Касаясь пустоты (джен)

Верёвка не оборвалась — это было первое, за что уцепилось сознание Дэвида в те секунды, когда мир вокруг него сжался до одной-единственной точки: натяжения в его руках.

Буря к этому часу набрала полную силу. Ветер здесь, на высоте, не был похож на тот, что бывает внизу, — это был не порыв, налетающий и стихающий, а сплошной, непрерывный поток, который давил равномерно, без пауз, будто гора решила испытать на прочность каждого, кто осмелился остаться на её склонах после наступления темноты. Снег летел уже не хлопьями и не крупой, а сплошной секущей пеленой, царапавшей открытую кожу лица, как мелкий песок.

Температура, и без того далёкая от нуля, падала с каждым часом бури — Дэвид чувствовал это не по цифрам, которых у него всё равно не было возможности проверить, а по тому, как влага на ресницах превращалась в лёд быстрее, чем он успевал моргнуть, как дыхание застывало коркой на шарфе, прикрывавшем нижнюю часть лица.

Он держал её крепко, как держал уже которую сотню метров за эту ночь, и вес на другом конце был реальным, живым весом — тем самым, знакомым весом человека, а не той страшной, внезапной лёгкостью, которая означала бы, что верёвка лопнула где-то там, в темноте. Это было единственное, что удерживало Дэвида от паники в первую секунду. Марк был там, держался за что-то... наверное...

Но что-то было не так. Дэвид почувствовал это раньше, чем успел это сформулировать: обычное натяжение, к которому он привык за десятки таких спусков, вдруг сменилось другим — тяжёлым, безвольным, будто на другом конце верёвки был уже не человек, идущий по склону, а просто груз, безжизненно повисший в пустоте.

— Марк! — крикнул он, вкладывая в этот крик весь воздух, что был в лёгких.

Он понимал — ещё до того, как крик сорвался с губ, — что это бессмысленно. При таком ветре голос не пролетит и десяти метров, а до Марка было все сорок, если не больше, да ещё и за перегибом склона, который глушил любой звук не хуже стены. Даже если Марк был там, внизу, в сознании и кричал в ответ изо всех сил — Дэвид всё равно не услышал бы ничего, кроме ветра. Разум знал это совершенно точно. Но тело не слушалось разума — оно требовало кричать, снова и снова, потому что молчать в такую секунду было почти физически невозможно.

Ветер ответил ему свистом в ушах и швырнул в лицо горсть колючего снега.

— Марк!!!

Ничего. Только вой метели, только скрип собственной обвязки, только этот чужой, неправильный вес на верёвке, который тянул вниз ровно, без единого рывка, без единого движения, — как будто человек на том конце перестал бороться, перестал двигаться, просто повис.

Дэвид попытался вспомнить маршрут, которым они спускались последний час, — не тот, знакомый западный склон, где каждый камень, каждая трещина были им уже читаны на подъёме, а этот, восточный гребень, выбранный второпях, потому что казался более пологим на карте. Пологим на карте. Он выругался про себя — там, в тепле, за месяц до восхождения, эта строчка на схеме ничего не значила, а здесь, сейчас, в кромешной темноте, она означала, что он понятия не имеет, что там, внизу, под обрывом, куда исчез Марк. Скала? Снежный склон? Ледовый сброс? Трещина ледника?

Он попробовал потянуть верёвку на себя — осторожно, потом сильнее, вложив в рывок весь остаток сил, что ещё оставались в замёрзших, ноющих плечах. Верёвка поддалась на несколько сантиметров и снова замерла, будто зацепилась за что-то — или будто вес на другом конце был слишком велик, чтобы сдвинуть его без точки опоры, без рычага, одними голыми руками на скользком, ненадёжном снегу.

— Марк, ты меня слышишь?! Дёрни верёвку, если слышишь!

Он замер, вглядываясь в темноту, ожидая хоть какого-то отклика — рывка, вибрации, чего угодно, что сказало бы ему: там, внизу, ещё есть сознание, ещё есть воля. Но верёвка в его руках оставалась мёртво неподвижной, той же самой тяжестью, тянущей вниз, без единого сигнала жизни.

Он попытался подползти к краю — туда, где, судя по направлению верёвки, обрывался склон, — но остановился через полметра. Снег здесь был другим: рыхлым, ноздреватым, оседающим под ладонями с тихим, зловещим шорохом, который Дэвид слишком хорошо знал по годам в горах. Это была снежная линза, нависающая над пустотой, — карниз, который в любую секунду мог обрушиться под собственным весом, а тем более под весом человека. Ползти дальше означало рисковать оказаться там же, где сейчас был Марк, — с той лишь разницей, что тогда уже некому будет держать верёвку с этой стороны.

Прежде чем сдвинуться с места, Дэвид воткнул ледоруб глубоко в фирн рядом с собой, вбивая его штычком до самой головки, и несколькими быстрыми движениями обмотал вокруг него верёвку — раз, другой, третий, — превращая древко ледоруба в импровизированный якорь. Это не была настоящая точка страховки, — просто способ на несколько секунд освободить руки, не отпуская при этом верёвку полностью. Трение вокруг металла держало вес, хотя и не так надёжно, как хотелось бы.

Он лёг на живот, вжимаясь в снег, и медленно, по сантиметру, продвинулся вперёд — ровно настолько, чтобы направить луч фонаря к обрыву, держа одну руку на верёвке возле ледоруба, готовый в любую секунду перехватить её, если та начнёт скользить. Свет утонул в метели, не долетев даже до края. Он видел лишь собственное дыхание, парующее в конусе света, и белую, беснующуюся пустоту дальше.

— Марк!

Крик потерялся в ветре так же, как и все предыдущие. Дэвид попытался прикинуть расстояние — сорок метров, может, чуть больше, судя по вытравленной верёвке. На такой дистанции, в такую бурю, голос не долетел бы, даже если бы Марк кричал в ответ изо всех сил. Звук просто не мог пробить эту стену ветра и снега.

Мысли метались одна быстрее другой, и ни одна не приносила облегчения. Если Марк без сознания — он ничем не может помочь себе сам, и вся тяжесть держится только на верёвке в руках Дэвида и на той ненадёжной снежной площадке, на которой он сам сейчас лежал. Если Марк в трещине — вытащить его без специального снаряжения, без второго человека наверху, без хоть какой-то точки опоры для рычага, было почти невозможной задачей. А если он попытается спускаться к обрыву сам, чтобы посмотреть, — он рискует не только сорваться в ту же пропасть, но и потерять последнюю точку страховки, которая всё ещё держала их обоих на этом склоне.

За годы в горах Дэвид повидал разное — обморожения, сорванные лавиной палатки, товарищей, которые не возвращались с маршрутов. Он знал: горы не жестоки и не милосердны, они просто равнодушны к тому, кто на них находится, и именно это равнодушие страшнее любой сознательной опасности. Здесь не было злого умысла в том, что случилось с Марком, — не было даже ошибки, за которую можно было бы кого-то винить. Была просто гора, ночь, метель и один неверный шаг в темноте, где не было видно ни зги. И теперь эта же гора, с тем же безразличием, решала, останутся ли в живых они оба, или только один, или ни один.

Снег под его локтями снова слабо просел, и Дэвид отпрянул назад, чувствуя, как по спине пробежал холод, не имеющий отношения к температуре воздуха. Площадка, на которой он лежал, была ненадёжной с самого начала — обычный фирн на крутом склоне, — но теперь, под постоянной нагрузкой чужого веса, она начинала медленно, неотвратимо сдавать.

Руки уже почти не слушались — не от холода даже, а от того долгого, беспрерывного напряжения, в котором они находились всю ночь, держа то верёвку, то ледоруб, то вес двух тел на крутом склоне. Пальцы внутри перчаток казались чужими, деревянными придатками, которые он ощущал скорее по памяти, чем по реальному чувству. Ветер тем временем не ослабевал ни на секунду — казалось, буря дошла до какого-то предела и застыла на нём, не собираясь ни усиливаться, ни стихать, просто продолжая давить с той же безжалостной силой, час за часом, будто у неё было столько же времени, сколько и у горы, — то есть вечность, в отличие от двух людей, у которых с каждой минутой оставалось всё меньше.

Он попробовал ещё раз потянуть верёвку — на этот раз изо всех сил, упираясь ногами, наваливаясь всем телом. Верёвка подалась на ладонь, может, две, и тут же снова замерла, будто наткнулась на невидимую преграду. Дэвид почувствовал, как от этого усилия что-то хрустнуло под ним в снегу — короткий, сухой звук, различимый даже сквозь вой ветра, — и в следующую секунду площадка под его коленями просела ещё на несколько сантиметров, теперь уже ощутимо, необратимо.

Он замер, боясь пошевелиться, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в горле. Если снег уйдёт сейчас — под двойным весом, его и Марка, — их обоих утянет в ту же темноту, откуда не докричаться, откуда, возможно, никто уже не выберется.

Он попытался прикинуть, сколько у него ещё времени. Не в часах — в этой ситуации часы ничего не значили, — а в чём-то другом, более осязаемом: сколько ещё выдержит снег под коленями, сколько ещё продержатся закоченевшие руки, прежде чем сами разожмутся помимо его воли. Ответа не было. Оставалось только то, что было прямо сейчас, — вес на верёвке, снег под ладонями, ветер в лицо, и та неотвратимая арифметика, которую он не хотел, но всё же был вынужден проговаривать про себя: если он продержится ещё немного, а снег не выдержит, они рухнут оба. Если он не сделает ничего, они всё равно рухнут оба, только чуть позже. Выхода, который не требовал бы чего-то ужасного, просто не существовало.

Дэвид закрыл глаза на секунду — не для того, чтобы не видеть, а чтобы хоть на мгновение остаться наедине с мыслью, которая начинала формироваться где-то на самом краю сознания, той мыслью, от которой хотелось отвернуться, но которая с каждой минутой становилась всё яснее и неотвратимее.

Он открыл глаза. Верёвка в руках была всё той же — тяжёлой, неподвижной, живой. Он ещё не знал, что будет делать. Знал только одно: снег под ним не выдержит долго.