Пандаренское чаепитие (гет)

Часть I. Вторжение кузена, или Как Чэнь Буйный Портер едва не разнёс «Тихую Пиалу»

Прошло уже две недели с того утра, когда Гром впервые улыбнулся по-настоящему. Жизнь в «Тихой Пиале» вошла в ровное, уютное русло, напоминающее спокойное течение реки Цзюнь. Мэйлин по утрам заваривала чай, Гром, если позволяло здоровье, занимался мелким ремонтом, после калитки и крыши настал черёд рассохшихся ставен и скрипучей половицы, а после обеда они сидели на веранде и смотрели, как туман играет с верхушками бамбука. Саркастическая Мэй внутри хозяйки понемногу сбавляла обороты, хотя всё ещё иногда подавала голос, особенно когда Гром случайно касался Мэйлин, передавая чашку.

Но настоящий покой, как известно, в Пандарии — штука временная. И нарушил его не вражеский набег и не природный катаклизм, а родственник. А именно — кузен Мэйлин, Чэнь Буйный Портер.

Он появился на тропе, ведущей к чайному домику, солнечным утром, когда Мэйлин как раз развешивала на просушку вымытые чайники. Сначала послышался грохот — словно кто-то волок по камням мешок с металлоломом. Потом донёсся густой, раскатистый бас, исполняющий пандаренскую застольную песню на мотив, которого в природе не существовало. Мэйлин замерла, прислушалась, и её уши медленно прижались к голове.

— Нет, — прошептала она. — Только не это. Только не сегодня.

Но было поздно. Из-за поворота, пошатываясь и пиная перед собой пустую бочку, вывернул Чэнь. Собственной персоной. Он был ещё более круглым, чем помнила Мэйлин, одетым в заляпанную чем-то бурым рубаху и необъятные штаны. На спине у него громоздился мешок, из которого торчали пучки хмеля, а в лапе он сжимал глиняную кружку, содержимое которой подозрительно дымилось.

— Сестрё-ё-ёнка! — взревел он, завидев Мэйлин, и бочка, получив финальный пинок, покатилась прямиком в кусты чайных роз. — Спасай! У меня творческий кризис, депрессия, застой и полное отсутствие вдохновения! Дай чаю! И чего-нибудь съестного! И совет! И, может, деньжат взаймы, но это потом!

Мэйлин вздохнула, прикрыла глаза, сосчитала до десяти, как учил дедушка и поняла, что не помогает. Тогда она открыла глаза и сказала:

— Чэнь, я тебя люблю, как брата, но если ты сейчас же не уберёшь свою бочку из моих роз, я заварю чай лично для тебя. Из слабительных трав. Понял?

Чэнь икнул, посмотрел на кусты, потом на сестру, и его широкая морда расплылась в виноватой улыбке:

— Мэй-Мэй, ну ты чего? Я ж с мирными намерениями. Слушай, у меня реально проблема. Я новый сорт пива варю. Ну, как варю… пытаюсь. Третья партия взорвалась. Прямо в подвале. Я теперь без бровей, а подвал без потолка.

Мэйлин окинула его взглядом и убедилась: бровей у кузена действительно не было. Вернее, они присутствовали в виде двух неровных опалённых полосок. Это немного смягчило её сердце. Но лишь немного.

— Ладно, проходи. Только тихо. У меня… гость.

— Гость? — Чэнь тут же оживился, и его ноздри затрепетали, улавливая запахи из дома. — У тебя? В «Тихой Пиале»? Да ещё и утренний гость? Мэйлин, ты ли это? Неужели моя сестрица наконец-то перестала чахнуть по этому напыщенному…

— Чэнь! — рявкнула Мэйлин так, что кусты качнулись. — Заткнись и заходи. И бочку убери.

Пока кузен, ворча, выуживал бочку из роз, Мэйлин быстро прошла в дом. Гром, как обычно, сидел у очага и полировал свой починенный тотем. Он поднял голову на шум и вопросительно повёл ухом.

— Сейчас ты познакомишься с моим кузеном, — сказала Мэйлин таким тоном, каким объявляют о приближении тайфуна. — Его зовут Чэнь. Он пивовар. Говорит много, громко и беспрерывно. Если захочешь его прибить — я пойму, но прошу, не в доме. Тут только пол вымыли.

Гром моргнул. Потом кивнул с совершенно невозмутимым видом, и Мэйлин в который раз поразилась его способности сохранять спокойствие. Она подозревала, что после пережитых ужасов один шумный пандарен был для него не более чем лёгким сквозняком.

Чэнь ввалился в дом, заполнив собой, кажется, всё пространство. Он с ходу плюхнул мешок на пол, встряхнулся, разбрызгивая капли пота и хмеля, и только потом заметил таурена. Заметил — и замер. Кружка в его лапе накренилась, из неё вытекло немного пенного.

— Ого, — выдохнул Чэнь. — Мэй, а это кто? Ты себе завела… э-э-э… рогатого телохранителя? Или это новый сорт чая, который сам приходит?

— Это Гром Камнеспин, — спокойно ответила Мэйлин, наливая кузену чай, чтобы хоть чем-то занять его рот. — Паломник. Пострадавший. Временно проживает. Ведёт себя тихо. Чинит всё, что ломается. Бери пример.

Чэнь перевёл взгляд на таурена, потом на сестру, потом снова на таурена. По его морде медленно расползалась широченная улыбка, полная догадок и намёков. Мэйлин мысленно застонала.

— Паломник, значит, — протянул Чэнь, подсаживаясь ближе. — А я-то думаю, чего это у сестрёнки глаза блестят и фартук новый. Ну-ну. А ты, значит, из степных? По рогам вижу. Камнеспин — это клан?

Гром коротко кивнул. Он уже понял, что вопросы будут сыпаться градом, и приготовился терпеть. Впрочем, в глазах его читалось скорее любопытство, чем раздражение.

— А я Чэнь, — пивовар хлопнул себя по животу. — Буйный Портер. Лучший в долине, между прочим. Варю такие сорта, что монахи с гор спускаются и нарушают обет трезвости. Только вот с последним сортом незадача. Хочу сварить «Лазурный Туман» — лёгкое, с нотками мелиссы и послевкусием летнего дождика. Но оно взрывается. Всё взрывается. Я уж и хмель менял, и воду кипятил, и медитировал над бочкой — без толку. Бабах — и всё.

Он горестно уставился в свою кружку. Повисла пауза. Мэйлин уже открыла рот, чтобы предложить очередную порцию чая, как вдруг из угла раздался хрипловатый голос Грома:

— Добавь корень лотоса.

Чэнь подпрыгнул. Мэйлин уставилась на Грома. Таурен, казалось, сам удивился, что заговорил, но продолжил, медленно подбирая слова:

— Лотос… не только для чая. В алхимии он нейтрализует бурление. Если перегрев. У нас шаманы добавляли в настойки, чтобы не взрывались при ритуалах. Белый корень, сушёный. Три щепотки на бочку.

Чэнь слушал, открыв рот. Потом медленно перевёл взгляд на Мэйлин, потом обратно на Грома. Его глаза загорелись.

— Ты… ты знаешь алхимию? — прошептал он с таким благоговением, будто перед ним сидел сам Небесный Владыка. — Ты — шаман? О, духи! Мэй, почему ты сразу не сказала, что у тебя тут такой специалист?! Да я его сейчас расцелую! Корень лотоса! Как я сам не додумался!

Он вскочил, опрокинув табурет, и ринулся к Грому с распростёртыми объятиями. Таурен инстинктивно выставил вперёд ладонь, останавливая порыв, но Чэнь уже схватил его за плечи и начал трясти, приговаривая:

— Гений! Спаситель! Я назову новый сорт в твою честь! «Рогатый Шёпот»! Или нет — «Шёпот Камнеспина»! Или «Тауренский Поцелуй»! Как тебе?

— «Рогатый Шёпот» нормально, — прохрипел Гром, пытаясь высвободиться.

Мэйлин, наблюдавшая эту сцену, уже откровенно хихикала. Саркастическая Мэй внутри неё заходилась в приступе хохота:

— Ой, не могу! «Тауренский Поцелуй»! Чэнь в своём репертуаре. Но ты посмотри на Грома — он же сейчас лопнет от смущения, бедняга.

— Чэнь, отпусти пациента, — сжалилась Мэйлин, вытирая слезинку. — Он ещё не до конца здоров. И дай ему допить чай.

Пивовар с видимой неохотой разжал объятия, но тут же плюхнулся рядом и начал засыпать Грома вопросами: какие ещё травы использовать, как правильно сушить хмель, можно ли добавить в пиво немного шаманских духов, Гром ответил, что лучше не надо, и вообще — не согласится ли уважаемый таурен стать его консультантом? Гром отвечал односложно, но без раздражения. Видно было, что шумный пандарен его скорее забавляет.

Через час, выпив три чайника чая и записав на клочке бумаги рецепт, Гром коряво вывел символ лотоса и число «три», Чэнь засобирался. Он долго тряс лапу Грома, обещал прислать бочку первого «Рогатого Шёпота» и, уже стоя на пороге, вдруг обернулся к Мэйлин:

— А ты знаешь, сестрёнка, он мне нравится. Серьёзный. Не то что этот… с нефритовыми запонками. Держись за него.

И, прежде чем Мэйлин успела запустить в него чайником, исчез за поворотом, грохоча бочкой и распевая новую песню — на сей раз о «рогатых спасителях пивоварения».

Мэйлин повернулась к Грому, который стоял в дверях и задумчиво смотрел вслед Чэню.

— Прости, — сказала она. — Он всегда такой. Но вообще-то он хороший. Просто… шумный.

— Я заметил, — ответил Гром, и в его голосе прозвучало что-то похожее на смешок. — Зато чай вкусный.

И Мэйлин вдруг поняла, что её саркастический внутренний голос тоже улыбается. Широко и довольно.

-

Часть II. Джайна Праудмур и великое чайное фиаско

Не успели утихнуть отголоски визита Чэня, как «Тихую Пиалу» посетила новый гость. На сей раз — дама. И, как выяснилось, с магическими способностями, которые совершенно не сочетались с чайной утварью.

Это случилось на закате следующего дня. Мэйлин как раз закончила перебирать партию жасминового чая и теперь сидела на веранде, вдыхая аромат вечерних цветов. Гром был в саду — он взялся за починку старой каменной ограды и, кажется, увлёкся не на шутку. Из-за кустов доносился мерный стук молотка.

По тропинке от леса поднималась фигура в длинном плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Фигура двигалась целеустремлённо, но при этом то и дело оглядывалась, словно боялась слежки. Посох в руке путника был инкрустирован синими кристаллами, и от него веяло холодом.

Мэйлин навострила уши. Её чутьё, отточенное годами одиночества, подсказывало: гость не простой. Но, памятуя о том, что чайный домик открыт для всех, кроме, пожалуй, нашествия ша, она приняла радушный вид и поднялась навстречу.

— Добрый вечер, путница! — окликнула она. — Ищете кров и горячий чай?

Фигура вздрогнула, потом медленно откинула капюшон. Под ним оказалось бледное, утончённое лицо женщины с серебристыми волосами, собранными в высокую причёску. Глаза её сияли холодной голубизной, а в уголках губ залегла горькая складка. Мэйлин мгновенно узнала её — сложно не узнать ту, чьи портреты печатают во всех газетах Азерота.

— Джайна Праудмур, — прошептала Мэйлин и тут же спохватилась: — Простите, госпожа! Я не ожидала… То есть, добро пожаловать в «Тихую Пиалу»!

Джайна слабо улыбнулась. Выглядела она смертельно уставшей.

— Прошу, без титулов. Я здесь инкогнито. Мне нужен отдых. Тишина. И, если можно, самый успокоительный чай, какой только существует в Пандарии. Политика… знаете ли… доводит.

— О, это мы можем! — оживилась Мэйлин, мысленно уже перебирая травы. — Проходите, присаживайтесь. У меня есть особый сбор: «Объятия Тишины». Ромашка, лаванда, немного мелиссы и секретный ингредиент. После него даже шадо-паны перестают медитировать и просто сидят, пуская пузыри.

Джайна кивнула и, осторожно прислонив посох к стене, устроилась за низким столиком. Мэйлин метнулась к полкам, выудила баночку с успокоительным сбором и поставила чайник. Дедушка Пар, как всегда, услужливо зафыркал. Где-то в саду мерно стучал молоток Грома — тук, тук, тук.

Чай был заварен по всем правилам: вода ровно той температуры, когда «рыбий глаз» сменяется «жемчужной нитью», настаивание три минуты, не больше. Мэйлин торжественно поднесла чайник к столу и начала разливать ароматную жидкость по пиалам. Джайна следила за её движениями с интересом, чуть склонив голову.

— У вас удивительный дом, — сказала она, беря пиалу. — Здесь пахнет покоем. Редкое качество.

— Спасибо, — Мэйлин зарделась. — Это дедушкина заслуга. И, возможно, чайного куста Пыха. Он у нас немного… живой.

— Живой? — бровь Джайны приподнялась.

— Не обращайте внимания, — отмахнулась Мэйлин. — Просто шучу. Попробуйте.

Джайна поднесла пиалу к губам и вдохнула аромат. На мгновение её лицо разгладилось, и она стала похожа на обычную уставшую женщину, а не на главу магического ордена и бывшую правительницу Терамора. Но тут случилось то, чего Мэйлин никак не ожидала.

Джайна сделала глоток, и по её телу прошла лёгкая дрожь. Видимо, вкус «Объятий Тишины» показался ей слишком тёплым, слишком расслабляющим — и её магия, привыкшая к вечному контролю, среагировала автоматически. Пальцы Джайны сжались на пиале, с губ сорвался короткий вздох — и вдруг из её ладони вырвался крошечный ледяной заряд, направленный прямиком в чайник.

Раздался громкий дзинь! и чайник взорвался ледяными осколками.

Мэйлин даже не успела вскрикнуть — её сбило с табурета, и она полетела на пол, инстинктивно прикрывая лицо лапами. Но прежде чем осколки достигли её, что-то огромное и тёплое заслонило собой весь мир. Гром, услышав шум, влетел в дом с невероятной для своих размеров скоростью, перепрыгнул через стол и прижал Мэйлин к себе спиной, принимая на свою широкую спину ледяной залп и осколки фарфора.

Наступила мёртвая тишина. Только звон последнего осколка, упавшего на циновку. Потом голос Джайны, полный ужаса:

— О, Небеса… Я… Простите! Я не хотела! Это вышло случайно!

Гром медленно развернулся, всё ещё держа Мэйлин за плечи. По его спине стекали капли ледяной воды, в шерсти застряли мелкие осколки, но сам он выглядел скорее удивлённым, чем раненым. Он оглядел Джайну, потом чайник, точнее, то, что от него осталось, потом Мэйлин, которая судорожно вцепилась в его жилет, и спросил:

— Ты цела?

Мэйлин, всё ещё не веря, что не превратилась в ледяную статую, слабо кивнула. И тут в её голове ожила Саркастическая Мэй — громко, возмущённо и с нотками истерического хохота:

— О, да вы посмотрите! Он спас тебя! От чайника! От магического, ледяного чайника! Я говорила, будет романтика? Вот она, родимая! Пиши, записывай в блокнотик: «Эпизод с героическим спасением от чайного взрыва». Золото, а не сцена!

Мэйлин тряхнула головой, пытаясь отогнать внутреннее хихиканье, и перевела взгляд на Джайну. Та стояла бледная, сжав посох до побелевших костяшек.

— Я возмещу, — быстро заговорила она. — Я всё возмещу! У меня есть артефакт, он может подогревать любую жидкость без огня. Я оставлю его вам. И ещё денег. И извинения. Тысячу извинений!

— Да ладно уж, — махнула лапой Мэйлин, всё ещё лёжа на полу. — Чайник был старый. Я всё равно хотела купить новый. А этот, признаться, был с трещиной. Вы просто… ускорили процесс.

— Я настаиваю, — твёрдо сказала Джайна и, порывшись в складках мантии, извлекла маленький серебряный амулет в виде чайника. — Вот. Приложите его к любому сосуду — и вода в нём всегда будет той температуры, какую пожелаете. Для чайного мастера — вещь незаменимая.

Мэйлин приняла амулет и тут же приложила к другому чайнику, благо запасной стоял тут же, на полке. Чайник тихо загудел и начал испускать пар — ровно той температуры, что надо. Саркастическая Мэй присвистнула.

— Ну, тогда мир, — улыбнулась Мэйлин. — И давайте всё-таки попьём чаю. У меня есть ещё один заварник. И новый сорт, который не взрывается. Гарантирую.

Джайна облегчённо выдохнула и даже улыбнулась. Вечер продолжился, и на сей раз обошлось без происшествий. Гром, удостоверившись, что опасность миновала, тихонько вышел во двор — отряхивать шерсть от осколков. А Мэйлин ловила на себе его взгляды через окно и думала, что, кажется, только что стала свидетельницей самого громкого признания в чувствах — без единого слова.

-

Часть III. Лес, светлячки и искусство собирать грибы

Прошло ещё несколько дней. Амулет Джайны работал безупречно, и Мэйлин теперь раздумывала, не заварить ли чай прямо в ведре — эксперимент ради. Гром же, получив очередную порцию комплиментов от Чэня, тот прислал с оказией бочонок «Рогатого Шёпота» — невзрывающегося!, казалось, начал привыкать к мысли, что его присутствие здесь не просто терпят, а ценят.

В одно прекрасное утро Мэйлин объявила:

— Так, рогатый. У нас почти закончились грибы сянгу. А без них лапша — не лапша. Идём в Нефритовый лес. Заодно проветришься, а то ты уже все половицы в доме перебрал по три раза.

Гром согласно кивнул. Ему и самому хотелось размять ноги, да и Нефритовый лес он видел только издалека, с веранды. Мэйлин собрала корзинку, прихватила пару рисовых лепёшек и флягу с чаем — и они двинулись по тропе, ведущей вверх, к тенистым зарослям.

Нефритовый лес встретил их прохладой и густым, влажным запахом мха. Солнце пробивалось сквозь листву редкими золотыми колоннами, и в этих лучах плясала пыльца. Бамбук здесь рос вперемешку с огромными папоротниками, а под ногами мягко пружинил ковёр из опавших листьев. Где-то высоко перекликались птицы с ярким оперением, а из чащи доносилось мелодичное журчание невидимого ручья.

Мэйлин шла впереди, ловко лавируя между корней. Гром следовал за ней, то и дело замирая и разглядывая местную флору. В степях такого не было — там всё было просто и открыто, а здесь каждый шаг открывал новое чудо. Вот гигантский цветок с лепестками, похожими на шёлк. Вот дерево, обвитое лианами, с которых свисают светящиеся ягоды. А вот, прямо на уровне глаз — паутина, в центре которой сидел паук с золотым узором на спинке.

— Красиво, — выдохнул Гром.

— А то! — гордо отозвалась Мэйлин. — Это наш главный заповедник. Тут даже ша редко появляются — природа не пускает. А вот и грибы! Смотри!

Она присела на корточки у замшелого пня и начала аккуратно срезать толстоногие коричневые грибы с широкими шляпками. Гром пристроился рядом и тоже принялся за работу. Его большие пальцы ловко справлялись с хрупкими грибами, и Мэйлин поймала себя на том, что с удовольствием наблюдает за ним.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — Цзян никогда не ходил со мной за грибами. Говорил, что это занятие для крестьянок и поварят. А сам потом уплетал лапшу за обе щёки, паразит.

— Дурак, — лаконично прокомментировал Гром, и Мэйлин чуть не выронила нож от неожиданности. Потом рассмеялась — легко, звонко:

— Вот именно! Дурак! Жаль, я этого раньше не понимала.

Они продолжили сбор, и постепенно их разговор перетёк в непринуждённое русло. Мэйлин рассказывала о том, какие грибы съедобны, а какими только краску для ткани делают. Гром в ответ делился степными рецептами: похлёбка из бизона с кореньями, лепёшки на камнях. Выяснилось, что он неплохо готовит, просто по-своему, по-походному.

— Может, как-нибудь приготовишь свою похлёбку? — предложила Мэйлин. — У меня как раз есть кусок говядины. Сравним кулинарные традиции.

— Я умею только на костре, — предупредил Гром.

— Ну так костёр во дворе мы разведём! — Мэйлин хлопнула в ладоши. — Вообще, отличная идея! Устроим вечер тауренской кухни! Чэнь, правда, опять припрётся, как узнает… Но ничего, переживём.

Они засмеялись. И в этот момент Мэйлин заметила, что начинает темнеть. То есть не вечереть, а именно темнеть — в кронах деревьев сгущались сумерки, хотя до заката было ещё далеко. Она подняла голову и ахнула.

С ветвей бамбука свисали тысячи, десятки тысяч крошечных огоньков. Светлячки. Они зажглись все разом, словно кто-то зажёг гирлянду, и теперь лес превратился в волшебную пещеру, полную живых звёзд. Светлячки кружили медленно, вальсируя, и их отражения плясали в лужицах на земле.

— Ого, — только и смог вымолвить Гром. Он стоял, запрокинув голову, и в его глазах плясали искорки. Шрам на щеке в этом освещении казался серебряным, а рога — отлитыми из тёмного нефрита. Мэйлин засмотрелась на него и даже забыла, что собиралась сказать какую-то колкость про «всего лишь жуков».

— Это светлячки, — прошептала она наконец. — Каждый год, перед сезоном дождей, они устраивают такие танцы. Дедушка говорил, что они разносят души предков на крыльях. Красиво, да?

— Очень, — ответил Гром и неожиданно добавил: — Как ты.

Мэйлин поперхнулась воздухом. Саркастическая Мэй внутри неё подавилась чаем. В лесу повисла звенящая тишина, нарушаемая только тихим жужжанием светлячков.

— Ты… это… — Мэйлин пыталась подобрать слова, но губы не слушались. — Ты вообще соображаешь, что говоришь? Или это от недосыпа?

— Я не сплю уже несколько ночей, — признался Гром. — Думаю.

— О чём? — выдохнула Мэйлин.

— О том, что я не хочу уходить.

И он посмотрел на неё тем самым взглядом — открытым, беззащитным, полным надежды и страха одновременно. И Мэйлин вдруг поняла, что все её внутренние стены, все эти «он уйдёт», «они все уходят», «не смей привязываться» — рухнули в один миг, как подточенный водой утёс.

Она шагнула к нему — маленькая пандаренка с корзинкой грибов — и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его в нос. В мокрый, прохладный нос с белой отметиной. А потом быстро отстранилась и сделала вид, что поправляет причёску.

— Это случайно, — буркнула она. — Там была… мошка. На носу.

Гром моргнул. Потом его губы медленно расползлись в улыбке — той самой, от которой у Мэйлин всегда подкашивались колени. И он ответил:

— Угу. Мошка. Конечно.

И они пошли обратно, к дому, и светлячки провожали их, танцуя над тропой.

-

Часть IV. Лапша, мука и первое «случайное» объятие

Возвращение домой вышло триумфальным: с полной корзиной грибов, раскрасневшимися щеками и странным, невысказанным до конца ощущением, что между ними только что произошло нечто важное. Мэйлин деловито высыпала грибы на стол и скомандовала:

— Будем готовить лапшу. Настоящую, ручную. Я покажу, как замешивать тесто. Это целая наука, между прочим. Цзян считал, что мужчина не должен возиться с мукой, но я считаю иначе. Ты как? Не боишься испачкаться?

— Я не Цзян, — просто ответил Гром, закатывая рукава, вернее, подтягивая ремешки на жилете.

Мэйлин одобрительно хмыкнула. Она достала большую глиняную миску, муку, яйца, воду, соль и принялась колдовать. Гром стоял рядом, наблюдая, как её ловкие лапы смешивают ингредиенты, превращая рассыпчатую муку в упругое, гладкое тесто. Пахло свежестью, чуть-чуть дрожжами, и от этого запаха в доме становилось ещё уютнее.

— Теперь месить, — объявила Мэйлин, переворачивая ком теста на посыпанную мукой доску. — Главное — вложить силу, но не злость. Тесто чувствует настроение. Если месить с любовью, лапша будет нежной. Если с раздражением — резиновой. Давай, попробуй.

Гром неуверенно положил ладони на тесто. Его огромные лапищи смотрелись немного комично рядом с аккуратными лапками Мэйлин, но он старался. Начал мять тесто, и то послушно подавалось. Мэйлин подошла сзади, поправила его пальцы:

— Вот так, круговыми движениями. Надавливай сильнее, не бойся.

Её прикосновение было лёгким, как крыло светлячка, но Гром вздрогнул. Мэйлин поспешно убрала руку и, чтобы скрыть смущение, принялась сыпать муку на доску. Внезапно часть муки взметнулась облаком и осела на шерсти Грома — на ушах, на носу, на бровях. Он стал похож на привидение, и Мэйлин, взглянув на него, прыснула.

— Ой, прости! — захихикала она, пытаясь смахнуть муку с его морды. Но мука размазывалась, и таурен становился всё белее. — Ты прямо… как дух предков, честное слово!

Гром тоже начал смеяться — низким, рокочущим смехом, который шёл откуда-то из глубины груди. Он попытался отряхнуться, но только поднял новое облако, и теперь уже Мэйлин оказалась вся в муке. Они стояли друг напротив друга, белые, как снежные барсы, и хохотали до слёз.

— Ладно, хватит, — выдохнула Мэйлин, утирая глаза. — Давай я тебя отряхну.

Она потянулась к нему и вдруг замерла. Её ладони легли на его грудь. Гром перестал смеяться. Его глаза потемнели, а руки, до того беспомощно висевшие вдоль тела, медленно поднялись и обняли её — осторожно, словно она была хрупкой фарфоровой чашкой.

Мэйлин не дышала. Сердце стучало где-то в горле. Саркастическая Мэй орала что-то про «Сделай что-нибудь!», но настоящая Мэйлин и без того знала, что надо делать. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его. Уже не в нос — в губы. Быстро, невесомо, но этот поцелуй сказал больше, чем тысяча слов.

Когда она отстранилась, Гром выглядел так, будто его ударили молнией. Потом он медленно, очень медленно улыбнулся и прошептал:

— Лапша подождёт.

— Определённо, — согласилась Мэйлин, и они снова поцеловались, теперь уже по-настоящему, забыв и про муку, и про тесто, и про всё на свете.

-

Часть V. Тралл, тишина и мудрость, завернутая в чайный лист

Слухи о том, что в «Тихой Пиале» можно найти не только чай, но и душевный покой, распространяются быстро. После визита Джайны Мэйлин уже ничему не удивлялась, но когда на пороге её домика возник Тралл, бывший вождь Орды, она всё-таки на мгновение потеряла дар речи.

Это случилось тёплым вечером, через несколько дней после «мучного инцидента». Гром и Мэйлин сидели на веранде, пили чай и смотрели, как закат окрашивает облака в розовый и золотой. По тропинке медленно поднимался орк. Очень большой орк. В простой дорожной одежде, без доспехов, без свиты, только с посохом в руке.

— Добрый вечер, — произнёс он низким, спокойным голосом. — Я слышал, здесь можно выпить чаю в тишине. Это правда?

Мэйлин сглотнула. Гром рядом с ней чуть выпрямился, и его уши встали торчком — он узнал гостя, но молчал.

— Ч-чистая правда, — выдавила Мэйлин. — Проходите, садитесь. Чаю? Какой предпочитаете?

— Любой. Лишь бы без суеты.

Тралл тяжело опустился на скамью, положил посох на колени и устремил взгляд на долину. Мэйлин метнулась в дом и заварила большой чайник шу пуэра — землистого, густого, который пандарены называют «чай долгих разговоров». Вернувшись, она разлила напиток по трём пиалам и села на своё место, рядом с Громом.

Наступила тишина. Тралл пил чай, глядя вдаль. Гром молчал, держа пиалу обеими лапами. Мэйлин тоже молчала, но про себя думала: «У меня тут филиал молчаливых шаманов, что ли? Они сейчас начнут общаться телепатически, а я буду сидеть как дура».

Саркастическая Мэй внутри хмыкнула: «А ты как хотела? Это тебе не Чэнь. Тут элита. Терпи».

Прошло минут десять. Солнце почти село, и над горами зажглись первые звёзды. Вдруг Тралл заговорил:

— Иногда дом — это не место, а тот, с кем пьёшь чай.

Мэйлин вздрогнула. Она не ожидала, что легендарный орк выдаст что-то настолько… в точку. Она покосилась на Грома, тот сидел с совершенно непроницаемым лицом, но уши его слегка порозовели.

— Вы правы, — тихо ответила Мэйлин. — Я только недавно это поняла.

Тралл перевёл взгляд на неё, потом на Грома, и в его глазах мелькнуло понимание. Он кивнул:

— Тогда берегите это. Мир полон битв, но тишина у очага стоит сотни побед.

Он допил чай, поднялся и, коротко поклонившись, ушёл обратно в сумерки, так же неспешно, как и пришёл. Мэйлин и Гром остались на веранде.

— Знаешь, — сказала Мэйлин, глядя вслед орку, — кажется, нас только что благословил сам Тралл. Я чувствую себя героиней какого-то эпоса.

— Ты и есть героиня, — спокойно ответил Гром.

И Мэйлин, вместо того чтобы отшутиться, просто прижалась к его плечу. Так они и сидели, пока звёзды не высыпали сплошным ковром, а чайник не остыл окончательно.

-

Часть VI. Вывеска «Дом» и маленькая чёрточка

На следующее утро Гром закончил вывеску. Он работал над ней уже несколько дней, с тех пор как Мэйлин поправила ту самую недостающую черту. Теперь он вырезал иероглиф на толстой деревянной доске, покрыл лаком и закрепил над входом в «Тихую Пиалу».

Мэйлин вышла посмотреть и замерла. Вывеска сияла: тёмное дерево, золотистые иероглифы, по краям — резной орнамент из чайных листьев и маленьких рогов, Гром, оказывается, так замаскировал автограф. Внизу, под основным иероглифом «Дом», он добавил крохотную, едва заметную приписку по-тауренски.

— Что там написано? — спросила Мэйлин, прищуриваясь.

— «И тот, кто ждёт», — перевёл Гром, чуть смущаясь. — Так говорят у нас. Дом — это не стены. Это тот, кто ждёт тебя у очага.

Мэйлин перевела взгляд на него, потом на вывеску, потом снова на него. Глаза её подозрительно заблестели.

— Ты… ты, оказывается, романтик, Камнеспин, — сказала она и шмыгнула носом. — Я думала, ты только молотком машешь.

— Я много чего умею, — серьёзно ответил Гром. — Просто раньше не для кого было.

И Мэйлин, не выдержав, обняла его. Прямо посреди двора, под новой вывеской, пока Пых на подоконнике одобрительно шевелил листьями, а Дедушка Пар в доме выпустил пар — словно аплодировал.