прямиком в контору.

— Тоже верно, — Клайв нахмурился. — Значит, все же напали чужие.

—Да, народ на приисках живёт как на войне, — кивнул Джек. — Сегодня ты наткнулся на жилу и стал богачом, а завтра тебя весной под снегом откопали, и никто даже имени не спросит. В земельной конторе просто штампуют бумаги. Кто там в горах выжил, а кого пристрелили — чиновникам плевать, пока родственники с претензиями не приедут.

​ Клайв мрачно кивнул.

​— Тогда всё сходится.

​— Похоже на то, — откликнулся Джек. — Парень рискнул и увел эти бумаги прямо у них из-под носа. А они пошли за ним. И раз его подстрелили на самом въезде в Бордертаун, значит, эти трое точно успели добраться до города до того, как метель окончательно занесла дороги.

​— Они в городе, — констатировал Беннетт. Сделав шаг к печи, он налил в эмалированную кружку остатки горячего травяного отвара и подал Мари. — За окном просветлело. Можем ли мы позволить кому-то из нас выскочить за подмогой? Пройтись до участка, взять пару ребят?

​ — Рискованно, — Джек качнул головой. — Выйдешь на улицу — оставишь лазарет с одним защитником. Если бандиты следят за домом из-за угла, они только и ждут, пока мы разделимся. Да и паника в городе ни к чему. Пока не уверены, где имен

Креддок перевел взгляд на Мари:

​ — Док, а если нам перенести парня за ширму? Спрячем его с глаз долой. Если кто-то посторонний ткнется в дверь — у нас тут пустой лазарет.

​Мари отпила мелкими глотками горячий отвар, нахмурилась и покачала головой:

​— Ни в коем случае, Джек. Рана свежая, края едва прихвачены нитью. Любое неосторожное движение — и шов расползется, а новое кровотечение его просто добьет. Никаких переносок. Пусть лежит здесь.

​ — Значит, сидим и ждем, — подвел итог Креддок, проверяя застежку на внутреннем кармане, где лежал тубус.

* * *

В салуне утренний суматошный шум только набирал силу. Приезжие, застрявшие в городе из-за ночной метели, неохотно подтягивались к стойке за горячим кофе и сухой солониной. Трое действовали крайне осторожно. Барт и Расти спокойно допивали виски в дальнем углу, пока Дойл, тот самый со шрамом на щеке, незаметно выскользнул через задний выход салуна.

Обогнув заснеженный сарай и стараясь не оставлять глубоких следов на свежих сугробах, Дойл, пригнувшись, пробрался по узкому проходу между домами прямо к заднему двору клиники. Вокруг висела звенящая тишина. В окнах лазарета отсвечивал слабый оранжевый огонек печи.

Его рука в жесткой кожаной перчатке аккуратно легла на кованую ручку. Он медленно нажал вниз, проверяя, подастся ли засов. Ручка поддалась на полдюйма и намертво уперлась. Дверь была заперта изнутри на тяжелую дубовую задвижку.

Дойл тихо процедил сквозь зубы ругательство. Ломать дубовые доски плечом — значит поднять шум на всю улицу и выскочить прямо под стволы. Он отступил на пару шагов назад, растворяясь в тени деревянного навеса для дров.

Тем же путем, не оставляя лишних следов, он вернулся к Барту и Расти, поджидавшим его за углом соседнего амбара.

— Заперто наглухо, — коротко бросил Дойл, отряхивая снег с рукава.

— Может, в парадную сунемся? — хмыкнул Расти. — Скажем, обморозились в дороге, погреться

пустите, добрые люди?

— Ага, — невесело усмехнулся Барт. — А доктор нам сразу и лечебницу свою нараспашку откроет, и раненого напоказ выставит. Заодно чайку нальет.

— А если его там вовсе нет? — хмуро осадил обоих Дойл. — Сунемся, а окажется, что он давно окочурился где-то в сугробе за околицей. Погодим, разузнаем сперва — а уж потом решим, соваться или нет.

—Как ты собираешься разузнать, не заходя внутрь? — буркнул Расти.

​ Дойл прищурился, разглядывая занесенную снегом улицу.

​ — Метель кончилась, народ сейчас повалит на улицу — за припасами, по делам, просто языками почесать после такой ночки. Куда все первым делом пойдут? В салуне мы уже были. Остается лавка. В таких городках хозяйка лавки знает про всех больше, чем сам шериф. Там любые сплетни на виду.

​ — Лавка вон, — Барт кивнул на деревянную вывеску через дорогу. — Пошли.

​ — Не все разом, — оборвал Дойл. — Втроем в одну дверь валить — только внимание привлекать. Ты, Барт, зайди, купи табаку или спичек. А мы с Расти на улице постоим, посветимся у коновязи, будто свежим воздухом дышим.

​ Барт коротко кивнул, стряхнул снег с плеч и неспешно побрел через дорогу. Отжав примерзшую дверь, он скрылся внутри. В лавке пахло сушеными яблоками, кофейными зернами, керосином и свежей смесью табака. За стойкой хозяйка переставляла баночки со специями. Барт изобразил из себя обычного проезжего: попросил кисет дешевого табака и медленно доставал монеты из кошелька, выигрывая время и прислушиваясь.

Пока хозяйка лавки, Сесиль, отмеривала табак, в лавку вошел старый местный фермер в подшитом тулупе, тяжело топая и отряхивая валенки от снега.

​— Здорово, Сесиль, — пропыхтел он, прислоняя к стойке заснеженную лопату. — Ну и ночка была... Чуть сарай не унесло. Дай-ка мне бечевки получше да пачку соли, пока небо опять не затянуло.

​— И не говори, Грей, — качнула головой лавочница, доставая со стеллажа моток тугой бечевки. — В такую погоду только дома у печи сидеть.

​Барт медленно отсчитывал медяк за медяком, с холодной внимательностью наблюдая за суетой в лавке. Он не торопился к выходу: отсчитал монету, ронял её на полированную доску стойки, аккуратно складывал кисет, задал пару невнятных вопросов про дорогу на юг. Напряжение густело с каждой секундой — он ждал нужной зацепки, случайно оброненого слова в постороннем разговоре.

​ Фермер забрал свой товар и тут за дверью снова звякнул колокольчик, и в лавку влетел четырнадцатилетний Тоби. Мальчишка громко топал сапогами, сдувая пар с покрасневших губ, и вытащил из кармана мятый клочок бумаги:

​— Доброе утро, миссис Сесиль! Мама прислала, просила дать по списку: фунт сахара, дрожжи и свечей две штуки.

​— Ох, Тоби, заходи, заходи, — лавочница тепло улыбнулась мальчишке и принялась собирать свертки в плотную бумагу. — Слава богу, метель утихла. На, держи свой сахар. И слушай, сделай доброе дело...

​

​Сесиль достала из-под стойки небольшую ивовую корзинку, накрытую чистой полотняной салфеткой:

​— Возьми вот эту корзинку — тут свежий хлеб и крынка сливок. Отнеси доктору Дюмон в лазарет.

Если она там — отдай ей. А если нет — отнесешь тогда ей прямо домой.

​— Сделаю! — задорно откликнулся парень, подхватил корзинку и звякнул дверным колокольчиком, выбегая на улицу.

​ Барт у стойки медленно убрал оставшуюся сдачу в карман, а на его губах расползлась тень холодной ухмылки. Зачем ломать двери или лишний раз расспрашивать местных, когда ответ сам вышел из лавки? ​Он выскользнул на улицу, коротко переглянулся с Дойлом и Расти и, не спеша, сберегая дистанцию, двинулся по свежим следам мальчика...